Глава 45

Солнце уже медленно тонуло в расплавленном золоте моря, окрашивая водную гладь и панорамные окна гостиной в глубокие, багрово-закатные тона. Роуэн уехал около часа назад, глухо обронив на прощание, что у него появилось неотложное дело, требующее его личного присутствия в Палермо. В наступающих сумерках мы с детьми сидели прямо на пушистом светлом ковре, увлечённо собирая тот самый огромный пазл, который Генри так бережно вёз из Лондона в качестве своего главного сокровища. Чтобы этот уединённый загородный рай стал возможен, мне пришлось выдержать тяжёлый, изнурительный поединок с другом. Я буквально на коленях умоляла Майки дать мне хотя бы два дня абсолютной свободы, вымолить это короткое время для себя, чтобы просто побыть с Роуэном и детьми. К моему огромному облегчению, он уступил нашей многолетней дружбе вопреки всему. Благо, на эти предпраздничные дни в моём гастрольном графике не значилось никаких официальных съёмок или пресс-конференций. Я со спокойной совестью распустила охрану, предоставив парням полноценные оплаченные выходные, благодаря чему смогла остаться здесь. Генри сосредоточенно пыхтел рядом, подбирая угловые элементы картонной подложки, а маленькая Ливви уютно устроилась у меня под боком, доверчиво прижимаясь своим хрупким тельцем. Её пальчики аккуратно двигали глянцевые детали, и в её звонком детском лепете было столько подлинного счастья, что удушающая ментальная усталость последних недель окончательно испарилась. Я перебирала кусочки мозаики, вдыхая родной лавандовый запах её волос, и впервые за долгое время ощущала себя на своём месте. — А вы с папой любите друг друга? — неожиданно прошептала девочка. Генри, до этого момента полностью поглощённый подбором элементов мозаики, мгновенно отвлёкся от своего занятия и удивлённо поднял голову — сначала на старшую сестру, а после перевёл свой серьёзный, пытливый взгляд синих глаз прямо на меня. Я судорожно сглотнула вязкий, внезапно вставший в горле ком и мягко, сокрушительно нежно улыбнулась, чувствуя, как тепло лавиной разливается по грудной клетке. — Да, Ливви, — почти беззвучно выдохнула я, ласково погладив малышку по её шелковистым златовласым волосам и притягивая её ближе к своему плечу. — Мы очень, очень сильно любим друг друга. И вас мы тоже любим больше всего на свете. Генри едва заметно, облегчённо выдохнул, и упрямая линия его маленького подбородка мгновенно разгладилась, вернув ему детскую беззаботность. Эти дети, потерявшие материнское тепло будучи совсем маленькими, искали прочную скалу, о которую не разобьётся их хрупкий мир, и я только что добровольно пообещала стать для них этой нерушимой опорой, готовая драться за наше общее будущее до последнего патрона — Мы будем как семья? — не унималась девочка, преданно заглядывая мне в лицо своими большими, пронзительно-зелёными глазами, в которых дрожали робкие блики надежды. — Ты выйдешь за нашего папу замуж? Все принцессы выходят замуж. А вот от этого вопроса у меня окончательно перехватило дыхание. Я посмотрела на Оливию, чувствуя, как внутри всё болезненно и одновременно сладостно сжалось. Генри опять замер, кажется, даже перестав дышать. Напрягшись всем своим маленьким тельцем, мальчик переводил взгляд с сестры на меня, упрямо сжав кулаки на коленях. — Обязательно, Ливви, — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрогнул. — Правда-правда? — Малышка подалась вперёд, смешно сморщив носик и ловя каждое моё движение. — И ты никогда не уедешь насовсем? — Никогда, маленькая моя. Слышишь? — Я распахнула объятия, и девочка мгновенно юркнула ко мне, доверчиво утыкаясь носом в шею. Я прижала её к себе с такой силой, словно пыталась защитить от всех грядущих штормов мира, а свободной рукой осторожно притянула к нам за плечо Генри, не позволяя ему оставаться в стороне. Мальчик уже через секунду сдался, уткнувшись лбом мне в плечо. — Генри! — тихо позвала Оливия, высвобождая руку и дёргая брата за рукав. — Селия теперь наша. — Я знаю, — буркнул он, но прижался сильнее, заставляя меня окончательно растаять. — Мы уже семья, слышите? Самая настоящая, — шептала я им обоим в макушки. — И я обязательно выйду за вашего папу замуж. Я никогда, слышите, никогда вас не оставлю. Моя безумная, тайная клятва, принесённая им, официально связала нас троих намертво. Я ещё не знала, как моя семья, а особенно отец отреагирует на то, что его единственная дочь собирается стать мачехой детей мужчины которого она в принципе никогда не должна была знать, но мне было абсолютно плевать. Если ради того, чтобы эти двое малышей спали спокойно, мне придётся пойти против собственного отца, я сделаю это без единого колебания. — А у вас будут ещё дети? — не по-детски серьёзно спросил Генри, прямо и открыто заглядывая мне в лицо. Оливия тут же затихла, перестав елозить, и уставилась на меня снизу вверх, ловя каждое мимолётное изменение в мимике. В глубине их зрачков в это мгновение смешалась целая лавина сложных чувств: трепетное ожидание, крупицы понятного детского страха перед неизвестностью и… ревность. Обычная, хрупкая детская боязнь того, что новый, ещё не рождённый ребёнок может обесценить их собственное место в нашем общем будущем, украв ту нежность, которую они только что обрели. Но сквозь эту тревогу пробивалось и ещё что-то — неосознанная, глубокая потребность быть любимой. Я почувствовала, как по телу разлилась тёплая, обволакивающая волна, и крепче прижала Оливию, а свободной ладонью мягко накрывая кулак Генри. — Если и будут, — с искренностью прошептала я, стирая любые намёки на их страхи, — то они будут точно такими же любимыми, как вы. Но самое главное, мои хорошие, вы должны помнить: вы двое — моя самая первая, самая важная команда. Никто и никогда не займёт ваше место. Вы — начало нашей семьи, и без вас никакого будущего просто не существует. Генри внимательно вслушивался в мои слова, словно взвешивал каждую интонацию на своих маленьких внутренних весах. Наконец его напряжённые плечи расслабились, и он едва заметно кивнул. Оливия довольно улыбнулась, снова утыкаясь носом в мою ключицу. Шум близкого прибоя за панорамным окном внезапно перекрыл отчётливый, рокочущий звук шин, шуршащих по мелкой гальке подъездной аллеи. На светлый камень парковки легла резкая тень фар. — Папа вернулся! — хором выкрикнули дети, мгновенно взрывая уютное затишье гостиной. Генри и Оливия в один прыжок вскочили с пушистого ковра, рассыпая в разные стороны детали конструктора, и наперегонки рванули в холл. Я поднялась следом, поправляя волосы. Моя ладонь скользнула по гладким деревянным перилам лестничного пролёта, пока я быстрыми шагами шла за ними, ловя гулкий стук их маленьких ног по паркету. Дверь с коротким щелчком распахнулась, впуская внутрь особняка сырой, пропитанный солью морской воздух. Дети с разбегу врезались в Роуэна, с визгом цепляясь за его брюки, и он мгновенно опустился на одно колено, смыкая свои руки на их плечах и прижимая к себе. Я замерла на пороге гостиной, упираясь плечом в дверной косяк и скрестив руки на груди. Роуэн медленно поднял голову на меня. — Как прошёл вечер? — спросил он. Опустив детей на паркет, Роуэн сделал один широкий, стремительный шаг навстречу. Его ладонь собственнически опустилась на мою талию, грубовато и властно сминая плотную ткань джинс, и он единым порывом притянул меня к себе. Я ощутила сырую прохладу ночного воздуха, густым шлейфом исходившую от него, и уловила едва заметный, горьковатый аромат дорогого табака. Не дав мне опомниться, Роуэн наклонился и глубоко, бескомпромиссно поцеловал меня в губы, прямо на глазах у детей. Его пальцы сильнее впились в мою поясницу, требуя осязаемого ответа, и я покорно подалась вперёд, ломаясь в пояснице и отвечая на это отчаянное притяжение всем телом. Стена вчерашнего отчуждения окончательно рассыпалась прахом под натиском этого взаимного, первобытного голода. — У нас всё просто отлично, папа! — звонко выкрикнул Генри, настойчиво дёргая Роуэна за брюки и бесцеремонно врываясь в наше интимное уединение у порога. — Селия теперь точно наша! Роуэн медленно, с явной неохотой разорвал поцелуй, однако его тяжелая рука так и осталась лежать на моей талии, надежным обручем удерживая меня рядом. Его потемневший взгляд медленно скользнул по моему лицу, фиксируя лихорадочный румянец на щеках, а затем опустился к глубокому карману пиджака и достал ключ. — Что это? — спросила я, заворожённо разглядывая металлический брелок с знакомым тиснением, тускло блеснувший в приглушённом свете холла. Мужчина ухмыльнулся. Он плавно вложил прохладный металл в мою ладонь, бережно сжимая мои пальцы своими широкими пальцами. — Иди посмотри, что тебя ждёт на улице. Дети, мгновенно уловив смену интонаций и почувствовав приближение новой тайны, восторженно зашумели и наперегонки бросились обратно к распахнутой двери. Я перевела растерянный взгляд с ключа на Роуэна, но его лицо снова приняло непроницаемое выражение, таящее скрытый триумф. Сжав подарок в кулаке, я сделала шаг к порогу, ведомая чистым любопытством. Я вышла из дома и замерла на верхней ступени крыльца, не в силах сделать больше ни шага. На подъездной дорожке, прямо под залитым лунным светом южным небом, помимо белоснежного арендованного «Мерседеса» возвышался настоящий автомобильный шедевр — матово-чёрный Bugatti Chiron Pur Sport. В тусклых отсветах садовых фонарей его агрессивные, хищные углепластиковые контуры казались сошедшим с ума призраком скорости, затаившимся в тени пальм. У Савио был такой же, только красный и он слишком яростно не пускал меня за руль. — Ты серьёзно? Серьёзно?! — взвизгнула я, начисто позабыв про всю свою сдержанность и манеры. Я чуть ли не прыгала от восторга, прижимая зажатый в кулаке ключ к груди. Генри и Оливия уже вовсю нарезали круги вокруг капота, восхищённо трогая пальцами массивное антикрыло и заглядывая в салон сквозь тонированные стёкла. Я резко развернулась на каблуках, ловя взглядом Роуэна, который медленно выходил на крыльцо вслед за мной, небрежно засунув руки в карманы расстёгнутого пиджака. На его лице снова блуждала та самая дразнящая, собственническая ухмылка, которая ещё в Нью-Йорке окончательно лишила меня разума. — На Рождество, — хмыкнул он, и эта короткая, обманчиво будничная фраза, брошенная с его фирменной сдержанной ухмылкой, окончательно сорвала во мне последние тормоза. Я с разбегу бросилась ему на шею, напрочь позабыв про всякую осторожность. Роуэн мгновенно подхватил меня под бёдра, легко, словно пушинку, отрывая от каменных ступеней крыльца, и я крепко обняла его торс ногами, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. — Спасибо! Господи, спасибо! — лихорадочно выдохнула я, осыпая его лицо, колючую щеку и губы сотнями беспорядочных, горячих поцелуев. Мой британский мужчина стоял монументальной скалой под моим весом, надежно удерживая меня своими руками и тихо, утробно смеясь мне прямо в губы. Его взгляд сейчас горел таким теплом, от которого у меня кружилась голова. Генри и Ливви восторженно прыгали внизу нарезая круги вокруг наших ног и наперебой требуя, чтобы мы немедленно открыли двери спорткара.

***

Глубокой ночью мы лежали в постели и тихо разговаривали. Наши обнажённые тела, всё ещё хранившие обжигающие следы недавней страсти, тесно переплетались под одеялом. Роуэн казался не просто тёплым — он был по-настоящему горячим, словно моя персональная грелка, надёжно укрывавшая меня от всех штормов. Его ладонь лениво покоилась на подушке, пока он неторопливо накручивал прядь моих волос на палец, периодически прижимаясь губами к моему плечу или щеке, оставляя там ласковые поцелуи. В этой звенящей предпраздничной тишине я была искренне счстлива. — А ещё у меня аллергия на орехи, — неожиданно нарушила я молчание, делясь с ним этой приземлённой, бытовой мелочью, которая в нашем изломанном мире казалась чем-то удивительно нормальным. — У Генри тоже, — глухо отозвался он, и его низкий бас мягкой вибрацией отозвался в моей груди. Я чуть приподнялась на локте, всматриваясь в его расслабленное, потеплевшее лицо. В полумраке спальни, едва подсвеченной серебряным лунным светом, его серые глаза казались удивительно глубокими. — У кого-то в твоей семье было такое? — спросила я, плавно очерчивая пальцем линию его сурового подбородка. — У его матери, — тихо произнёс он. — Понятно... — прошептала я и поцеловала его в подбородок. — А ведь, если бы не цвет волос, то он был бы точно в точь как ты. — Знаешь, у меня в семье три поколения мужчины были блондины, я сломал эту систему, а Генри её компенсировал. — усмехнулся он. Этот короткий ответ заставил моё сердце сладко и одновременно болезненно сжаться. Роуэн впервые за всё время нашего знакомства вслух упомянул свою семью, приоткрывая ту самую заповедную дверцу в своё прошлое. Я прижалась щекой к его горячей груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. — Расскажешь о своей семье? — выдохнула я ему в шею, едва заметно проведя кончиками пальцев по его плечу. Мой голос прозвучал слишком тихо, почти как капитуляция перед этой внезапной темнотой. Роуэн замер. Пальцы, путавшиеся в моих волосах, на секунду окаменели. Он тяжело, рвано вздохнул, и его грудная клетка приподнялась, увлекая меня за собой. В полумраке спальни, едва разбавленном серебряным лунным светом, его серые глаза казались глубокими, как застывший свинец. Он долго смотрел в потолок, словно выстраивая заново те самые стены, которые я пыталась разрушить. — Мой отец умер, когда мне было девятнадцать, — глухо произнес он, и я почувствовала, как под моей ладонью напряглись мышцы его плеча. — Оторвался тромб. Всё случилось слишком быстро. Без прощаний, без предупреждений. Мне пришлось бросить всё и заняться его бизнесом, как назло именно в те годы компания проживала кризис. Я не нашлась что ответить. Я просто теснее прижалась к его горячему боку, утыкаясь носом в изгиб ключицы и слушая, как ровно, мощно бьется его сердце. Этот человек, которого выковали из кремния и стали, сейчас лежал передо мной, вновь открывая мне душу. — А мама? — прошептала я, ещё ближе пододвигаясь к нему под шёлковой простынёй и ловя каждый его тяжёлый, рваный вздох. Роуэн на секунду замер, и прядь моих волос, которую он только что накручивал на палец, беззвучно выскользнула из его рук. Он снова устремил потемневший, свинцовый взгляд в потолок, словно заново переживал тот далёкий лондонский кошмар. — Её не стало через полгода после того, как родилась Оливия, — глухо, со стальным скрежетом в басе отозвался он. — После смерти отца она так и не смогла оправиться. Сильно горевала и топила это горе в алкоголе. Её хватило всего на пару лет. Она просто медленно гасла на моих руках, пока я пытался удержать на плаву и бизнес и семью. Когда родилась Ливви, мама будто стала жить, старалась, а через шесть месяцев её сердце просто остановилось. Она сдалась, Сел. Я почувствовала, как по спине пробежал леденящий, парализующий холод. Грудь болезненно сжалась от этой тихой, удушающей исповеди. Теперь я отчётливо, до хруста в костях понимала природу его жестокой, параноидальной гиперопеки над детьми. Роуэн потерял отца в девятнадцать, похоронил мать на пике шторма, а после у него отняли Эмилию. Этот мужчина всю свою сознательную жизнь стоял на эшафоте, теряя тех, кого любил, и выстраивая вокруг Генри и Оливии бронированные стены безопасности. Я крепче обняла его, прижимаясь щекой к его сердцу, и мысленно пообещала, что стану для этой израненной лондонской семьи той самой нерушимой скалой, о которую разобьётся любой грядущий шторм. — И у тебя больше никого нет? — прошептала я, ещё сильнее прижимаясь к его горячему плечу. — Брат, — глухо отозвался он, и его пальцы на секунду замерли, перестав перебирать мои волосы. — У нас разные матери, но мы выросли вместе. Он единственный, кто оставался со мной всё это время. В его голосе проскользнула едва заметная, глубокая тёплая нота, скрывавшая за собой годы совместной войны. Я приподнялась на локте, всматриваясь в его строгое, омываемое лунным светом лицо, и почувствовала, как последняя стена между нашими мирами окончательно превращается в пыль. Я поцеловала его в губы, вкладывая в это прикосновение всю свою верность. — Теперь у тебя есть и я, — тихо, но со стальной уверенностью пообещала я, отстранившись всего на пару сантиметров и заглядывая в его потемневшие серые глаза. — Отныне и навсегда, Роуэн. В этом дерьме мы стоим вдвоём, и я пройду с тобой через любую преисподнюю. — Я люблю тебя, королева, — прошептал он, и его низкий, рокочущий бас завибрировал в моей груди, заставляя сердце замереть, а после забиться в бешеном, рваном ритме. — И я… так сильно. — выдохнула я ему прямо в губы.