Глава 44

Сука! Сука! Сука! Я смотрел на потемневший экран телефона и в ту же секунду с леденящей, сокрушительной ясностью понял, что натворил. Я обидел её. Я, блять, сделал то, чего не должен был делать никогда в жизни. Шок от её слов, от этого безжалостного, хирургически точного укола на мгновение полностью затуманил мой разум. Вместо того чтобы включить логику, я поддался старым призракам, сорвался и повёл себя как последний ублюдок, оттолкнув её, когда она хотела помочь. Ослепляющая ярость на самого себя завязалась в тугой узел внизу живота. Не помня себя от злости, я схватил со стола раскрытый ноутбук и с размаху швырнул его в стену. Дорогой пластик и стекло с оглушительным треском разлетелись на куски, осыпая ковёр осколками, но этот погром не принёс мне ни капли облегчения. Грудь ходила ходуном, а адреналин набатом стучал в висках. Я снова схватил смартфон и начал лихорадочно звонить ей. Один гудок... два... тишина. Я набирал её номер снова и снова, не в силах остановиться. Потом последовал ещё один вызов, за ним — ещё восемь, но длинные, монотонные гудки в трубке лишь издевательски резали удушающую тишину моего лондонского кабинета. Селия упрямо не брала трубку. Моя маленькая королева возвела ответную, непробиваемую стену, и осознание того, что я сам вынудил её закрыться, выжигало меня изнутри. От нараставшей, удушающей паники меня внезапно отвлёк тихий, робкий скрип двери. Я резко обернулся, тяжело дыша и всё ещё сжимая в руке побелевший телефон. На пороге кабинета, переминаясь с ноги на ногу, стояла Ливви. На ней была пижама с забавными рисунками, а в руках она крепко сжимала своего плюшевого мишку. — Пап, я почистила зубы. Ты обещал сказку. — тихо произнес моя дочка, доверчиво всматриваясь в меня своими огромными глазами. Этот детский, чистый голосок подействовал на меня как ушат ледяной воды. Гнев и панический страх потерять Селию мгновенно замерли, оседая глубоко внутри тяжелым свинцом. Оливия не видела разбитого ноутбука у стены — её детский мир по-прежнему оставался уютным и безопасным благодаря той броне, которую я так бережно выстраивал вокруг неё. Я судорожно сглотнул вставший в горле ком, спрятал телефон в карман брюк и попытался заставить свой сорванный, жесткий голос звучать мягко. Ради неё. Ради них обоих. — Может завтра, солнце? — хрипло прошептал я, опускаясь перед ней на одно колено и бережно касаясь ладонью тёплой щеки. Внутри меня всё ещё бушевал наэлектризованный шторм, а в голове все еще звучали длинные гудки в заблокированном телефоне Селии. Мне стоило нечеловеческих усилий удерживать маску спокойствия, пока лёгкие буквально горели от ярости. Ливви обиженно нахмурилась, упрямо выпятив нижнюю губу, и решительно покачала головой, ещё крепче прижимая к себе плюшевого мишку. В её зелёных глазах зажглось упрямство, которое я ежедневно видел в ней. — Ты обещал, — отрезала она своим тонким детским голоском, в упор глядя на меня. Это простое «ты обещал» ударило наотмашь. В моём мире кодексов и теневых сделок данное слово имело цену жизни, и моя дочь знала это лучше остальных. Я не имел права обмануть её ожидания из-за собственной глупости и сорванного звонка на Сицилию. Самое сокровенное и чистое, что у меня оставалось не должно было пострадать из-за того, что её отец повёл себя как ублюдок с женщиной, которую полюбил больше жизни. Я шумно выдохнул, заталкивая свою панику и глухую злость поглубже в грудную клетку, и плавно поднялся, подхватывая Ливви на руки. Её лёгкое тело привычно устроилось на моей руке, и этот осязаемый вес собственного ребёнка вернул мне остатки ментального контроля. — Хорошо, маленькая командирша. Обещал — значит, расскажу, — тихо произнёс я, целуя её в макушку и направляясь в сторону детской спальни.

***

Утром я смотрел на экран, сжимая смартфон с такой дикой силой, что пластик и стекло под моими пальцами едва не треснули. Селия меня заблокировала. Она меня, блять, заблокировала. Это был кошмар. Настоящий, адовый, леденящий душу кошмар, от которого внутри всё стремительно выгорало дотла. Механический, бездушный голос оператора в трубке, монотонно твердивший об ограничении связи, резал по ушам сильнее любого выстрела. Она не просто сбросила вызовы — она хладнокровно вычеркнула меня из своей реальности из-за обиды. Я запустил пальцы в волосы и рвано, тяжело выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, меряя шагами разгромленный за ночь кабинет. Осознание собственной вины камнем давило на грудь, мешая сделать даже вдох. Я повёл себя как ублюдок с женщиной, которая отдала мне своё сердце и искренне пыталась уберечь меня. И теперь, когда мост через тысячи миль был официально разрушен её руками, я впервые в жизни ощутил парализующий, первобытный страх бессилия. В следующую секунду я принял, пожалуй, самое импульсивное и безумное решение в своей жизни. Схватив телефон, я до белизны в костяшках сжал корпус смартфона и лихорадочно набрал номер Маркуса. У Селии было ещё три дня перед тем, как она окончательно улетит из Сицилии в свой недосягаемый Лас-Вегас на рождественские каникулы. А это значило только одно: все эти три дня я проведу рядом с ней. Я найду её, прорвусь через любой конвой и буду буквально на коленях просить её простить меня. Мне было плевать на гордость, плевать на статус — без этой девчонки моё королевство не стоило и цента. В трубке раздался щелчок, и сонный, но мгновенно собравшийся голос Маркуса разрезал тишину моего кабинета: — Да, Роуэн. Что случилось? — Маркус, подготовь джет к вылету на Сицилию, — ледяным, не терпящим ни секунды возражений тоном отчеканил я, меряя шагами разгромленную за ночь комнату. — Договорись, заплати любые деньги авиационным службам, подними все наши легальные и нелегальные связи, но вылететь я должен сегодня до обеда. Время пошло. Я сбросил вызов, даже не выслушав его ответ, и рвано выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Шторм в моей груди наконец-то обрёл чёткое направление. Я летел в ней. Плевать на Уилсона, плевать на то, что сицилийские виллы нашпигованы бойцами Каморры. Моя королева заперлась в своей крепости обиды, но она ещё не знала, что лондонский волк никогда не отпускает свою добычу. Я собирался лично взломать глухую стену отчуждения, лицом к лицу, и забрать свою королеву обратно. В итоге мне пришлось взять детей с собой. Оставить Оливию и Генри в Лондоне, пока против меня вели подпольную войну, а сам я летел на Сицилию, было слишком неоправданным риском. Наспех их вещи были упакованы в два дорожных чемодана, которые Маркус уже грузил в багажник. Дети растерянно переглядывались и молча смотрели на меня, не понимая, почему посреди учебной недели отец срывает их с места и везёт в аэропорт. Я мерил шагами холл, зажимая трубку между ухом и плечом и параллельно застегивая пальто. На том конце провода Оливер буквально задыхался от паники. Мой друг был в чистейшем ужасе от происходящего. Он категорически не понимал, что я творю, почему лечу на территорию Каморры и нахрена мне, прямо сейчас понадобился личный номер какой-то Хлои Дженкинс. — Роуэн, ты окончательно лишился разума?! — рявкал Оливер в динамик так, что мне приходилось сознательно убавлять звук, дабы дети ничего не услышали. — У нас шторм в холдинге, враг дышит в спину, а ты поднимаешь частный борт?! Кто вообще такая эта Хлоя?! — Хлоя Дженкинс — лучшая подруга Селии, — ледяным, не терпящим возражений тоном отчеканил я, перехватывая ладонь испуганного Генри. — Она неотлучно находится при ней в этом туре. Диктуй номер, Оливер. Быстрее. Через неё я выйду на Селию. Я знал, что Селия заблокировала мой контакт наглухо выстроив между нами глухую стену из своей обиды и просто так не простит. Если моя девочка отказывалась слышать мой голос, я заставлю её подругу включить громкую связь прямо у её кровати на сицилийской вилле. Оливер, тяжело вздохнув, начал быстро называть цифры. Я сбросил вызов, запрыгнул вместе с детьми на заднее сиденье бронированного автомобиля, уже вбивая номер. В трубке протяжно зазвучали гудки — методичные, холодные, отмеряющие секунды моего стремительно тающего терпения. Один, два… Наконец на другом конце провода, пробившись сквозь помехи трансатлантической связи, послышался настороженный, слегка приглушённый женский голос: — Алло? Кто это? — спросила Хлоя. — Хлоя, это Роуэн, — отчеканил я, и мой сорванный бас прозвучал надтреснуто, но со стальной, непреклонной интонацией теневого лидера. — Передай Селии, что я лечу к ней. — Что?! Ты… — в динамике мгновенно взвилась чистая, паническая женская нота, и этот срыв на ультразвук заставил меня болезненно поморщиться. Меньше всего я сейчас нуждался в девичьих истериках. — Передай, — безжалостно перебил я её, не оставив ни единого шанса для возражений или лишних расспросов. — Скажи, что я буду в аэропорту через три часа. И я лечу не один — со мной Оливия и Генри. Передай ей это до того, как наш джет коснётся посадочной полосы. Она должна знать. Я резким движением отключил вызов, не дав Хлое вымолвить ни слова, и швырнул телефон на соседнее кожаное сиденье. Карты были брошены на стол, а мосты за спиной сожжены дотла. Селия могла сколько угодно прятаться за глухими стенами своей уязвлённой обиды, но теперь её помощница была обязана донести до неё это известие. — Папа, мы летим к Селии? — Генри едва не взорвался от восторга, его глаза азартно блеснули, а растерянность на лице в одно мгновение сменилась чистейшей детской радостью. Мальчишка подпрыгнул на кожаном сиденье, напрочь позабыв про ремни безопасности, и лихорадочно вцепился пальцами в спинку кресла. Сидевшая рядом Ливви от неожиданности выронила своего плюшевого мишку, но, услышав имя Селии, тоже мгновенно просияла, округлив рот. Их бурная, искренняя реакция эхом разнеслась по салону автомобиля, заставляя меня почувствовать еще более острое, удушающее раскаяние. Мои дети, которых я так ревностно оберегал от внешнего мира, полюбили эту девчонку всей душой. — Да, боец, к ней, — тихо, но со стальной уверенностью отозвался я, мельком взглянув на сына в зеркало заднего вида. — Перед праздниками проведём с ней время. — Ура! Я покажу ей замок!— затараторил Генри, оборачиваясь к сестре и начиная бурно жестикулировать. — Ливви, слышала? Мы будем вместе собирать пазлы! Впереди, за бронированным стеклом, уже отчетливо виднелся белоснежный силуэт нашего частного джета, замершего на взлетной полосе в окружении технических служб аэропорта. Маркус уже заканчивал оформление полетных листов. Пока дети на заднем сиденье увлеченно спорили о том, какие пазлы они будут собирать вместе с Селией, я мысленно просчитывал худшие сценарии. Хлоя уже наверняка передала мое послание. Селия знает, что я лечу к ней. Перелёт до Сицилии занял долгие, томительные три часа. За всё это время в небе дети ни разу не сомкнули глаз — адреналин и предвкушение скорой встречи подействовали на них сильнее любого энергетика. На протяжении всего пути они увлечённо смотрели мультики на планшете, бурно спорили из-за персонажей и без умолку говорили о Селии, заполняя салон частного джета своим звонким, беззаботным лепетом. Я сидел в глубоком кожаном кресле напротив них, делая вид, что изучаю финансовые отчёты на телефоне, но на самом деле не видел ни единой цифры. Мой взгляд то и дело возвращался к Генри и Ливви. Их детская, кристально чистая уверенность в том, что мы летим в сказку, работала как мощнейший противовес моей внутренней паранойе. Злилась ли она? Орала ли она на подругу, круша номер, или её хладнокровная личность заставила её просто просчитать риски? Когда борт начал плавное снижение, пробивая плотные облака над Средиземным морем, в иллюминаторах наконец показался скалистый, залитый солнцем рельеф. Дети тут же прильнули к стеклу, восторженно переговариваясь, а я убрал отключённый телефон в карман пиджака и выдохнул. Я сознательно шёл на риск, привозя Оливию и Генри в такое место. Едва шасси коснулись раскалённой взлётно-посадочной полосы сицилийского аэропорта, я мысленно приготовился к любому сценарию — от ледяного игнорирования до вооружённого конвоя у самого трапа Я вытащил смартфон из кармана и быстрым движением руки нажал на кнопку включения. Экран мгновенно вспыхнул, отображая входящие уведомления, и у меня в грудной клетке впервые за эти удушающие часы паники отпустило легкие. Там висело всего одно лаконичное текстовое сообщение от Селии. Разблокировала. Слава богу. Моя упрямая королева не стала устраивать глухую войну молчания в шаге от международной катастрофы. Её гордость вовремя взяла верх над обидой, заставив хладнокровно просчитать все риски от моего десанта. Короткая строчка гласила, что она уже ждет нас на закрытой парковке частного VIP-терминала, подальше от лишних глаз назойливой прессы. Едва тяжелый люк самолета плавно опустился, превращаясь в трап, я подхватил маленькую Оливию на руки, бережно прижимая её хрупкое тельце к своему плечу одной рукой. Генри, переполненный детским восторгом, мгновенно ухватился за мою свободную ладонь, увлекая меня за собой вниз по ступеням. Наши дорожные чемоданы были у Маркуса и двух охранников. Селию я заметил сразу, едва мы миновали раздвижные стеклянные двери терминала и вышли в душное, пропитанное соленым морским ветром пространство парковки. Она стояла у капота белоснежного Mercedes-Benz, обхватив себя руками за локти. На ней были массивные темные очки и плотная медицинская маска, полностью скрывавшие её лицо от вездесущих папарацц, но не узнать эту фигуру, эту гордую осанку я просто не мог. Дети тут же вскочили на месте, едва их взгляды скрестились с её силуэтом. Ливви требовательно и капризно пнула меня кулачком в плечо, беззвучно приказывая, чтобы я немедленно поставил её на пол. Стоило её ногам коснуться асфальта, как они с Генри наперебой, начисто позабыв про всякую осторожность, с радостным визгом рванули прямо к ней через всю парковку. Селия мгновенно опустилась на колени, распахивая объятия навстречу моим детям, и в этот момент, глядя на то, как её руки укутывают Оливию и Генри, я отчетливо понял: стена между нами рухнула, но впереди нас ждал самый сложный и откровенный разговор в нашей жизни. — Селия! Селия, мы сделали сюрприз! Ты рада нас видеть? — наперебой звенели детские голоса, взрывая наэлектризованную тишину сицилийской парковки. Она ничего не отвечала. Лишь безмолвно, с какой-то отчаянной силой прижимала их к себе, пряча лицо в золотистых макушках. Плотная маска и массивные тёмные очки надежно защищали её от чужих объективов, но я слишком хорошо знал траекторию её движений, чтобы не заметить, как судорожно вздрагивали её плечи. Независимая девушка, которая и глазом не моргнув могла пустить пулю в лоб, сейчас плакала, содрогаясь от нахлынувших чувств. Я замер в двух шагах от них, не смея нарушить это хрупкое таинство. Изнуряющая, свинцовая тревога в груди сменилась острой, почти болезненной благодарностью. Вчера я полоснул по её сердцу лезвием своего ледяного гнева, вышвырнув из своего прошлого, но она всё равно приехала в аэропорт. Переступила через уязвлённую гордость, рискнула безопасностью, чтобы лично встретить моих детей. — Рада, мои хорошие... безумно рада, — наконец глухо, сорванным шепотом выдохнула она. Она чуть отстранилась, ласково коснувшись щеки Оливии, которая уже нетерпеливо тянула к ней свои крошечные пальчики со свежим маникюром. Генри, сияя от гордости, лихорадочно оглядывался на Маркуса. Но в следующую секунду её скрытый стеклами очков взгляд медленно поднялся выше. Селия посмотрела на меня снизу вверх — прямо в душу. В этом потемневшем, леденящем взоре читалась целая лавина противоречий: глубокая, кровоточащая обида за моё жестокое «не лезь» и одновременно непреклонная решимость довести нашу общую лондонскую войну до конца. Невидимая блокировка пала, но перед нами стояла осязаемая стена недопонимания, и мне предстояло разбить её собственными руками вопреки удушающим законам мафии. — Где вы остановитесь? — спросила она, медленно вставая с колен и бережно выпуская Оливию и Генри из своих объятий. Она по-прежнему не снимала тёмных очков, но я физически ощутил, как её голос, пробивавшийся сквозь плотную ткань маски, мгновенно утратил прежнюю детскую мягкость. В нём снова зазвучала сухая, ровная интонация взрослой и бесконечно далёкой от меня дочери Фальконе, выстраивающей дистанцию. — Я снял виллу на побережье, — глухо отозвался я, делая к ней короткий шаг и сокращая разделявшее нас расстояние до критического минимума. — Думал провести пару дней перед праздниками тут... с тобой. При этих словах Селия едва заметно вздрогнула. Последнее «с тобой», сорвавшееся с моих губ пугающе хриплым полушёпотом, повисло в душном сицилийском воздухе осязаемым, наэлектризованным признанием моей капитуляции. Я ломал свою гордость прямо здесь, на глазах у Маркуса и собственных детей, открыто признавая, что прилетел сюда только ради того, чтобы вернуть её взгляд. Генри и Ливви, обманутые нашей обманчиво спокойной взрослой беседой, уже увлечённо дёргали ручку задней двери Mercedes, наперебой требуя немедленно поехать смотреть море и собирать замок. Селия медленно перевела взгляд с прыгающих от восторга детей на меня. Стекло её тёмных очков отразило моё напряжённое лицо, и в этой звенящей паузе я отчётливо понял: она не прогнала меня только ради безопасности детей, но загородные стены моей арендованной виллы станут местом, где нам обоим придётся вывернуть свои изломанные души наизнанку. — Мы поговорим. Я очень многое должен тебе сказать, — тихо прошептал я, осторожно перехватив её тонкую, прохладную ладонь. Я бережно поднёс её руку к своим губам, запечатлев на тыльной стороне ладони долгий поцелуй, в который вложил всю свою невысказанную благодарность, панику и глухую, рвущуюся наружу нежность. Селия не отстранилась. Она замерла, скованная этим внезапным, отчаянным порывом и под моими пальцами её запястье едва заметно дрогнуло. Несколько бесконечных секунд её скрытый за тёмными стёклами очков взгляд был намертво прикован к моему лицу, словно она пыталась сквозь маску моего привычного контроля разглядеть масштабы того шторма, что бушевал в моей груди. Наконец она едва уловимо, сокрушительно мягко кивнула и, плавно высвободив руку, развернулась, чтобы открыть детям двери машины. Этот короткий, безмолвный жест согласия стал для меня главным спасительным кругом. Ментальная блокада дала трещину, уступая место нашей общей, тёмной привязанности, которая связывала нас крепче любых криминальных кодексов. Пока мои дети с радостным писком штурмовали заднее сиденье автомобиля, наперебой споря, кто займет место у окна, я провожал взглядом её фигуру и мысленно готовил речь для нашей грядущей исповеди. За стенами арендованной виллы на побережье Палермо, подальше от всех, мне предстояло не просто вымолить её прощение за вчерашний ублюдочный тон — я собирался полностью вскрыть перед ней свою ничтожную душу, признав, что она единственное что мне необходимо. Мы ехали в оглушительном безмолвии, растянувшемся между нами невидимой, но почти осязаемой границей разрыва. Но если наше личное пространство дышало холодом, то заднее сиденье буквально взрывалось от нахлынувшей детской энергии: мой золотой дуэт, совершенно не замечая взрослого напряжения, без устали заваливал Селию лавиной восторженных вопросов. Я полностью сосредоточился на дороге, крепко сжимая лакированный обод руля и лишь изредка сверяясь с мерцающим экраном навигатора, прокладывавшим маршрут к уединенному побережью Палермо. Селия же сидела к детям вполоборота, небрежно закинув изящную руку на спинку кожаного кресла. Она уже избавилась от тёмных очков и маски, и теперь её лицо, омываемое мягкими лучами сицилийского солнца, казалось удивительно безмятежным. С её губ не сходила мягкая, обезоруживающая улыбка, с которой она принимала каждый сумбурный рассказ Генри и ласково отвечала на капризные расспросы Ливви. Салон автомобиля, согретый их звонким, перебивающим друг друга лепетом, казался хрупким оазисом покоя посреди бушующего криминального океана. В этом мерном шуршании шин и её бархатном, убаюкивающем голосе было столько подлинного, легального уюта, что свинцовая тяжесть в моей груди наконец начала медленно отступать. Мои дети и эта гордая, непреклонная девушка идеально дополняли друг друга, создавая картину будущего, ради которого я был готов пойти на любое преступление. Автомобиль плавно преодолевал крутые виражи трассы, пока сицилийские холмы медленно расступались, обнажая бескрайнюю лазурную гладь моря и приближая нас к уединенной вилле, где за фасадом этой семейной идиллии нас двоих всё еще ждал час абсолютной, беспощадной искренности. Вскоре мы выехали к выложенной светлым камнем подъездной аллее, и стоило мне заглушить мотор, как в салон хлынул мерный, рокочущий шум близкого прибоя. Оставив подошедшего парня разгружать наши дорожные чемоданы, я поспешил выйти на просторное крыльцо, чтобы уладить последние формальности с местным риелтором, уже поджидавшим меня у входа с увесистой связкой ключей и документами. Пока мы торопливо подписывали бумаги, Селия вместе с детьми проскользнула внутрь. Из распахнутых панорамных окон до меня то и дело долетали восторженные вскрики Генри, обнаружившего огромную террасу с видом на гладь моря, и звонкий, рассыпчатый смех маленькой Ливви. Селия двигалась по незнакомому дому мягкой, обманчиво расслабленной тенью, увлекая детей за собой, однако я физически, кожей ощущал, как её цепкий взгляд мимоходом фиксирует каждый угол. Когда все формальности были улажены, Маркус покинул территорию. Я снял своему помощнику люкс в самом сердце Палермо и предоставил ему полноценные выходные на пару дней с полной оплатой любых расходов за счёт компании. Мой преданный координатор принял этот жест с редким, почти детским облегчением, едва заметно разгладившим его вечно суровое лицо. Последние полгода Маркус работал на пределе человеческих возможностей, практически забыв про сон и отдых. Он заслужил это затишье. Тяжёлые кованые ворота за его машиной бесшумно закрылись, и на территории уединённой виллы воцарилась звенящая, отрезанная от всего остального мира тишина. Мой верный исполнитель покинул периметр, дети увлечённо исследовали лабиринты второго этажа, и мы с Селией наконец остались один на один на пороге залитой полуденным солнцем гостиной. Час нашей вынужденной конспирации перед маленькими зрителями официально истёк, и в наступившем безмолвии воздух между нами снова наэлектризовался до предела, приближая минуту тяжелого, беспощадного разговора без масок и недомолвок. — Прости меня. Я не должен был так поступать, — выдохнул я, сокрушая остатки своей гордости и делая стремительный шаг навстречу её холодному отчуждению. Я перехватил её изящные ладони, намертво зажимая их в своих руках, и заглянул в эти блестящие карие глаза. Селия оказалась очень близко. Мои рецепторы мгновенно уловили её привычный, сводящий с ума цитрусовый аромат — тонкий, едва уловимый шлейф, преследовавший меня повсюду. Она яростно дёрнулась, попытавшись вырвать запястья из моего капкана, но я лишь крепче зафиксировал пальцы, не позволяя ей возвести между нами новую стену. — Ты чёртов манипулятор, Роуэн! — вскрикнула она, и в этом сорванном шёпоте прорезалась вся накопленная за ночь боль. Её аккуратная туфля с силой ударила меня прямо в голень, но я даже не поморщился, проигнорировав эту отчаянную вспышку девичьего гнева. Напротив, одним сплошным движением я подался вперёд, увлекая её за собой, и буквально прижал к стене гостиной, полностью перекрывая её силуэт своей массивной фигурой. Селия тяжело, рвано задышала мне в грудь, оказавшись в замкнутом пространстве моего тела. Мышцы под моим весом напряглись, словно натянутые струны, а в потемневшем взгляде, устремлённом на меня снизу вверх, полыхнул опасный, первобытный огонь Каморры. Я зажал её запястья у неё над головoй, фиксируя их на лакированных панелях, и наклонился ниже, почти касаясь своими губами её дрожащих губ. — Я люблю тебя, — прошептал я, вкладывая в это тихое признание всю ту сокрушительную, безумную силу, которая заставила меня сорвать детей с места и перечеркнуть половину Европы ради этого сицилийского побережья. — А я тебя нет! — отчеканила она, и в её сорванном, прерывистом шёпоте звенящим аккордом полыхнула упрямая гордость. Селия лихорадочно попыталась увернуться от моих губ, уводя лицо в сторону, что заставило меня лишь глупо хмыкнуть. Непреклонная, яростная в своем бунте, она оставалась такой же прекрасной. Каждое её хаотичное движение, каждый рваный вздох в замкнутом пространстве между нашими телами лишь сильнее выжигали остатки моего хвалёного самообладания. Перехватив её тонкие запястья одной рукой, я намертво зафиксировал их над её головой на прохладных лакированных панелях стены, а свободной ладонью жестко, но бережно обхватил подбородок, заставляя поднять голову и встретиться со мной взглядом. — Ты такая врушка... — прохрипел я ей прямо в искусанные губы, чувствуя, как её аромат кружит голову, а бешеное, паническое биение её сердца ломается о мою грудную клетку. Я видел её насквозь, читая истину за глянцевым фасадом напускного безразличия. В этих глазах, подёрнутых лихорадочной дымкой, отражалась целая лавина противоречий — кровоточащая ночная обида, злость, страх, — но только не пустота. Она могла сколько угодно возводить вокруг себя гранитные барьеры, защищая свою оскорбленную личность, но её тело, выдавало её с потрохами. Она нуждалась во мне точно так же, как я нуждался в ней, увязая в своем аду, и эта безмолвная капитуляция связывала нас крепче любых романтичных уставов. Не выдержав этого наэлектризованного, упрямого сопротивления, я властно прижался к её губам, обрывая любые попытки вымолвить очередную ложь. Этот поцелуй, глубокий и сокрушительный, мгновенно стёр остатки её выверенной обороны, заставляя меня упиваться её неповторимым, дурманящим вкусом. Моя свободная рука сорвалась с её подбородка и стремительно скользнула вниз по её подтянутому телу. Пальцы собственнически впились в её округлые, напряжённые бёдра, сжимая их с такой отчаянной, грубой силой, что Селия сладостно вскрикнула мне прямо в губы. Этот рваный, беззащитный звук растворился в звенящей тишине гостиной, превращая её недавний бунт в абсолютное, безоговорочное подчинение. Она выгнулась подо мной, ломаясь в пояснице и бессознательно подаваясь тазом навстречу моему телу. Её зажатые над головой запястья больше не рвались на волю — напротив, пальцы судорожно цеплялись за мои, ища опору в этом бушующем шторме. — Не прощу… — ломаясь, срывалось с её искусанных губ в коротких перерывах между рваными, жадными вздохами, но вопреки этому упрямому заявлению она с отчаянной, граничащей с безумием жаждой продолжала отвечать на мой поцелуй. В этом сорванном шёпоте звенели последние, обречённые аккорды её достоинства, неумолимо капитулировавшего перед сокрушительным натиском взаимного голода. Селия отчаянно пыталась удержать маску, но её она так же хотела подчиниться. Неожиданно она рванулась всем телом и с силой толкнула меня в грудь. Не ожидая от неё такой яростной вспышки, я сделал шаг назад, глухо и тяжело дыша, но так и не сводя с неё потемневшего взгляда. Удушающее затишье гостиной мгновенно взорвалось её накопленной обидой. Её нежная кожа приобрела густой, лихорадочный румянец, а с искусанных губ срывались рваные, прерывистые вздохи. — Сволочь… — прошипела Селия, и в этом тихом, леденящем звуке полыхнула ярость. Она упрямо вскинула подбородок, глядя на меня снизу вверх с такой жгучей, праведной злостью, что у меня перехватило дыхание. — Сначала ты меня отталкиваешь, кричишь, чтобы я не лезла в твои лондонские дела, а после… после заявляешься сюда и начинаешь лезть ко мне! Её слова, подкрепленные этим яростным толчком, ударили наотмашь, заставив меня замереть на месте. Селия стояла у стены, тяжело вздымая грудь под тканью лёгкой кофты, и в её взоре я видел не просто уязвленное женскую обиду — передо мной стоял равный, сильный противник, который требовал уважения к своим границам, прежде чем позволить мне коснуться своего тела. — Прости. Я чертовски виноват. Но я не это имел в виду... Клянусь тебе, — выдохнул я, и этот рваный, сорванный бас прозвучал в тишине гостиной как глухое признание полного поражения. Я медленно провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи липкие остатки изнуряющего, многомесячного безумия. Весь мой лоск, вся эта давящая, холодная маска сейчас окончательно осыпались к её ногам, обнажая кровоточащую изнанку. Я стоял перед ней, тяжело дыша, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно безоружным. — Просто в тот момент я словно потерял нить, ведущую меня к ответу, — глухо, со стальным скрежетом в голосе продолжил я, устремляя на неё свой потемневший, свинцовый взгляд. — Твои слова ночью... они вскрыли то, что я упорно хоронил в себе два года. Я сошел с ума от этой правды, Селия. Я схожу с ума от этой непрекращающейся погони вслепую и уже точно не знаю, чего добиваюсь. Колени подогнулись, и я тяжело обрушился в глубокое кожаное кресло у камина. Кожа обивки глухо заскрипела под моим весом. Я резко отвернулся, устремляя невидящий взгляд в сторону панорамного окна, за стеклом которого с мерным, рокочущим гулом разбивались о скалы волны Средиземного моря. Мои пальцы судорожно впились в широкие подлокотники, а плечи бессильно опустились. Мне было дико, почти противоестественно признавать свои слабости, обнажая внутренний надлом перед этой девчонкой. С раннего детства меня закаляли железным правилом: мужчина обязан хранить эмоции под семью замками, ведь любая уязвимость — это позор. Но прямо сейчас, чувствуя на себе её пристальный, карий взгляд, я понимал: потерять Селию было несоизмеримо больнее, чем растоптать собственную гордость. Селия замерла в паре шагов от моего кресла. Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, и прерывисто вздыхала, переводя дух. Ярость в её глазах медленно уступала место пониманию. Она впервые видела меня настолько безоружным. Из коридора второго этажа долетел едва уловимый, приглушенный детский смех Генри и Оливии, но здесь, внизу, время словно остановилось, требуя от нас финального, беспощадного выбора. — Я запутался. Всю жизнь я следовал идеальному сценарию, но в один чертов миг вся эта безупречная конструкция рухнула, погребя меня под обломками. Дети остались на мне. Я оказался в абсолютном одиночестве посреди руин. Мне нужно было не просто возводить вокруг них бронированные стены, но и учиться быть для них кем-то большим, согревать их, удерживать эту тонкую эмоциональную связь, о которой я раньше и понятия не имел. Оливии едва исполнилось три года, а Генри не было и двух. Они отчаянно нуждались во мне, тянули свои маленькие ручки, а я… я разрывался на части, потому что параллельно обязан был выследить ублюдка, лишившего их матери. Я замолчал, судорожно сглотнув, и мои пальцы до боли, до треска в суставах впились в кожаные подлокотники кресла. — Почти три года я упрямо строил эту проклятую империю, расширял влияние, вгрызался в глотки конкурентам и искал, искал как бешеная гончая по едва уловимому следу. И всё впустую. Нихрена. Каждый раз, едва я нащупывал твердую почву под ногами, едва приближался к разгадке, осязаемый ответ ускользал, растворяясь в воздухе. Это медленно убивает меня, Сел. Это, блять, сводит меня с ума, выжигая рассудок дотла. И когда вчера ты предположила, что вся моя картина — это лишь грандиозная ложь, что всё устроено совершенно иначе, во мне окончательно всё рухнуло. Весь мой фундамент превратился в пыль. Понимаешь? Это очередной проклятый тупик. Кольцо замкнулось, и я снова стою перед глухой стеной, не зная, куда сделать следующий шаг. Я замолчал, рвано выдохнув, Селия продолжала стоять в паре метров от моего кресла, скрестив руки на груди. Наша минутная вспышка ярости у стены окончательно переплавилась в эту тяжелую, кровоточащую исповедь, обнажившую перед ней всю изнанку моег персонального ада. — Я не могу потерять и тебя... Я только обрёл тебя. Ты помогаешь мне удержаться на плаву. Пожалуйста... пойми меня, — умолял я, и этот хриплый, сорвавшийся шёпот окончательно обнажил всю мою ментальную наготу перед ней. В наэлектризованном воздухе гостиной, пропитанном солью близкого Средиземного моря, эти слова повисли осязаемым признанием тотальной зависимости. Я смотрел на неё снизу вверх, не пытаясь вернуть маску прежнего холодного хладнокровия. Селия сдалась. Её выверенная оборона, державшаяся на упрямой обиде, рухнула в одно мгновение. Сделав два стремительных шага, она буквально рухнула ко мне на колени, до боли в пальцах, обняла меня за шею. Её ладони судорожно запутались в моих волосах, прижимая мою голову к своему плечу, а её цитрусовый аромат мгновенно заполнил всё моё пространство, вытесняя остатки двухлетнего лондонского кошмара. — Я рядом. Всегда рядом. Обещаю... — лихорадочно шептала она мне в самую шею, и её горячее дыхание обжигало кожу. Я почувствовал, как её тело мелко вздрагивает от беззвучных слёз, и мои руки инстинктивно сомкнулись на её талии, намертво вжимая её в свой корпус. Больше не было тупиков, не было предателей. Была только она. — Мы вместе в этом дерьме, и мы выберемся, — пообещала она, твердо заглядывая мне в глаза. В этом хриплом, сорванном шепоте дышала вся её непреклонная, сокрушительная мощь. Селия не просто утешала меня, она официально присягала на верность нашему изломанному союзу, ломая последние барьеры и условности. Из её карих глаз, все еще подернутых влажной дымкой недавних слез, исчезла обиженная девчонка. Передо мной сидела моя королева — ледяной, расчетливый стратег, готовый вместе со мной вгрызаться в глотки призракам прошлого. — Выберемся, девочка моя, — прохрипел я ей прямо в искусанные губы, и мой сорванный бас вибрировал от леденящей, беспощадной уверенности. Я смотрел на неё сверху вниз, чувствуя, как удушающий, свинцовый обруч, стягивавший мою грудную клетку последние двое суток, окончательно осыпается пеплом на лакированный паркет. Её теплые ладони, все еще обнимавшие мою шею, возвращали мне ослепляющую, первобытную силу хищника. Мои руки инстинктивно сжались на её талии сквозь плотную ткань её кофты, намертво фиксируя её на моих коленях и вжимая в свой корпус. — Хочу, чтобы у наших детей были твои глаза, — неожиданно даже для самого себя сорвалось с моих губ, и этот тихий, пугающе искренний полушёпот заставил Селию на секунду замереть. Она удивлённо округлила глаза, всматриваясь в меня, словно проверяя, не послышалось ли ей. А в следующую секунду Селия тихо, рассыпчато рассмеялась, и этот мягкий, бархатный звук окончательно выжег из гостиной остатки удушающего лондонского напряжения. Её плечи расслабились, и она сильнее прижалась всем телом к моей груди, уютно устроившись на моих коленях. — Роуэн Олдман, ты ли это? — сквозь смех прошептала она, ласково коснувшись пальцами моей колючей щеки. — Я говорю абсолютно серьёзно, — я поймал её ладонь у своего лица, мягко прижимая её костяшки к своим губам, но взгляда от её лица не отвёл. — Твои глаза... В них слишком много жизни. Если у нас когда-нибудь родится дочь, я хочу, чтобы она смотрела на этот мир точно так же, как ты. Непреклонно. Гордо. — У нас уже есть дочь… — прошептала она, и это признание, сорвавшееся с её губ, заставило меня едва заметно вздрогнуть.

Селия

Широкие ладони Роуэна, до этого бережно баюкавшие мои пальцы, на мгновение превратились в неподвижный гранит, а в потемневшем взоре отразилась не свойственная растерянность. Я отчаянно, до щемящей боли в груди желала стать для его детей не просто хорошим другом, а настоящей матерью. Мне хотелось оберегать их от детских страхов, выхаживать во время болезней, разделять бессонные ночи и осушать робкие детские слёзы. Защищая Оливию и Генри, я, не задумываясь, отдала бы собственную жизнь, если бы эти осиротевшие маленькие ангелы позволили мне занять пустующее место в их израненных сердцах. Роуэн молчал, рвано и тяжело дыша мне в самые губы, словно пытаясь осознать масштаб моей капитуляции. А затем его руки с такой неистовой, сокрушительной силой прижали меня к его широкой груди, что из моих лёгких выбило весь воздух. — Девочка моя... — прохрипел он сорванным, надтреснутым от нахлынувших чувств басом, зарываясь носом в мои растрёпанные тёмные волосы. — Они уже любят тебя больше жизни. И я клянусь, что никогда и никому не позволю отнять у нас это хрупкое право на счастье.