Вести из Амасьи

      Зима в Кютахье перестала быть просто временем года. Она превратилась в состояние души шехзаде Баязида. После ночи, когда Рана-султан едва не потеряла ребенка, во дворце воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Баязид больше не смеялся, не играл с дочерьми в саду и, что самое страшное для гарема, — он перестал переступать порог Лазурного павильона.       Махфируз-султан проводила дни у окна, глядя на заснеженные вершины гор. Её статус матери двух наследников, Орхана и новорожденного Махмуда, по-прежнему обеспечивал ей внешнее почтение, но она чувствовала, как вокруг неё смыкается вакуум. Слуги кланялись ниже, но глаза их были полны страха или скрытого осуждения.       — Он не пришел и сегодня, — тихо сказала Махфируз, поправляя воротник своего платья из тяжелого синего бархата. На её пальце по-прежнему блестел изумрудный перстень Махидевран, но теперь он казался ей не щитом, а клеймом.       — Шехзаде разгневан, Госпожа. Ему нужно время, чтобы остыть, — ответила Гюль-ага, один из немногих слуг, сохранивших ей верность.       — Гнев Баязида подобен летней грозе — он проходит быстро. Но это… это не гнев. Это разочарование. Он думает, что я — маска. Что за моей любовью скрывается тот же яд, который он видел в Стамбуле. Рана не просто отравила себя, она отравила его веру в меня.       Махфируз подошла к колыбели Махмуда. Ребенок спал, не зная, что его мать теперь — главная подозреваемая в глазах собственного отца. Она понимала, что Элиф-хатун, её верная тень, сейчас находится в подземельях, и каждый крик этой женщины под пытками — это удар по репутации самой Махфируз.

***

      В другом крыле дворца, в покоях, которые Баязид приказал заново отделать золотом и шелком в знак своего раскаяния, Рана-султан наслаждалась своим триумфом. Она полулежала на тахте, облаченная в прозрачные ткани, подчеркивающие её болезненную хрупкость. Мурад, её годовалый сын, играл на ковре, а Баязид сидел рядом, наблюдая за ним с тяжелым сердцем.       — Тебе нужно поесть, Рана, — мягко сказал Баязид. — Лекари говорят, ты всё еще слишком слаба.       — Еда кажется мне горькой, Шехзаде, — Рана опустила ресницы, на которых задрожали слезы. — Каждый раз, когда я подношу ложку к губам, я вспоминаю тот мед… и ту боль. Но страшнее боли — мысль о том, что я живу среди врагов.       Баязид сжал её руку.       — Бейназ больше нет. Она в Старом Дворце. Она заплатит за то, что сделала.       — Бейназ… — Рана грустно улыбнулась. — Бейназ была лишь несчастной женщиной, ослепленной ревностью. Она была слаба и глупа. Но письмо… Шехзаде, Элиф-хатун нашла его и скрыла. Она не сделала бы и шага без приказа своей Госпожи.       Баязид вздрогнул, словно от удара.       — Махфируз клянется, что ничего не знала.       — И я хочу ей верить, — прошептала Рана, придвигаясь ближе к нему. — Я молю Аллаха, чтобы она была невиновна. Ведь если Махфируз-султан стоит за этим… значит, в этом мире больше нет ничего святого. Значит, любовь — это лишь способ усыпить бдительность. Не мучайте её, шехзаде. Пусть она живет в покое. Я справлюсь. Ради нашего будущего ребенка я буду сильной.       Эти слова, полные притворного милосердия, ранили Баязида глубже, чем любые обвинения. Рана не просила мести — она просила защиты, выставляя Махфируз коварной интриганкой, скрывающейся за маской невинности.

***

      Атмаджа спустился в подземелья дворца. Там, в сырой камере, освещенной лишь одной факельной чашей, на цепях висела Элиф-хатун. Её лицо было неузнаваемо от побоев, но в её глазах всё еще горело упрямство, которое она переняла от своей истинной госпожи — Махидевран-султан.       Баязид вошел следом, его шаги гулко отдавались в каменных сводах. Он остановился перед женщиной, которую привык видеть рядом со своими детьми.       — Говори, Элиф, — его голос был пуст. — Я не хочу пытать тебя больше. Просто скажи: Махфируз знала о письме? Она приказала тебе ждать, пока Рана съест яд?       Элиф медленно подняла голову. Она сплюнула кровь на грязный пол.       — Султанша… — прохрипела она. — Чиста, как первый снег. Она не знает… ничего. Она слишком добра для этого крысиного гнезда.       — Тогда почему ты молчала?! — Баязид сорвался на крик, ударив рукой по холодной стене. — Ты видела письмо! Ты видела заговор! Почему ты не принесла его мне?       — Потому что я — раба Махидевран-султан! — выкрикнула Элиф, вкладывая в эти слова всю свою оставшуюся жизнь. — Я служу Амасье! И я сделаю всё, чтобы уничтожить тех, кто угрожает детям шехзаде Мустафы и Вашим детям, Баязид! Рана — шпионка! Она — яд Хюррем-султан! Я ждала момента, чтобы избавиться от неё, и мне плевать на закон!       Баязид отшатнулся.       — Значит, Махфируз действительно ничего не знала… — прошептал он, и в его душе на мгновение вспыхнул луч надежды.       — Она не знала, — подтвердила Элиф, её голос затихал. — Но она — Ваша слабость. Вы любите её, и поэтому Вы слепы. А я… я вижу всё. Казните меня, Шехзаде. Моя смерть не изменит того, что Рана-султан уничтожит вас всех, если Вы не уничтожите её первыми.       Элиф замолчала, её голова упала на грудь. Атмаджа проверил пульс и покачал головой.       — Она верна своей клятве, Шехзаде. Она взяла всё на себя. Но тень осталась. Для гарема Махфируз-султан всё равно будет той, чьи слуги совершают убийства.

***

      Баязид вышел из подземелий в холодную ночь. Он не пошел к Ране. Его ноги сами понесли его к Лазурному павильону. Он вошел в покои Махфируз без предупреждения.       Она стояла у окна, всё в той же позе, в которой он оставил её несколько дней назад. Увидев его, она не бросилась к нему, не начала оправдываться. Она лишь склонила голову в почтительном, но гордом поклоне.       — Вы пришли, чтобы выслать меня вслед за Бейназ? — её голос был спокойным, но в нем слышался звон разбитого хрусталя.       — Элиф-хатун умерла, — сказал Баязид, подходя ближе. — Она призналась, что действовала сама. Сказала, что ты ничего не знала. Махфируз подняла на него глаза. В них не было радости от оправдания, только бесконечная скорбь.       — Вы верите ей? Или вы верите тому, что нашептывает вам Рана-султан в перерывах между приступами своей «болезни»?       — Махфируз, я хочу верить тебе. Но как я могу быть уверен, что за твоей добротой не стоят тени из Амасьи? Элиф сказала, что она — раба Махидевран. Она сказала, что ты — моя слабость.       — Если моя любовь — это Ваша слабость, шехзаде, то Вы правы. Я опасна. Но знайте: я никогда не держала в руках яда. Моё единственное оружие — это верность Вам и нашим детям. Если Вам этого мало… если Вы теперь видите во мне лишь инструмент Махидевран-султан… то я уже мертва. Для Вас и для себя.       Баязид протянул руку, желая коснуться её щеки, но Махфируз отступила.       — Не надо. Пока Вы сомневаетесь, не касайтесь меня. Ваше сомнение жжет сильнее, чем огонь. Идите к Ране-султан. Она даст Вам то, что Вы ищете — ясную картину врагов и союзников. А я останусь здесь. Со своими дочерьми и сыновьями, которых Вы, кажется, тоже начали бояться.       Баязид ушел, так и не сказав ни слова. Он чувствовал, как Лазурный павильон, некогда бывший его раем, превращается в ледяной чертог.

***

      Через неделю в Кютахью прибыл гонец от Махидевран-султан. В письме, написанном зашифрованным кодом, Махидевран выражала свою «глубокую печаль» по поводу случившегося, но между строк читалось другое. Она понимала, что Элиф провалилась, и теперь ей нужно было действовать более открыто.       «Баязид, названый сын мой, — писала она. — Во дворце Топкапы розы часто скрывают змей, но помни, что в Кютахье твое солнце — Махфируз. Не дай облакам, присланным из Стамбула, затмить её свет. Рана носит ребенка, но Махфируз носит твою честь. Береги её, ибо когда падет она, падет и твоя опора.»       Махидевран знала, что Баязид прочитает это письмо со смешанными чувствами. Она знала, что он теперь подозревает её во вмешательстве. Но она не могла иначе. Рана была вторым изданием Хюррем, и если её не остановить сейчас, Кютахья превратится в еще одно поле боя за престол, где дети будут убивать детей.

***

      В саду Айше, Гевхерхан, Михрюмах и Шах сидели в беседке. Атмосфера во дворце передалась и им. Пятилетние султанши больше не бегали по снегу.       — Почему папа не заходит к маме? — спросила Гевхерхан, кутаясь в меховую накидку.       — Потому что Рана-султан плачет, — ответила Шах, дочь высланной Бейназ. — Моя мама тоже плакала перед тем, как её увезли. Наверное, скоро и Махфируз-султан увезут.       Айше резко повернулась к сестре.       — Никогда так не говори! Наша мама — Султанша! Она никуда не уедет!       — Все уезжают, — тихо сказала Михрюмах. — Бабушка Хюррем в письмах говорит, что во дворце остается только тот, кто сильнее всех. Наверное, Рана-султан самая сильная.

***

      Рана-султан продолжала укреплять свои позиции. Она окружила себя новыми слугами, которых Баязид приказал отобрать лично под присмотром Нафизе-хатун. Она стала «жертвой», о которой заботился весь дворец. Её беременность протекала благополучно, и она часто выходила на балкон, чтобы Баязид видел её — тихую, покорную и преданную.       Махфируз же ушла в глухую оборону. Она больше не искала встреч с шехзаде. Она занималась воспитанием Орхана и Махмуда, готовя их к тому, что мир вокруг — это не лазурный сад, а поле боя. Она знала, что Рана скоро родит, и если это будет мальчик, весы судьбы снова качнутся.       Баязид метался между двумя женщинами, между двумя правдами. Он любил Махфируз, но он боялся её связей с Махидевран. Он жалел Рану, но он чувствовал в её словах привкус яда своей матери. Кютахья замерла в ожидании весны, которая обещала принести не только цветы, но и новые роды, новые интриги и, возможно, окончательный разрыв того союза, который когда-то казался незыблемым.