Часть 5. Цусима. Когда тонет корабль.

03.06. Ровно в десять вечера я выскользнула из палаты. МТД наконец-то уснула, но далось мне это тяжело. Спина гудела, лопатки ныли, требуя одного: упасть в свежие простыни, закрыть глаза и слушать далекие гудки электричек, перешептывание ветра и засыпающую Каму. Но я не могла. Мне было жизненно необходимо вылить все это на бумагу. Бумага — единственный свидетель, который не отворачивается и не задает глупых вопросов. Злокачественный нейролептический синдром накрыл Машу во время полдника. Я видела, как изгибается ее шея — голова неестественно клонилась к левому плечу, тело било судорогами. Когда мимо столовой проходила Татьяна Юрьевна, я подала ей знак через стекло. Но дежурного врача пришлось ждать еще пятнадцать минут, и он смотрел на бьющуюся в конвульсиях девочку как на пустое место. Обычный вторник, штатная поломка механизма. По сути, кроме нас с Аленой и Татьяны Юрьевны, всем было глубоко наплевать. Алена, сама недавно пережившая подобное, рассказывала: это как предсмертные судороги, когда ты не можешь даже глотнуть слюну и захлебываешься собственной болью. Я сидела у изголовья койки, сжимая тонкие пальцы МТД, и нашептывала ей: «Дыши медленно. Сосредоточься на моей руке». Шею вывернуло так, что она не могла даже коснуться подушки. Мы ждали укол феназепама, как единственного спасения. А рядом, на соседней койке, Трибель, эта рыжая пизда, ныла, что она жирная. Ей было насрать на Машу. В тот момент я поняла, что в дурке эмпатия — это роскошь, которую большинство позволить себе не может. Я пела ей «Спят усталые игрушки», пока феназепам наконец не разжал ее челюсть. Татьяна Юрьевна позже выдала нам глицин — единственное, что было под рукой. Больше помочь было нечем. 04.06. Сегодня я простилась с Татьяной Юрьевной. За окном прогудела электричка, увозя единственного человека, который в этом месте смотрел на нас не как на биологический мусор. Я пыталась убедить врача МТД сменить ей схему. Злокачественный синдром — это не шутки, это риск смерти. Но Наталья Викторовна лишь отмахнулась: «Дозы маленькие, детские». Мне повышают кветиапин в пять раз, Маше дают «детские» дозы — и мы обе превращаемся в овощей. Сейчас я читаю «Цусиму» Новикова. Про войну, про обреченность, про то, как люди на тонущих кораблях пытались сохранить достоинство. «Мы были молоды и буйны сердцем. Казалось, что никакие темные силы не заглушат нашего пламенного порыва в грядущее. И мы давали друг другу клятву, что будем бороться за свободу до конца». Друзья, знающие о моих попытках в творчество, советуют продолжать: «Больше пиши! Опиши всю нашу жизнь, все наши страдания. Пусть все знают». Что, если я действительно смогу оставить после себя не изъеденный червями труп, а пару книг в бумажном переплете? Книг, стоящих на полке у близких, как память? «Учись хорошенько слушать, ибо это полезнее, чем хорошо говорить». Единственное правило Банной Горы. Здесь за тобой постоянно следят, тебя подозревают, тебя препарируют. «Я так ко всему привык, что перестал чувствовать оскорбления». Похоже, я начинаю привыкать. Завтра снова комиссия. Я судорожно перепрятала свой блокнот. Снова эта тревога — липкая, холодная, — что записи найдут, вынут и сожгут, как когда-то у Новикова на «Цусиме». Но я буду писать. Даже если корабль внутри меня потонул.