Часть 6. Не брызгайся

11–13 июня. Градус кипения и сигаретный дым К середине июня жара начала плавиться. Небо затянулось свинцом, и к обеду на Банную Гору наконец-то обрушилась ливневая завеса. Мы с девчонками сидели у окна в палате и ловили редкие прохладные капли, попадавшие на кожу — радовались им с каким-то детским, благовейным придыханием. Правда, на коротком перекуре ливневая свежесть мгновенно испарилась, смешавшись с удушливым запахом химии, которой на днях травили клещей во дворе. Реальность трещала по швам. Сначала Маша в каком-то порыве вдребезги разбила мой телефон. Я, к собственному удивлению, отреагировала на это абсолютно ровно — внутри выгорели предохранители. Потом новенькая Лена четыре раза подряд судорожно хватала мой многострадальный аппарат, пытаясь дозвониться сыну. Не дозвонилась. Я вышагивала по длинному коридору туда-обратно, созваниваясь с мамой, пока остальное отделение на прогулке курило в каких-то нелепых, смешных шапочках. Разговор с мамой предсказуемо превратился в персональный ад. Мы обсуждали выписку: — Да мне уже ничего не надо, — почти умоляла я в трубку. — Я думаю только о выписке, мне здесь хреново. — Наталья Викторовна видит по тебе, что ты раздражена, — доносился из трубки спокойный, чужой голос. — Тебе надо вылечиться, Юля. Это не навсегда. Ты была в слишком плохом состоянии. Блять. Еще хоть один раз кто-то скажет мне фразу «это не навсегда», и я сверну себе шею. Мама искренне считала, что я «слишком резко реагирую на всякую ерунду».  Она даже близко не представляла, насколько я на самом деле спокойна по сравнению с тем, как я могла бы реагировать на местных долбаёбок. Некоторым из них мне хотелось просто методично сломать еблище коленом. Для чего меня накачивают таблетками? Для чего меня швыряли на вязки и кололи галаперидол в промышленных дозах? Я и так уже до пизды спокойна. Идите вы все нахуй. Мама довела меня до слез в первые же двадцать минут разговора. Я пыталась вывалить на нее ужасы этой больницы, свои страхи, глухое ощущение, что на воле меня никто не ждет, кричала о желании увидеться с друзьями, уехать в Екатеринбург. В ответ прилетело холодное: «Все будет хорошо, ты поедешь на море. И вообще, у тебя нет друзей. Ну, кроме Марины».  Это вымораживало настолько, что горло перехватило. Ладно, она хотя бы извинилась потом. Но я настояла на своем: подруги из Екб — мои близкие люди. Они вытаскивали меня, пока я два года заживо гнила в своей депрессии. Татьяна Юрьевна снова видела мои слезы. Пока я ревела после разговора с мамой, она искала меня по отделению, спрашивала у МТД. Зашла в палату, молча встала рядом — у самого окна, вглядываясь в серую пелену дождя. — Выписку обсуждали? — тихо спросила она. — Какие у вас с мамой вообще отношения? Теплые, любящие? Я криво пошутила про «американские горки», и ТЮ ушла. Спасла только переписка с Мариной — пульс медленно пришел в норму. Вечером на прогулке снова собиралась гроза. Ветер путался в волосах, соски встали от внезапного холода, а девки вокруг истерически хохотали, шутя про Бабу Ягу и Мэри Поппинс. Я смотрела на эти синие, грозовые тучи и думала только об одном: как написать фанфик о Татьяне Юрьевне. В голове — абсолютное одиночество в толпе. Люди вокруг — вообще не моего плана. Пытаюсь вспомнить, что происходило со мной с 13 по 25 мая, когда я лежала в 11-м отделении, и понимаю: там черная дыра. Плотная амнезия. Ничего не помню. Сидя вечером на перилах, я мрачно шутила с Алиной про безопасность, побеги и прутики в окнах: «Я, получаются, этим сухим крекером себе вены вскрою». Смеялись. Нормальная девчонка. 14–16 июня. Психолог в Kappa и бред Джокера Выходные превратились в коматоз. Я бродила по этажу сонная как мразь, сигареты стремительно заканчивались. Новая смена была полной хуетой — особенно из-за санитарки Зинаиды Антоновны, которая бдила за каждым шагом. Пространство палаты окончательно превратилось в сумасшедший дом внутри сумасшедшего дома. Наташа Монах последние три дня окончательно сошла с ума. Она часами, безвылазно сидела в туалете, гадила и исступленно молилась на кафельный пол. Мы были в глубоком ахуе. Сначала Наташа бредила про Арабские Эмираты и про то, как спасла жизнь какому-то Александру с помощью массажа. К воскресенью концепция поменялась: теперь она на полном серьезе утверждала, что она — падший ангел, то есть демон, и одновременно... Джокер. МТД после этого снились полная дичь: день рождения Джокера с китайскими мальчиками, которые передвигались как обезьяны на двух руках, и их скармливали какому-то монстру в химическом растворе.  Атмосфера накалялась до предела. В понедельник меня наконец-то повели к психологу. Я была внутренне готова потратить четыре часа на дебильные тесты, зашла в кабинет и замерла. За столом сидел лысый мужичок в белом поло Kappa, поверх которого был небрежно накинут казенный халат. Мне повезло. Он оказался приятным дядькой с нормальным чувством юмора и не стал мучить меня бесконечным опросником MMPI на 570 вопросов. Вместо этого он вытащил на свет характеристику, которую для больницы написала моя мама. Психолог пробежал по ней глазами и усмехнулся: — Ну, про детские годы тут ничего нового. Ваша мама вместо медицинской характеристики написала целый роман. Мы начали разбирать этот «роман», и меня словно окатило ледяной водой. Из текста мамы четко прослеживалось одно: она всегда ставит себя в абсолютный центр вселенной, вокруг которого обязано вращаться всё. Везде жирный акцент на том, что сделала она: «Я вышла на работу, когда Юле было шесть месяцев». Психолог тонко подметил, как мама методично «унижала мужика» — моего отца — за то, что тот зарабатывал меньше нее. Вытащил наружу ее теплое воспоминание о нашей поездке в Турцию, когда мне было два года — воспоминание, которым она теперь ювелирно манипулировала, чтобы вызывать у меня чувство вины. — Когда вы поймете истинную суть этого механизма, — спокойно сказал мне мужчина в поло Kappa, — ваш прогресс пойдет очень сильно. На следующий день он дал мне специальный опросник для биполярного расстройства — на смену настроения, либидо и энергии. А потом, после двадцатиминутного консилиума, врач Игорь Анатольевич с абсолютно равнодушным видом вынес вердикт, от которого меня внутри просто парализовало яростью: — Смешанное расстройство личности. Личностное, блять, расстройство. Они серьезно? Девятнадцатого июня Галина Алексеевна и Татьяна Юрьевна официально вписали это клеймо в мою карту. Я смотрела на них и едва сдерживалась, чтобы не разнести этот кабинет. До этой гребаной дурки восемь — восемь! — квалифицированных психиатров в один голос подтвердили мне БАР. Два врача после выписки скажут то же самое. Мой диагноз — биполярное аффективное расстройство, я знала это наверняка, я жила с этим. Но здешним коновалам было плевать на анамнез. Им нужно было подогнать мою маниакальную фазу под свою удобную привычную схему. Меня накачивали тоннами нейролептиков от несуществующего диагноза, меня уверяли, что я «неправильно реагирую», меня просто стирали как личность. Это заключение было плевком в лицо. Система оказалась не просто жестокой — она была слепой и тупой. Штамп поставлен. Получите, распишитесь в собственном бессилии перед государственной машиной психиатрии. 21–27 июня. Курилка «Рабов Москвы» и побег в «Медузу» Двадцать первого июня я выкуривала последнюю сигарету из своей пачки после обеда. Компания подобралась колоритная: Лена из ГорТранса, Ольга Морщинина и Иришка Микова — прожженные жизнью женщины. С нами была санитарка Людочка Владимировна — та самая, которая смешно закалывала челку заколками, яростно запрещала нам материться и вечно висела на телефоне с очередным мужиком, припоминая бывшему его огрехи. Выглядела Людочка так, будто неделю не вылезала из жесткого запоя, я отлично помнила ее смену с фингалом под глазом. Но сегодня она была милейшим человеком — делилась сигаретами и откровенничала с нами, как с подружками на кухне. Разговор зашел об интиме. Бабы начали подсчитывать убытки. Затягиваясь, Лена из ГорТранса авторитетно заявила: поступила четвертого июня, но секса у нее не было гораздо дольше.  — Два года без интима, — вздохнула Иришка Микова справа от меня. — Двадцать два дня, — подвела итог Людочка, поправляя заколку. — Попроси уже тоже у нее сигарету, — толкнула меня в бок Лена, кивая на санитарку. — Я стесняюся, — честно буркнула я. — Люда у нас сегодня добрая! — Ой, не чересчур ли? — прыснула Иришка. Я метнула на Людочку взгляд испуганной лани, и та с царского плеча раскрыла передо мной пачку LD с пурпурной кнопкой. Жизнь налаживалась. Чуть позже тетя Лена вернула мне долг — пачку Парламента. Занавес. Двадцать третье июня началось с театральной драмы. Пигалева — мы называли ее «Колобок» или «Елена Неизвестная» (последний псевдоним она сама себе придумала, без комментариев) — устроила в коридоре настоящий детский сад, хотя вообще-то работала воспитателем. У нее случилась истерика из-за какого-то рисунка, она сцепилась с Ульяной, порвала бумагу в клочья, рыдала, кричала, а через минуту — как по щелчку — нацепила на лицо маску невозмутимости и начала делать вид, будто ничего не произошло. Пигалева была отдельным видом искусства: откровенно неприятная личность, грязная воровка, которую в отделении не любил никто. У нее была фирменная стратегия: она постоянно порывалась курить, демонстративно брала в руки зажигалку и с выражением мученицы ждала, что кто-нибудь из проходящих мимо угостит ее сигаретой.  В итоге каждый раз этот номер проваливался, и Пигалева оставалась стоять в коридоре как соляной столп — с немой претензией к миру. Наблюдать за этим балаганом было и противно, и смешно. В месте, где у людей по-настоящему едет крыша, такие мелкие, пакостные интриги выглядели как плохая комедия. Мне хотелось держаться от нее подальше, но в четырех стенах Банной Горы ты всегда оказываешься в эпицентре чужого маразма, хочешь ты того или нет. Вообще в отделении обитало две Лены. Лена Пигалева, — подобие человека. И Лена Кузнецова, — та, что из Гортранса. Она относилась ко мне почти с материнской нежностью, и я, привыкшая к холоду Банной Горы, невольно тянулась к ней, когда она гладила меня по голове и называла своей «кошечкой». Пачка Парламента, которую она мне молча протянула как-то вечером — была для меня почти что рыцарским жестом. Особенно в месте, где каждый привык только отнимать. На фоне мелочной завистливой Пигалевой, эта Лена казалась чуть ли не единственным человеком, сохранившим здесь достоинство.  Разница между двумя Ленами прослеживалась и визуально. Лена Кузнецова была женщиной, которая даже в больничных стенах сохраняла какой-то врожденный лоск. У нее был аккуратный татуаж бровей и ресниц, который смотрелся красиво, дорого и очень естественно — подчеркивал ее ироничный прищур и умные глаза с хитринкой. Она выглядела как человек, который всегда знает себе цену. Пигалеву это, видимо, грызло изнутри. Она смотрела на Кузнецову с таким плохо скрываемым ядом, что воздух вокруг них искрил. И вот однажды, пытаясь дотянуться до уровня Кузнецовой, Колобок совершила свой самый эпичный фейл. Она решила сделать себе брови. Не в салоне, конечно. Она взяла обычный черный перманентный маркер и жирно вывела две угольно-черные, кривые дуги у себя над глазами. Это было зрелище из плохой комедии, если не из фильма ужасов. Мы с девчонками чуть не попадали со смеху, когда она вышла к завтраку, гордо задрав подбородок, словно у нее на лице был профессиональный макияж. Маркер блестел, растекался и придавал ее лицу выражение вечного, удивленного безумия. Смотреть на эту жалкую попытку стать красивой было одновременно смешно и до жути неловко. Пигалева продолжала ходить с этими черными разводами, все так же побираясь сигаретами и ссорясь с детьми, а Кузнецова просто смотрела на нее с легкой, снисходительной усмешкой. На фоне этого дурдома ожидание мамы казалось мне еще более значительным событием. Она приехала к двенадцати часам и устроила мне легальный побег на весь день. Мы поехали в город: забрали мой загранпаспорт в МВД, поехали в виза-центр. В ТРК я дорвалась до цивилизации и накрасилась безумно красивой палеткой теней — надо будет обязательно найти ее и купить. Мы обедали в «Медузе» вместе с Алисой, моей сестрой. Пили нормальный, горячий кофе. На обратном пути мама выжимала из машины все возможное, стрелка спидометра летела под 150 км/ч. Скорость, ветер, шелк — я почти поверила, что свободна. Ольге и Маришке я привезла из города минералку, и они скакали от счастья по вымытому коридору, как маленькие дети. Вернулась в больницу аккурат к ужину. На вечернем покуре Лена Кузнецова нежно наглаживала меня по волосам: «Что-то я Юлю сегодня не вижу, не слышу, даже соскучилась... Кошечка моя, умница, красавица». Она хвалила мое английское произношение и, рассуждая о будущем России, выделила меня как самую умную девочку нового поколения:  «Ты даже молчишь по-умному. Правильно, гордись. Ты этого достойна. Вот ты стоишь рядом, и уже от этого хорошо на душе». А двадцать седьмого июня была финальная сессия с Марией, моим психотерапевтом, — мы созвонились по видеосвязи, пока я сидела в шкафу. Радости от скорой выписки внутри не было совсем — я понимала, что дома меня ждет точно такой же тотальный контроль и «тюрьма», только стены другие. — Вы действительно в очень сложной ситуации сейчас, Юля, — тихо сказала мне Мария, глядя прямо в глаза. — Либо делай так, как тебе говорят; либо воюй против всех. Она грустно улыбнулась и добавила, попросив не рассказывать маме, чтобы та не подумала о ней плохо: — Я недавно была в бассейне и видела, как бабушка и мама поминутно ругают маленькую девочку: «Не брызгайся! Не брызгайся!». Конечно, они делают это из лучших побуждений. Но я смотрю на нее и думаю: эта девочка когда-нибудь вырастет и станет женщиной. И иногда... иногда чертовски стоит побрызгаться. Если рядом никого нет и это никого особо не беспокоит — почему бы и нет? Мария сравнила мою бледную кожу и это больничное заключение с Ходорковским. Но напоследок уверенно произнесла слова, которые я записала крупным шрифтом: «Постепенно у тебя появится собственная опора». Я закрыла блокнот. За окном Банной Горы шумел июньский лес. Я была готова брызгаться.