Давно забытое

***

167-й год от Основания

г. Блэкторн

      В невзрачной двери заскрежетал ключ. Годри сжимал подмышкой стопку бумаг, обёрнутых кожей, пока левая и правая его руки были заняты свечой и отпиранием подвала. Снимать ключ с шеи было уже неудобно, и оттого виконту приходилось стоять на полусогнутых ногах. Оборот, другой, третий, хриплый скрип в полной тишине — и это странное ночное действо было окончено.       Он зашёл внутрь, осматривая в полутьме каждый предмет. «Всё на месте…»       Виконт сделал шаг к полке и подсветил небольшие колбы — первые образцы, которые Аларих подарил ему на память об открытии. «Несколько лет… и триумф становится обычной работой. Даже если это покоряет мир — мир слишком быстро привыкает и жаждет большего», — задумчиво подумал Годри, скользя взглядом по каждой склянке на длинной узкой доске. Новые отливали сиреневым и багровым, а первые образцы… На некоторых колбах были застарелые желто-зеленые пятна, крошечные сколы у горлышек, обрывки бумаги. Первые больше походили на черную вязкую кровь. Годри дотронулся пальцем до одного из первых образцов: «153-й, 155-й год… 156-й» — десяток опасных склянок просто стоял в подвале его дома, там же, где хранились все старые отчеты и книги. «Так давно…»       Стопка бумаг подмышкой едва съехала, и Годри тут же отвернулся от чернил. Он поставил свечу, взял непослушные бумаги в руки и заключил: «В сундук». Ладонь скользнула по стене, быстро нащупав нужный камень, за которым было углубление для ключа. Отперев большое дубовое вместилище, Годри аккуратно положил документы на сотню других и бережно подровнял — несколько высоких желтоватых кирпичиков являли стопки с самыми разными данными. С тихим выдохом запер сундук, виконт убрал ключ обратно в тайник, а затем, взяв свечу, вновь оглядел подвал. «Нет», — он поправил развернувшуюся боком склянку и улыбнулся самым кончиком губ. Затем, ещё раз обведя взглядом подвал, вышел, заперев дверь на ключ. «Первый».       Виконт поднялся — на нижнем этаже было всё так же тихо. Рука коснулась деревянной стены, и большой палец медленно прошёл по извилистой трещине. Длинная, старая трещина. Годри чувствовал, каждый раз подходя ночью к окну, что внутри него что-то замирает, останавливается без тяги к чему-то давно утраченному, но с вечной памятью о нём. В каменной башне, стоящей неподалёку, на верхнем этаже горел свет. Окно кабинета было открыто настежь. Там были только деревянные ставни без стёкол. Они почти всегда были открыты, кроме холодов и дождей — вечная прохлада и свет. В той башне горел свет человека, не позволяющего себе спать долго и глубоко, свет человека, поглощённого наукой как единственно возможной жизнью.       Годри отвернулся, делая пару шагов назад. Его дом не первый час уже дышал сном.       В кухне на каменной плите был оставлен кувшин для умывания. Вода там почти остыла. Поставив рядом небольшую свечу, Годри взял деревянный ушат, льняную тряпку, полотенце, ковш и закатал рукава — пальцы невольно коснулись старых рубцов. Налил воды в ковш — в темноте свечи она походила на жидкое грязное золото. «Умыться», — снова отдал себе приказ он. Рукам было хорошо, но лицо: закрытые глаза, щёки, лоб — ощутили иную температуру. Промокнув его полотенцем, Годри развязал рубашку, снял её через голову и принялся обтираться, досуха отжимая прохладную тряпку. На спине, как и на руках, пальцы то и дело касались шрамов — обычного живого рельефа. Жену они не смущали, даже нравились: какой с драки, какие родители ещё в детстве оставили, но даже у неё была пара похожих. «Это ничего», — мягко говорила она, иногда как сызнова разглядывая уже знакомые отметины. Это было обычное детство и обычное тело. Но не для того одного, жизнь подле которого терзала в редкие уединенные моменты сердце Годри.       Это был один из первых побегов в рощу скорбней. Солнце пекло неделями, а река так и манила забыться юных исследователей в кристально чистой воде. Годри ещё раздевался, когда его друг уже снял рубашку и зашел по колено в воду. Его худая, белая доселе спина была вся в розовых, ещё не заживших полосах. Аларих обернулся и, заметив тогда взгляд друга, лишь усмехнулся: «Отец говорит, это необходимо для воспитания». И Годри утвердительно кивнул ему, тоже стягивая рубашку по пути к реке. Вода оказалась ледяной, но игриво, так приятно колющей кожу. В тот день Аларих почти не поворачивался к нему спиной. А позже… и ни к кому другому. «Ещё одна человечески-простая, естественная черта была спрятана навсегда от любого касания и взгляда. Ещё одна…»       Закончив обтирание, Годри надел длинную чистую рубашку и тихо расставил всё по местам. Он постоял некоторое время в коридоре, возвращаясь мыслями к городским отчётам, а затем пошёл в спальню. Там было пусто.       Жена снова осталась с девочками — укладывала малышек спать, пристроившись рядом и убаюкивая, в их постели и уснула. Все трое ровно дышали, обнявшись — вот что предстало в голубом свете от окна глазам виконта, тихо поднявшегося на второй этаж.       Ноги его не ступили за порог детской. «Хорошо, что у них есть такая жизнь», — подумал Годри, спускаясь по лестнице и наступая по самым краям ступенек, опираясь на перила, лишь бы идти как можно тише. «Есть. И будет».       Он с ночной решимостью перевёл взгляд на свой кабинет, дверь которого запиралась на ключ, как и подвал. Ключи эти он всегда носил на груди, между рубашкой и застёгнутым до горла тёмно-синим камзолом. Привычки, закрепившиеся с юности, держали его тело во внешнем порядке: плечи выходило держать только прямо, а смягчившемуся с годами животу просто не было места в этом исправном, угодном для всех виде городского начальника — виконта.       Сегодня ключи он оставил на шее, под ночной рубашкой, так как жена уже спала отдельно, а ему… они вроде и не мешали. Два железных ключа через тонкую кожу на груди прохладно касались сердца.       Годри осторожно нажал на ручку, и та не поддалась, утверждая, что все дела обещают быть неприкосновенны до утра и вообще: неприкосновенны для всех, кроме него самого. Все тайные бумаги, контракты, отчёты, все прошения и умалчивания — всё было заперто на замок. «Второй», — неспешно кивнул себе виконт.       Он зашёл в спальню, перебирая в голове события длинного прошедшего дня. Сегодня после обеда, покончив с бумажной работой и приёмами, он снова обходил город. «В таверне рабочие молчат, слухи никто не распускает. Хорошо… Даже о пропавшем никто не говорил — видимо, доплаты идут на пользу. Золото всем приятно. В мастерских тоже… всё хорошо. В церкви — тоже. — Годри сел на кровать, смотря в стену перед собой. — Правда, в неё почти никто не ходит. Ну ничего, главное — Корона довольна. Церковь есть, а дальше уже — их дело. И колокол пусть вечерню звонит — после неё не работать. Принято. Доплачено за переработки и за молчание об этих переработках. Хорошо. Завтра нужно и в роще обойти пару участков будет… Хо-ро-шо…»       Годри лёг, укрылся по грудь и заложил руки за голову — низкий деревянный полог кровати чернотой простирался над ним. В тишине послышался стук веток о рамы и редкое пение птиц. Почему-то снова вспомнилась юность. «Видимо, слишком поздно ложусь…».       И Годри вспомнил кривые деревья, похожие на берёзы. Вспомнил так, что почти представил их вместо чернеющих досок. Тогда, ещё в 150-ых, эти скорбни были загадочны, мифически-целомудренны и не изучены: чёрная, обжигающая кожу смола, прозванная слезами, белые, как кости, стволы с чёрными глазницами. Красивые и пугающие. Тихий шум в их жидких кронах походил иногда на шёпот, пробуждал желание всё исследовать, опровергнуть, создать гениальное. «Так давно…».       Но иногда как хорошо было прийти туда с другом и лечь на траву. Обсуждать идеи, злиться и проклинать родителей, смеяться с наивности девушек… Хоть на пару минут наплевать на статус, последствия и на весь мир вокруг. Тогда Аларих казался таким искренним и живым, как в детстве.       — Интересно, когда ты последний раз лежал на траве и смотрел сквозь эти белые ветки на небо? Когда ты лишил себя и этого?.. — родился из груди сонный шёпот, пока руки водили по меховому добротному покрывалу, перебирая прошлое.       Годри чувствовал, как начинает сильнее вдавливаться в кровать, как пухнет усталость в теле, как не теплеет металл у сердца.       Он перевернулся на бок, и ключи тихо упали рядом на простыни. Виконт представил, как обнимает жену. Сейчас эти мысли показались ему куда более приятными, чем память о дружбе, которую носил в себе, кажется, один только он — друг, ставший идеальным виконтом и помощником, незаменимым лицом Блэкторна и вторыми руками Алариха.       Сон почти взял своё. «А ведь и я не помню, когда сам так лежал. Когда не было мыслей о завтра, как о неизменном пути. Когда всё, казалось, можно изменить и переделать…».       И он уснул до утра.