Глава 43

— Да, мам... да. Да-а-а-а. Я битые десять минут мерила шагами просторную гостиную очередного пятизвездочного номера, прижимая трубку к уху и тщетно пытаясь удержать ускользающее внимание. Мама с упоением расспрашивала меня про погоду в Берлине, про европейский климат и, самое главное, про грядущий показ, на который я как раз лихорадочно и собиралась. В её голосе было столько привычного, домашнего тепла, что на секунду Вегас показался мне очень близким. Я бегала по комнате в коротком тёмно-синем платье, которое туго облегало фигуру, и пыталась на ходу застегнуть упрямый замок на изящной туфле. Мой гастрольный график летел вперед на бешеной скорости, города мелькали в окнах иллюминаторов один за другим, и сегодняшнее берлинское фэшн-шоу было лишь очередной официальной точкой в этой бесконечной череде софитов. Хлоя сидела неподалеку на диване, полностью вооружившись своим массивным профессиональным кейсом с косметикой. Она терпеливо ждала, пока я закончу этот затянувшийся семейный сеанс связи, лениво перебирая кисти для макияжа и то и дело поглядывая на наручные часы. После Вены и того сумасшедшего разговора с Майки подруга заметно затихла, закрылась в себе, но её преданность нашей дружбе оставалась абсолютной. — Лия, если мы не выйдем через пятнадцать минут, Майки лично поднимется сюда и устроит расстрел посреди ковровой дорожки, — тихо, но многозначительно шепнула Хлоя, указывая кистью на дверь номера. Я закивала ей, жестом умоляя подождать еще секунду, а в трубке уже раздавался голос отца, который перехватил у мамы телефон, чтобы сухо напомнить мне о протоколах безопасности в Германии. Спектакль продолжался. — Доченька, ты главное будь аккуратна, — тихо, почти умоляюще прошептала мама на другом конце провода, и в её мягком голосе промелькнула та самая глухая, вечная тревога, которую женщины нашего клана носили под сердцем годами. Этот шёпот, долетевший из Лас-Вегаса сквозь тысячи миль и океан, на секунду заставил меня замереть посреди берлинского номера. Я опустила руку с туфлей, так и не застегнув пряжку, и сглотнула вязкий, внезапно вставший в горле ком. Мама не знала и сотой доли того, во что я успела ввязаться за эти недели. Она просто чувствовала. Материнское чутье безошибочно подсказывало ей, что её Лия балансирует на самом краю глубокой, опасной пропасти. — Да, мам... Я всё поняла. Я люблю тебя, и тебя, папа, тоже очень люблю, — тихо, но с какой-то пронзительной, щемящей нежностью выдохнула я в трубку, ловя взглядом отражение своего бледного лица в зеркале. Я знала, что папа всё ещё слушает на параллельной линии и эти слова были моей невидимой попыткой извиниться перед ними. Извиниться за то, что за эти месяцы, пока длился тур, я увязла в запретных секретах так глубоко, что обратного пути в их безопасный, понятный мир у меня больше не было. — И мы тебя любим, Селия, — глухо и непривычно мягко отозвался отец, прежде чем мама успела засыпать меня новыми напутствиями. — Будь на связи. Майки напишет, как только вы приедете на локацию. Разговор прервался с коротким, финальным гудком, оставив в комнате лишь звенящую тишину берлинского люкса. Я медленно опустила руку с телефоном на колени. Хлоя, всё это время сидевшая неподвижно с пушистой кистью для пудры в руках, сочувственно вздохнула и мягко коснулась моего плеча: — Сел, ты как? Время поджимает, пора наносить финальный тон. Я лишь молча кивнула, заставляя себя расправить плечи под плотным тёмно-синим шёлком платья. Я упрямо вздернула подбородок, глядя на своё отражение, пока Хлоя отточенными движениями завершала мой образ для показа.

***

Я вышла из машины, едва Майки распахнул передо мной тяжелую дверцу внедорожника, и ступила прямо на алую ткань ковровой дорожки. Мероприятие, собравшее в самом сердце Берлина весь международный бомонд, представляло собой грандиозный юбилей известного немецкого бренда. Организаторы не поскупились на масштаб: в списках приглашенных значились самые влиятельные и известные личности Европы и Америки — культовые топ-модели, популярные исполнители, бьющие рекорды в чартах, и глянцевые актеры первой величины. Все вокруг мило и фальшиво улыбались друг другу, обменивались дежурными поцелуями и светскими любезностями, создавая идеальную иллюзию, будто знакомы по меньшей мере сотню лет. Этот рафинированный, искусственный мир софитов был мне до боли знаком. Я замерла перед плотной стеной папарацци, послушно позируя под оглушительный стрекот затворов и ослепительные лазерные вспышки камер. Тёмно-синий шёлк моего платья струился по фигуре, но его главным, по-настоящему королевским украшением было роскошное бриллиантовое колье, которое Олдман прислал мне перед моим вылетом из Лондона. Его драгоценный подарок, стоивший целое состояние, идеально гармонировал с глубоким оттенком ткани, пламенея на моей коже холодным, чистейшим огнем. Вспышка. Ещё одна. Я улыбалась в объективы, отыгрывая роль безупречной поп-дивы, пока за моей спиной, чуть в стороне от прессы, неподвижной черной тенью стоял Майки. — Селия, можно парочку вопросов? — услышала я чей-то звонкий голос из плотного ряда репортеров и, плавно повернувшись, подошла чуть ближе, добродушно улыбаясь. Привычно заученные светские фразы и мягкий, приветливый тон включились сами собой, стоило мне оказаться в шаге от ограждений. Журналисты наперебой защелкали диктофонами, ослепляя меня новыми вспышками, пока я коротко и профессионально отвечала на дежурные вопросы о берлинском показе, моих планах на продолжение европейского турне и любви к немецкой публике. — На протяжении всего тура на мероприятиях вас сопровождает ваш друг. В каких отношениях вы с ним находитесь? многие фанаты считают, что за маской вашего главного помощника кроются более близкие отношения. Вопрос журналиста прозвучал как внезапный выстрел, на мгновение заставив воздух вокруг меня заледенеть. Моя добродушная улыбка ни на секунду не дрогнула — годы жизни под прицелом научили меня держать лицо в любых ситуациях, но внутри всё стремительно сковал леденящий адреналин. Я боковым зрением уловила, как Майки за моей спиной едва заметно подобрался, а его челюсть сжалась так, что на скулах отчетливо проступили жесткие желваки. Репортер, сам того не ведая, наступил на самую наэлектризованную мину этого вечера. — О, люди обладают потрясающей, очень романтичной фантазией! — бархатно и непринужденно рассмеялась я, слегка наклонив голову набок. — Майки — это не просто мой друг, он часть моей семьи. Человек, который знает меня с самого детства и которому я доверяю безоговорочно. — То есть, между вами совсем нет искры, Селия? — выкрикнула девушка с диктофоном из левого крыла прессы. — Вы так гармонично смотритесь вместе на всех снимках! — Его преданность моей карьере и безопасности абсолютна, но между нами исключительно глубокая, многолетняя дружба, — мягко, но твердо отрезала я, удерживая безупречный зрительный контакт с камерой. — Так что, боюсь, мне придется разочаровать любителей красивых слухов — мое сердце по-прежнему принадлежит только музыке. — На вас сегодня замечательное колье. Слышала, что его цена насчитывает около двадцати миллионов и оно когда-то принадлежало королевской семье, — заметила одна из журналисток, подавшись вперёд с диктофоном. — Да, оно ведь было анонимно продано с аукциона в Лондоне буквально пару недель назад... — тут же поддержала её другая, выкрикивая вопрос из глубины толпы репортеров. — Неужели у вас появился тайный поклонник из высшего британского общества? Вопросы журналисток подействовали на меня как ушат ледяной воды. Моя безупречная светская улыбка застыла, а внутри всё стремительно сковал парализующий, первобытный адреналин. Кровь зашумела в ушах. Двадцать миллионов. Королевская семья. Лондонский аукцион. Я знала, что Роуэн богат, видела его роскошный особняк и знала о его огромном бизнесе, но масштаб этого безумного, собственнического жеста обрушился на меня лавиной только сейчас, под прицелом берлинских софитов. Король Лондона не просто подарил мне красивую безделушку перед вылетом — он анонимно выкупил историческое сокровище за баснословные деньги, чтобы надеть его на мою шею, словно скрытую от всего мира корону. — Это небольшая тайна, — подмигнула я, задорно улыбнувшись в объективы и стараясь увильнуть от прямого ответа, но при этом дав репортерам именно то, чего они так жаждали, — красивую, интригующую недосказанность для заголовков. В толпе прессы тут же пронёсся восторженный гул, затворы камер защёлкали с утроенной силой, а лазерные вспышки на секунду ослепили меня, отражаясь от сотен бриллиантовых граней на моих ключицах. Журналисты наперебой закричали, пытаясь перебить друг друга: — Селия, так это подарок?! — Кто этот таинственный лондонский покупатель? — Это мужчина из королевской семьи?! — Спасибо, на сегодня вопросов достаточно! — звонко и изящно отрезала я, сделав прощальный жест рукой и плавно отступая назад. Но пока мои губы послушно держали эту кокетливую, загадочную улыбку, внутри всё стремительно сковал парализующий, первобытный страх. Моя кокетливая «маленькая тайна» для глянцевых таблоидов была чистейшей правдой. И если пресса раскопала происхождение колье, то в Лас-Вегасе мой отец и братья узнают о лондонском лоте уже к утреннему кофе. Майки мгновенно шагнул вперёд, прерывая новые оглушительные выкрики репортёров. — Дорогу, пожалуйста. Пропустите, — его глухой, ровный бас прозвучал над головами прессы как безоговорочный приказ. Он жестко оттеснил наседающих журналистов своим широким плечом, закрывая меня своей мощной спиной от слепящего неонового света, и уверенно повел вглубь охраняемой VIP-зоны. Этот жест со стороны казался абсолютно естественным — знаменитая поп-дива опирается на своего преданного помощника, уходя от назойливых камер. Но под плотной тканью его пиджака я физически ощутила, как Майки оставался напряжен как гитарная струна. Каждый его шаг был выверенным и жестким. Он не отстранился, позволяя мне держать его под руку, но его ледяной взгляд по-прежнему сканировал пустые переходы павильона, словно мы находились не на светском рауте бренда, а на линии фронта. Проскользнув сквозь плотную толпу гостей, мы наконец вырвались на просторный уединенный балкон, скрытый в тени колонн. Прохладный ночной воздух Берлина мгновенно охладил разгоряченную кожу, принося долгожданное освобождение от удушливого аромата дорогого парфюма и душной атмосферы павильона. Я шумно выдохнула и с облегчением прислонилась спиной к кованому металлическому ограждению, устремляя взгляд на далекие огни немецкой столицы. Майки встал рядом. Одним резким движением он расстегнул пуговицы своего строгого пиджака и устало взъерошил волосы, окончательно сбрасывая маску бездушного телохранителя Каморры. Он всегда питал искреннюю, глубокую ненависть к подобным глянцевым раутам, чувствуя себя среди фальшивых улыбок хищником, запертым в тесной клетке. — Умоляю, Сел, скажи, что за тобой не бегает наследник британского трона, — глухо произнес он, извлекая из кармана пачку сигарет. Его низкий бас прозвучал с такой неприкрытой, изнуренной мольбой, что я невольно сжала пальцы на перилах. Майки щелкнул зажигалкой, и тусклый огонек на секунду выхватил из темноты его суровый, напряженный профиль. Сизый дым медленно поплыл по ветру, растворяясь в берлинской ночи. Мой друг, отчаянно пытался найти логическое, пусть даже самое безумное легальное объяснение этой исторической роскоши на моих ключицах. — Не волнуйся. Всё под контролем, — отрезала я, упрямо вздернув подбородок и пытаясь вернуть голосу прежнюю, ледяную фальковскую уверенность. Но Майки даже не подумал удовлетвориться этим дежурным заверением. Он медленно выпустил изо рта плотную струю дыма и повернул ко мне голову. В его глазах, подсвеченных тусклым неоном далеких вывесок, больше не было легального друга из детства. На меня смотрел профессиональный, расчетливый солдат. — К кому ты сбегала той ночью? — резко, безжалостно спросил он, срезая все мои попытки уйти от ответа. Слова Майки хлестнули наотмашь, заставив воздух в моих легких превратиться в лед. Наша минутная идиллия разлетелась вдребезги. Он знал. Этот чертов кусок гранита всё-таки зафиксировал мою пустую постель под до того, как я успела бесшумно проскользнуть обратно. Я крепче вцепилась пальцами в холодный металл кованого ограждения, бросив на него взгляд. — Ты говоришь как друг или как человек Каморры? — едва различимым, дрожащим шёпотом спросила я, неотрывно вглядываясь в его потемневшие глаза. Внутри меня в этот момент натянулась последняя, самая тонкая струна. Если бы сейчас передо мной стоял бездушный солдат, мне пришлось бы выставить ментальные барьеры и лгать до последнего вздоха, защищая свою тайну. Майки тяжело, рвано вздохнул. Напряжение, сковавшее его широкие плечи, на секунду отпустило, и он сделал короткий шаг вперед, сокращая разделявшее нас расстояние. — Как друг, Сел, — тихо, но сокрушительно твердо произнес он, и в его низком басе наконец прорезались те самые прежние, теплые интонации из нашего невадского детства. — Я не расскажу им. Ни одной живой душе. Он аккуратно перехватил мою ладонь, лежавшую на холодных кованых перилах, и бережно, но властно сжал мои пальцы, заставляя меня посмотреть на него без страха. — Просто я хочу знать, что ты в безопасности, — глухо добавил Майки. — Я видел твое лицо после возвращения под утро. Видел то, что списывал на азарт от свободы. Я не собираюсь докладывать твоим братьям. Но как твой друг, я должен понимать, от кого мне придется защищать тебя завтра. — Давай... давай поговорим после этого вечера, — тихо попросила я, прерывисто вздохнув и слегка сжав его пальцы в ответ. — Пожалуйста. Майки внимательно вглядывался в моё лицо несколько томительных секунд, словно пытался прочесть ответы в глубине моих зрачков. Наконец его жесткие плечи под тканью расстегнутого пиджака расслабились, и он едва заметно, понимающе кивнул. — Хорошо, Селия, — глухо отозвался он, аккуратно высвобождая свою ладонь и делая шаг назад, чтобы снова занять привычную, профессиональную позицию телохранителя клана. Он точным движением затушил сигарету о край пепельницы и застегнул пуговицы пиджака, мгновенно возвращая на лицо маску безупречного солдата Каморры. — Ловлю тебя на слове. А теперь нам пора возвращаться в зал, пока организаторы не отправились на твои поиски. Майки дал мне передышку, выбрав дружбу вопреки кодексам. Я глубоко вдохнула прохладный ночной воздух, натянула на губы безупречную улыбку поп-дивы и уверенно шагнула с балкона обратно в сияющий, фальшивый мир юбилея бренда.

***

Европейское турне, казавшееся поначалу ярким триумфом, постепенно переродилось в монотонную, удушающую лавину из бесконечных репетиций, примерок и светских обязательств. Вспышки студийных софитов, глянцевые обложки, пресс-конференции и многотысячные стадионы слились в единый, тягучий водоворот, безжалостно высасывающий из меня последние силы. Время потеряло линейность, превратившись в рваный калейдоскоп из залов ожидания, взлетно-посадочных полос и безликих люксовых номеров, где запах парфюма безуспешно пытался заглушить липкий, въедливый аромат чужих европейских городов. Германия осталась позади, уступив место Италии — колыбели, из которой когда-то выполз кровожадный левиафан моего клана. Милан встретил нас рафинированным, холодным блеском высокой моды, а знойная, пропитанная соленым морским ветром Сицилия обернулась настоящим испытанием на прочность. Именно здесь, среди залитых солнцем апельсиновых рощ и вековых каменных вилл, мне пришлось столкнуться лицом к лицу с теневым прошлым своей семьи — архаичными, застрявшими в средневековье сицилийскими родственниками. Старая Каморра, ревностно оберегающая свои замшелые, патриархальные догмы, смотрела на меня с леденящим, молчаливым ожесточением. В их узком, средневековом понимании женщина оставалась безликим, лишенным голоса придатком мужчины — невинной тенью с вечно опущенной головой, чей удел заключался лишь в безоговорочном послушании мужу и непрерывном рождении детей. Мой образ независимой, порочно-притягательной поп-дивы, чьи дерзкие снимки украшали обложки журналов, вызывал у этих суровых стариков первобытный ужас и глухое омерзение. Во время мероприятий, под аккомпанемент хрустального звона и фальшивых тостов, я физически осязала их полные презрения взгляды. Но высказать это мне в лицо не осмелился ни один из них. В их глазах, читалось отчетливое, рабское почтение перед Лас-Вегасом. Каморра в Неваде, живущая железной рукой дяди, оставался для этих сицилийских донов синонимом неотвратимой, безжалостной кары. Они безмолвно глотали свою желчь. Единственной отрадой во всём этом удушающем гастрольном хаосе оставались ночные звонки Роуэна. Его глубокий голос, долетавший сквозь помехи трансатлантической связи, каждый раз звучал пугающе устало, отражая масштабы той невидимой войны, которую он вел в Лондоне. Но когда Олдман, отбрасывая привычную холодную сдержанность, тихо шептал, что любит меня и что всё обязательно будет хорошо, мир вокруг меня мгновенно обретал утраченное равновесие. Мне было достаточно этого короткого, хриплого заверения, чтобы продолжать держать спину перед папарацци и сицилийскими родственниками. Иногда к нашим разговорам присоединялись Оливия и Генри. Едва услышав их звонкие, детские голоса в динамике смартфона, я улыбалась им и с упоением слушала их истории. Я искренне обожала его детей. В эти короткие минуты я с четкостью осознавала, чего хочу на самом деле: я отчаянно стремилась стать частью их маленькой, израненной семьи. Мне хотелось, чтобы эти дети полностью доверяли мне, делились своими секретами и позволяли быть рядом не в качестве временного гостя, а как защитница и опора, готовая вместе с их отцом сжечь любой эшафот ради их безопасности. — Селия, а мне ногти покрасили! — довольно воскликнула маленькая Ливви, с детской гордостью демонстрируя в кадр свою крошечную ручку. Я сидела перед экраном ноутбука в полумраке своего номера, подперев подбородок ладонью, и невольно улыбалась, глядя на этого маленького златовласого ангела. Тонкие пальчики девочки были неловко покрыты нежно-розовым лаком, и в её огромных доверчивых глазах плескался такой чистый, незамутненный восторг, что вся моя броня, которую я с трудом удерживала перед сицилийской роднёй, окончательно осыпалась пеплом. — Ливви, ты выбрала потрясающий цвет, —прошептала я, чувствуя, как в груди разливается щемящее, сладкое тепло. — Настоящая маленькая королева. Когда я прилечу, ты обязательно должна показать мне этот маникюр вживую, хорошо? — Хорошо! А Генри сказал, что это глупости, — насупилась малышка, уморительно наморщив носик. — Но папа разрешил! Я тихо рассмеялась, ловя каждый её жест и понимая, что готова драться до последнего патрона, лишь бы этот розовый мир маленькой Оливии никогда не разбился о теневой кошмар. — А я собрал пазл! Сам! — Генри всеми силами пытался влезть в кадр, настойчиво тесня младшую сестру плечом, чтобы оказаться поближе к объективу веб-камеры. Ливви возмущенно насупилась и попыталась оттолкнуть брата, но мальчишка был непреклонен. Его синии глаза лихорадочно блестели от гордости, а в руках он упрямо удерживал большую картонную подложку, на которой красовалась наполовину собранная сложная картина с готическим замком. Я не смогла сдержать искренней, мягкой улыбки, глядя на эту шутливую детскую потасовку на экране ноутбука. — Ну-ка, покажи поближе, Генри, — бархатно попросила я, подаваясь вперед к монитору и подпирая щеку ладонью. — Из скольких деталей? Выглядит чертовски сложно. — Из ста! — гордо отрапортовал мальчик, наконец завоевав центр кадра и победоносно зыркнув на надувшуюся Ливви. — Папа хотел помочь, но я сказал, что справлюсь один. И справился! За его спиной снова бесшумно выросла массивная, надежная фигура Роуэна. Его тяжелая ладонь легла на взъерошенный затылок сына, слегка взъерошив волосы, и этот редкий, скупой жест отцовской нежности заставил мое сердце сжаться. Олдман посмотрел на меня сквозь тысячи миль разделяющего нас пространства, и в глубине его таких же синих зрачков я прочитала невысказанную благодарность. — Ты настоящий гроссмейстер, Генри, — тихо, но со стальной уверенностью произнесла я. — Когда я прилечу, мы соберем следующий вместе. Обещаю. — Ты не прилетишь к нам на Рождество? — спросила Ливви, снова влезая в кадр и умоляюще прижимая к щеке свои крошечные пальчики с розовым маникюром. Я тяжело, рвано вздохнула, чувствуя, как внутри всё болезненно сжалось от этого простого детского вопроса. В связи с рождественскими праздниками в моём гастрольном графике наконец-то намечался долгожданный десятидневный перерыв, и я уже давно планировала провести его дома, в Лас-Вегасе. Я не видела свою семью долгие четыре месяца. Я чертовски соскучилась по ним, по родному дому, по маминой выпечки и вечной суете. На экране ноутбука Ливви преданно и грустно заглядывала прямо в объектив камеры, ожидая моего ответа. Я боковым зрением уловила, как Роуэн на заднем плане кадра едва заметно напрягся. Его широкие ладони чуть сильнее сжали плечи дочери, а в потемневшем взгляде промелькнула тень понимания. — Ливви, маленькая моя... — тихо, с трудом сдерживая подступающий к горлу ком, произнесла я, всматриваясь в её златовласый силуэт. — Я безумно хочу прилететь к вам. Но на эти праздники мне нужно ненадолго вернуться домой, в Лас-Вегас. Я очень давно не видела своих маму и папу. — Но ты ведь приедешь потом? — тихо спросил Генри, который тоже посерьёзнел и придвинулся ближе к сестре, упрямо глядя на меня через монитор. — Мы с папой будем ждать. Сам пазл я собирать не стану. Я сглотнула вязкую слюну и натянула самую мягкую, искреннюю улыбку, на которую только была способна. Эти дети уже считали меня частью своей семьи, и эта чистая привязанность была моим главным трофеем и одновременно моим самым опасным уязвимым местом. — Конечно... я привезу вам много других пазлов, — пообещала я, и мой голос, несмотря на подступающий к горлу ком, прозвучал удивительно мягко. На экране ноутбука Генри мгновенно просиял. Его глаза, так похожие на отцовские, азартно блеснули, а упрямая линия подбородка чуть разгладилась. Даже маленькая Ливви перестала дуться, довольно захлопав в ладоши. — Чур, с огромными кораблями! — победоносно выкрикнул Генри, тесня сестру и практически утыкаясь носом в объектив их веб-камеры. — Папа говорит, что в Америке всё самое большое, значит, и пазлы там гигантские! — Хорошо, с самыми большими кораблями, которые только найду в Неваде, — тихо рассмеялась я, подпирая щеку ладонью и не сводя глаз с этих двоих. — Так, искатели приключений, время вышло, — глухо, со свойственной ему бархатной строгостью произнес Роуэн, слегка подталкивая Ливви и Генри в сторону двери. — Селии пора отдыхать, у неё завтра сложный день. Бегом в кровати. Дети послушно зашумели, наперебой выкрикивая мне в экран свои прощальные «спокойной ночи», и наконец скрылись из кадра. Роуэн дождался, пока за ними плотно закроется дверь лондонской спальни, и медленно сел в кресло перед монитором, оставаясь со мной один на один. Его лицо мгновенно осунулось, вернув маску жесткого теневого лидера, а в глазах зажглось леденящее беспокойство. Атмосфера мирного семейного вечера испарилась за долю секунды, уступая место суровой реальности нашего общего, смертельно опасного минно-взрывного поля. — Я люблю тебя... очень сильно, — прошептала я, как только за детьми с глухим стуком закрылась дверь, и мы наконец остались один на один в этой звенящей цифровой тишине. Все мои барьеры, напускная веселость и маски, которые я так старательно удерживала перед Ливви и Генри, рухнули в одно мгновение. Я подалась вперед, едва не касаясь лицом экрана ноутбука, и преданно заглянула в его уставшие, потемневшие глаза. В моем сорвавшемся шепоте, долетевшем до Лондона через тысячи миль, дышала вся та удушающая сицилийская тоска, от которой я задыхалась последние дни под прицелом Старой Каморры. Роуэн на секунду замер перед монитором, и его жесткое, словно вырубленное из камня лицо едва заметно дрогнуло. Он медленно провел широкой ладонью по лицу, сбрасывая маску непобедимого лондонского волка, и шумно, рвано выпустил воздух сквозь зубы. В его взгляде, устремленном на меня сквозь стекло экрана, вспыхнуло такое концентрированное, обжигающее тепло, что у меня перехватило дыхание. — Я знаю, девочка моя, — глухо, сорванным от ментальной усталости басом отозвался он, и его пальцы непроизвольно коснулись пластикового корпуса камеры. — Я знаю. Он откинулся на спинку кресла, и я увидела, как сильно осунулись его плечи под плотной тканью домашней футболки. В его теневом королевстве шторм не утихал ни на минуту, но прямо сейчас, в полумраке наших разделенных океаном комнат, его признание прозвучало как нерушимая, священная клятва. Мы оба стояли на эшафоте, разделенные часовыми поясами, но эта запретная, изломанная любовь дарила нам обоим силы держать удар до конца. — Ты что-то нашёл в итоге? — прошептала я, подавшись ещё ближе к экрану ноутбука и затаив дыхание в ожидании ответа. Внутри меня всё натянулось, как струна, готовая лопнуть в любую секунду. Я слишком хорошо научилась читать его лицо за это время: эту едва заметную жёсткую складку между бровей, этот цепкий, потемневший взгляд хищника, который наконец-то напал на осязаемый след. Я понимала — Роуэн точно нащупал ту самую нить в деле своей многолетней, кровоточащей мести. Карта Эдварда Уилсона, которую мы наугад вытащили той безумной предрассветной ночью на ковре под Веной, оказалась пугающе точным попаданием в цель. Роуэн медленно затянулся сигаретой, которую до этого момента просто держал в пальцах, и сизый дым на секунду скрыл его осунувшееся лицо. — Нашёл, — глухо, со стальным рокотом в басе отозвался он, выпуская плотную струю вверх. — Твоя интуиция оказалась чертовски верной. Мои аналитики подняли закрытые легальные архивы холдинга Уилсона за последний месяц перед той аварией. Мой тесть — не просто урод, Сел. Он ёбаный психопат. Олдман подался вперёд, упираясь локтями в массивный дубовый стол, и его глаза в рамке веб-камеры блеснули холодным, беспощадным огнём личной вендетты. — Уилсон годами отмывал деньги для южноамериканских картелей, — его голос упал до леденящего шёпота. — А после взломав его систему, я нашёл те-же документы, что и хранились в Ливерпуле. Люди которые перерезали шланги в машине, были из его личной охраны. Наверное она как-то узнала о делах отца. Я застыла перед монитором, чувствуя, как по спине пробежал парализующий холод. Настоящая, осязаемая изнанка лондонского шторма обрушилась на меня сокрушительной лавиной. Но Роуэн не выглядел победителем, на его лице всё ещё лежала тень сурового сомнения. — Но это далеко не конец, Лия, — Роуэн жёстко прищурился, туша сигарету о хрустальную пепельницу. — Это лишь верхушка айсберга, первый слой его лжи. Я чувствую, что Уилсон прячет что-то куда более масштабное. Мои люди продолжают копать, я ищу ту самую финальную зацепку, которая свяжет все его грехи воедино и позволит раздавить его холдинг раз и навсегда. Я не остановлюсь, пока не раскопаю всё до последнего цента. — Что-то тут не чисто... Как твоя жена могла обнаружить это? Все файлы, скорее всего, надёжно охраняются, — я устало потёрла лоб ладонью, тщетно пытаясь собрать эту рассыпающуюся цепочку в единое целое. Логика упрямо бунтовала против слишком простого ответа. Финансовые архивы такого уровня, где отмываются миллиарды южноамериканских картелей, не лежат на поверхности. Их защищают лучшие хакеры мира, шифруют тройными кодами и прячут в подвалах, куда не купят билет даже самые дотошные аудиторы. Легальная, чистая Эмилия просто физически не могла случайно «наткнуться» на этот ящик Пандоры, если только ей сознательно не открыли дверь. — Я уже думаю над этим, Лия, — глухо, со стальным скрежетом в басе отозвался он после удушающей, наэлектризованной паузы. — Может кто-то целенаправленно слил ей эти папки. Кто-то изнутри холдинга или моей собственной системы разыграл её карту как наживку. Он шумно, рвано выдохнул сигаретный дым, который серым саваном окутал его фигуру в рамке веб-камеры. — А если она... была заодно? — едва слышным, леденящим шёпотом предположила я, пристально всматриваясь в его застывшее лицо через экран. В том уродливом, темном мире, где мы жили, главным и самым первым правилом выживания было одно — нельзя верить абсолютно никому. Даже той, с кем ты делишь постель. Даже той, чье имя высечено на надгробной плите. Любовь, преданность, родственные узы — всё это слишком часто оказывалось лишь разменной монетой в мафиозных контрактах. — Подумай об этом под таким углом, Роуэн, — настойчиво продолжила я, чувствуя, как от собственной циничной догадки по коже пробежали колючие мурашки. — Что, если Эмилия не была невинной жертвой, наткнувшейся на отцовские тайны? Что, если она осознанно помогала Эдварду вести эту игру против тебя изнутри твоей же системы? А когда её роль была отыграна или она попыталась выйти из схемы, отец просто зачистил её, как отработанный материал, виртуозно подставив твоих врагов? Роуэн на экране ноутбука замер, превратившись в монументальное, пугающе неподвижное изваяние. Дым сигареты, которую он забыл потушить, лениво окутывал его широкие плечи, но взгляд его темных глаз стал настолько тяжелым и свинцовым, что мне на миг показалось, будто этот лед способен расколоть стекло монитора. Моя страшная гипотеза безжалостным скальпелем прошлась по его застарелому шраму. Я замахнулась на святое — на память о женщине, чья смерть принесла ему столько несчастья. Но если я была права, то вся его лондонская вендетта была построена на колоссальной, грандиозной лжи, и истинный кукловод всё это время глумился над его слепой яростью. Он слишком долго молчал. Эта звенящая, свинцовая тишина, протянувшаяся сквозь тысячи миль между Италией и Англией, казалась почти осязаемой, заполняя душный полумрак комнаты. — Роуэн... милый, я... — попыталась я нарушить это удушающее оцепенение, чувствуя, как внутри всё сжимается от леденящего предчувствия. Его привычный мир, сотканный из двухлетней выверенной скорби, только что приобрёл новую, уродливую грань. Моё безжалостное предположение сорвало глянцевый фасад с его застарелой трагедии, заставив балансировать на руинах собственной веры. — Хватит на сегодня, — резко оборвал он меня. Этот тон, обжигающе холодный и чужой, полоснул по сердцу, словно скальпель. Безупречно очерченное лицо Роуэна в рамке экрана мгновенно превратилось в непроницаемую гранитную маску, лишившись последних крупиц того трепетного тепла, которое он дарил мне ещё несколько минут назад. — Нам обоим нужно поспать, — отчеканил он, и его низкий бас прозвучал пугающе сухо, не оставляя пространства для компромиссов. — Я не это хотела сказать. Просто нужно рассматривать все варианты... — попыталась я оправдаться, внутренне содрогаясь от его ледяного отчуждения. Каждое моё слово теперь звучало беспомощно, ломаясь о его глухое, монолитное сопротивление. Я физически осязала, как между нами, кирпичик за кирпичиком, стремительно возводится непреодолимая стена. — Не лезь. Это было сказано негромко, но со стальным, безжалостным металлом, отсекающим любые возражения. Я дёрнулась, словно от хлёсткого физического удара, и судорожным движением завершила вызов, с глухим стуком захлопнув крышку ноутбука. Что это, чёрт возьми, было? Я застыла неподвижно посреди необъятной кровати, до белизны в костяшках вцепившись пальцами в шёлковую ткань платья, пока в груди разрасталась удушающая, чёрная пустота. Я не заметила, как по моим щекам одна за другой потекли горячие, горькие слёзы, мгновенно размывая безупречный вечерний макияж. Какого чёрта?! Я ведь просто пыталась помочь ему распутать этот лабиринт, стремясь уберечь его и детей! Я проплакала до глубокой ночи, уткнувшись лицом в подушку, пока слёзы окончательно не иссякли, оставив после себя лишь опустошение. Утро встретило меня немилосердным сицилийским солнцем, пробивавшимся сквозь тяжёлые портьеры, и раскалывающейся от удушающей боли головой. Но настоящим ударом стал вспыхнувший экран смартфона. На дисплее горели двадцать восемь пропущенных вызовов от Роуэна и около пятидесяти текстовых сообщений. Внутри всё мгновенно сковал липкий страх. Такой лавины звонков и писем от всегда сдержанного, контролирующего каждый свой шаг Олдмана я не ожидала. Рассудок парализовало: что, если в этих текстах скрывалась новая, ещё более беспощадная вспышка его ледяного гнева? Или, напротив, запоздалое, ломающее гордость раскаяние, к которому я сейчас была ментально не готова? Пальцы задрожали. Не в силах совладать с удушающей паникой и боясь прочесть слова, способные окончательно разрушить мой мир, я совершила самое безумное, импульсивное действие в своей жизни. Одним резким движением я полностью удалила весь наш чат, стирая историю запретных лондонских ночей, после чего хладнокровно заблокировала его номер. Мобильный телефон с глухим стуком полетел на прикроватную тумбочку. Я обхватила плечи руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Логика в этот раз капитулировала перед женской обидой и страхом. Я возвела ответную стену, оборвав наш единственный мост через тысячи миль.