Земля

***

97-й год от Основания

д. Лонт

Весенний день едва клонился к полудню — один из тех ясных, чуть влажных дней, когда снег давно сошёл с полей, а в воздухе ещё стоит свежая, чуть горьковатая прозрачность. В жилах земли уже кипят весенние соки, но поля чернеют нетронутыми — плуг примется за них лишь через неделю, когда талая вода окончательно уйдёт вглубь.  А пока, вдоль окраины, где ручей вышел из берегов, разлились мелкие озерца, затопив ивняк и прошлогоднюю траву. Влага стояла там мутная, едва тёплая сверху от солнца, ледяная на дне. Местами из глубины поднимались пузырьки, а в зарослях камыша то и дело плескалась, шныряла полоумная рыба; тёрлась о коряги и стебли, потеряв от нереста всякий страх. Сюда-то и пришли два друга, два брата по деревне — Мартен и Франц. Оба широкие в костях, заросшие уже густыми бородами, да ростом — каждый с амбарный столб. На день решили сильные пахари забыть о потной работе и хозяйских делах. Встали на размытом берегу и огляделись, деловито судя о месте. Махнули рукой в одну сторону, потом — в другую, почесали затылки. Переглянулись.  Через пару минут на небольшом пригорке уже трещал костерок, раздуваемый сырым ветром. Два мужика в простых рабочих куртках торопливо закатывали портки выше колен — дело ждало рыбаков. Берестяную корзинку поставили неподалёку от кромки — прицельно рыбу бросать. А возле мешков, на сухом островке недалеко от огня, заботливо устроили две пары совсем новых кожаных ботинок, в низкие голенища которых положили аккуратно свернутые шоссы. Босиком мешая грязь у самой воды, заметили неподалёку рябь. Крякнули, ударили по рукам, даже пояса затянули — как перед важным делом. Шагнули в воду — и, помянув от резкого холода всех Просветлённых разом, согнулись вдвое посреди низины. — Слышь, Франц, — вскоре начал Мартен, переступая с ноги на ногу и поджимая пальцы, — глашатай на той неделе указы читал в городе. Новые, от самого короля. — Ну и что там? — Франц, не поднимая головы, шарил в затопленной траве. — А кто ж его знает? — Мартен выпрямился и сплюнул далеко в камыши. — Видно, налог опять подняли. А может, и наоборот — поблажку дать решили. Он читал, а я краем уха всё прислушивался и думал: не обкатали в муке-то нас? Как проверишь-то? — А умей ты читать хоть немного, как городской, — усмехнулся Франц, не отрываясь от дела, — сам бы и проверил. А то гадаешь теперь, как слепой на развилке. — Да там что написано — ни один городской не разберёт! Побольше налито, чем тут, — он шаркнул ногой по скользкому дну. — Король сам, поди, едва понимает, знай подписывает. Франц шагнул ближе и хлопнул Мартена по спине мокрой рукой: — Так вы с ним из одного теста! Вот и читать не надо. — Ну ты! Да если б и умел, что там читать-то? Им это и не надо вовсе, всё слуги делают. И читают, и пишут, и блюда носят, и одевают. И сопли есть кому вытереть, лишь только нос потечёт! — он демонстративно, смачно шмыгнул носом. — Ну, наверное, — Франц наклонил голову и, замерев, пригнулся ещё ниже. Он всматривался в мутную илистую воду мелководья, пытаясь разглядеть рыбу, и давил улыбку, представляя, как разодетому господину вытирают нос расшитым платком. — Ничего, ты не бойся, твой нос никто-о-о не тронет! — Ловец оставил попытки разглядеть что-то и громко заключил: — Ну, разве что кулаком! Мартен толкнул его вбок и они оба засмеялись, стараясь наощупь ухватить, прижать ко дну желанную добычу. Наконец, первая попалась Францу — небольшая, скользкая, как вымокший кусок сала. Он едва удержал её в пальцах и с торжественным: «Ну! Моя!» — швырнул в корзину. Вскоре и Мартен вытащил вторую, поменьше, блеснувшую на солнце серебряным боком, — и, бросая, едва мимо не промахнулся. Дети, игравшие до того в стороне, присмотрелись, мигом поняли, в чем дело, и с криками «Рыба! Рыба!» побежали к берегу. Прежние игры с палками и грязью были тут же забыты ради такого зрелища: кто-то стал искать новый хворост, кто-то уже раздувал остатки костра, а кто-то сбрасывал башмаки. — А ну не шумите! — выбегая из воды к разгоревшемуся огню, цыкнул Мартен и скривил лицо так, что мальчишки едва сдержали смех. Раскрасневшиеся ноги зудели так, что свежая трава казалась теплой и колючей, как шерстяные неразношенные шоссы. — Распугаете всю сейчас, так и вовсе без рыбы будете, — добавил Франц, вставая рядом и показательно заглядывая в пустую корзину. Дети притихли, сбиваясь в кучку и выжидая продолжения, а один, пошептавшись со всеми, куда-то побежал. Немного постояв у тепла и размявшись, но так и не отогревшись до конца, мужики снова забрели в воду под ободряющие возгласы детей — теперь дальше, где у самого ивняка маячили тени покрупнее. — Тихо! Жирнющая, — прошипел вдруг Мартен, по локоть запустив руки в густую траву. Прямо меж его лодыжек скользнула тень. Ловец азартно бросился вперед. Пальцы его резко сжались на скользком брюшке, но рыбина — склизкая и круглая, с победным плеском вырвалась, крутанула хвостом и окатила ледяной жижей непутёвого рыбака. — Вот же мерда! — рявкнул Мартен, отплевываясь от грязной воды и стряхивая мокрые листья одубевшими пальцами. — Скользкая, как ведьмачьи помыслы! Стоило Францу взглянуть на облепленного тиной — и он оглушительно загоготал, схватившись за поясницу. На берегу засвистели и закричали мальчишки, которым пришлось по вкусу бесплатное представление. — А ну тс! — прервавшись от смеха, строго крикнул к берегу Франц. — Так и совсем полоумную распугаете! И он снова, переминаясь с ноги на ногу, запустил руки в воду. Все замолчали — только слушали плеск и шелест камышей. Где-то вдалеке мычали коровы, ругались прачки. Молоденькие деревца стучали ветвями о стены домов, будто напрашиваясь в гости. У заводей, что подальше, чирикали трясогузки: будто спорили с зябликами, где еды больше, отвечая на их звонкие трели. Между тем, интерес одолевал зрителей: часть уже топталась у самой кромки — кто босиком, кто тоже закатав портки выше колен, а кто в башмаках – подальше, но так, чтобы всё на виду держать. Дальше узкой песчаной жилки, правда, почти никто не ступал. Один только рискнул, весь в веснушках, тихий, но любознательный малый — вытянул шею над водой, усевшись на корточках, как лягушка, да так и потянулся носом вперёд. Мартен, упустив очередную рыбу, бросил взгляд на берег и через миг рывком перехватил за шиворот смельчака. От резких шагов грязь в воде взбудоражилась ещё больше: — А ну не клюй! — Так вы ж сами в воде стоите! — выкрутился сорванец, повиснув на руке под детский звонкий смех. — У нас ноги чёрствые, — усмехнулся Мартен, с силой опустив его на траву. — Сиди, а! Наконец, им как сами Просветлённые улыбнулись — ещё две маленькие рыбы, одна за другой, легли на дно корзины. Дети на берегу уже не могли сидеть на месте, тыкали пальцами, прыгали, пересчитывали улов. — Всё, — пошарив в воде ещё немного, заключил Франц, с хрустом разгибая спину. — Ноги уже не чувствую! Деревянные. Пора и честь знать! Оба вылезли на берег, касаясь земли с осторожностью — посиневшие от холода ступни не сразу признали почву. Мартен рухнул на траву у самого костра, вытянул к нему ноги и зашипел сквозь зубы: от резкого жара кожу как иголками закололо. — Вот ведь, — пробормотал он, растирая ледяные пальцы. — Да лучше б в пекле углей сидеть, чем в этой воде. Другой рыбак тем временем достал из корзины улов — четыре рыбы забились на траве, сверкая мокрыми боками. Дети мигом сгрудились вокруг. — Не толпитесь! — Франц махнул на них рукой. — Угли раздуйте получше, да прутьев нарежьте. — он снял с пояса короткий нож и бросил его на траву, растянувшись у огня напротив собрата. Вскоре выпотрошенная Мартеном рыба, насажденная на палочки, уже зашипела над углями. Мясо быстрозарумянилось, и запах пошёл такой, что у самих рыбаков свело желудки. Дети вертелись рядом, глотая слюни. — Хлеба несу! Хлеба! — вдруг раздался писклявый голос неподалёку. Все обернулись — малый, сбежавший с представления, мчал к привалу, высоко задирая колени и зажав подмышкой небольшой мешок. Встретили его одобрительными возгласами, быстро разломали ещё горячий до мякиша хлеб, кисло пахнущий закваской. Принялись есть, не в силах ждать рыбы.  И вот, первые три наконец дожарились: самые мелкие, чуть побольше ладони. Они ушли детям — те схватили их прямо пальцами, поделили, обжигаясь, и принялись есть, сияя во всё лицо. Последнюю Франц разломил пополам и протянул часть давнему брату по плугу. Ели все молча, глядя на солнце, стоявшее над головами, и редкие, быстро летящие облака. Дети, едва утолили голод и освободили руки, начали дурачиться и спорить кто о чём. Один запустил рыбьей косточкой в брата, другой пнул корзину, и она под общий смех покатилась, как колесо, вокруг всего привала, а третий уже хвастался, какими уловками выторговать у старших еду и прочие безделушки. Ещё немного и к общему гоготу, пользуясь моментом, добавилась беготня вокруг привала.  — А ну прочь отсюда, — беззлобно сказал Мартен. — Идите уже по дворам, и так загостились. Дождь скоро. — Никакого дождя нет! — возразил малый, которого недавно ловили за шиворот, резко затормозив. — Будет, — буркнул Мартен, кивая в сторону башен Мишеля, где небо начинало темнеть и будто снижаться. — Идите, говорю. Птицы, вон, тоже низко. Дети остановились, посмотрели друг на друга, потом — на старших, но спорить не стали. Унеслись по мокрой траве к домам, прыгая через затопленные канавы и перекидываясь пустым мешком из-под хлеба. Только их и видели. Ноги наконец-то отогрелись. Франц лениво потянулся вперёд, сел на корточки и поворошил тонкой палочкой угли. По серым деревяшкам запрыгали золотые искры, угасая на лету и превращаясь в чёрную лёгкую пыль, которую тут же подхватывал ветер. Сложив руки на коленях, отдохнувший довольно прищурился: — Хорошо, — сказал он. — Тепло. Сытно. Мартен хмыкнул, не отрывая глаз от неба и делано проворчал, не скрывая улыбку: — Сытно? Ты что, объелся? Тебе полрыбы досталось, мне — половина от половины. Дети всё смолотили: и рыбу, и хлеб, что сами и принесли. — Так для них и старались, — протянул Франц. — Да и потом: ты ж сам голову не стал, и её им отдал! Мартен помолчал. Перевёл взгляд на пустую корзину, которая так и валялась неподалёку, потом — на трясогузок, бьющих длинными хвостами по земле; на чёрные поля и на розовую кожу мозолистых ног: — Вот интересно всё же… — А? Ты о чём? — поинтересовался неторопливый голос. — Да скоро дел так насыплет — и спину разогнуть будет некогда. Так и будем до зимы горбатиться. — Ну, — Франц сжал руку в кулак, а затем с силой разжал, глядя на грубые мясистые пальцы. — Гнуть спину, чтоб прокормить всех, как говорится! Наши ж сами до рассвета уже на ногах — и весь день не присядут. — Ну да,.. пока одни молятся, а другие сражаются. Как говорится, — невпопад продолжил фразу брата Мартен и добавил: — И вот зачем оно всё? Франц вдруг засмеялся и ответил, легко ударив сидящего рядом по животу: — Так сам рыбы ж хотел — удачу попытать, да в костерке зажарить ребятне на радость! — Ай, телячья ты голова, я ж не о рыбе тебе! — Мартен высоко вскинул брови, отчего лоб его стал похож на свежевспаханные борозды и фыркнул: — Смысл весь в чём? Ну, во всём этом вот! Он широким полукругом махнул рукой вдаль: от их деревни до столичной стены, где угловые башни уже съело полосой дождя, похожего на серый густой туман. — Да у тебя что сегодня, день Просветленных каких? Никак о великом задумался? Франц тоже приподнял брови, вторя Мартену, и хлопнул себя по коленям: — В жизни самой да в людях, я так полагаю. Он почесал затылок и поднялся, одернув куртку. Вытер нож о мягкую траву, плюнул на него, вытер ещё раз и убрал в ножны. Обулся, подкинул ботинки и старому брату по плугу: — Давай поворачивать, а то дождь и до нас вот-вот доберётся, и совсем мокро тебе мозгами будет раскидывать. Он ударил сидящего по плечу, кивнул и зашагал в сторону своего дома. Мартен проводил его взглядом и тоже вдруг как-то довольно, коротко усмехнулся. Он загляделся на родной дом с потемневшей соломенной крышей, на дым, валивший из труб всего Лонта, на поля, томящиеся по рукам пахарей. Загляделся и на светлое небо над деревней, которое было похоже теперь на огромное полотно, из которого ветер, играя, вытянул белые волокна непряденой шерсти.  По мелкому озеру несмело забегала рябь. Воздух погустел. Тонкими редкими нитями соединял теперь кто-то небо и землю. — Вот и до нас добрался… — удивленно смотря то на воду, то на сероватое небо и вытирая невесомые капли со лба, заключил Мартен.