Два берега одной реки

      Весна 1542 года ворвалась в Кютахью бурным цветением гиацинтов и нежным ароматом розовых бутонов, распускающихся в садах дворца. Но для обитателей санджака этот расцвет природы не принес облегчения. Напротив, каждый новый лист на деревьях казался покровом для новых тайн, а журчание ручьев — шепотом доносчиков.       Прошло несколько месяцев с того дня, как Элиф-хатун замолчала навеки в подземельях дворца. Эти месяцы превратили Шехзаде Баязида в человека, чей взгляд стал напоминать холодную сталь янычарского ятагана. Он больше не был тем открытым юношей, который искал тепла. Теперь он был правителем, который везде видел ловушки.       Махфируз-султан жила в Лазурном павильоне как в изысканной тюрьме. Её статус оставался незыблемым, но между ней и Баязидом выросла невидимая стена изо льда и подозрений. Она всё так же воспитывала детей, следила за порядком, но сердце её было заперто на замок. Она знала, что за каждым её жестом следит Нафизе-хатун, которая теперь окончательно переметнулась на сторону силы — на сторону Стамбула.

***

      Рана-султан приближалась к концу своей второй беременности. Её живот был тяжелым, а походка — величественной. Она больше не была той испуганной наложницей, которой прикидывалась зимой. Теперь она была полноправной Госпожой, чьи покои ломились от даров, присылаемых Хюррем-султан. Золотые подсвечники, редкие благовония, ткани, которые не видела даже Махфируз-султан — всё это подчеркивало её превосходство.       Она часто сидела на террасе, нарочито выставляя себя напоказ, когда Шехзаде проходил мимо.       — Шехзаде, посмотрите, как расцвел сад, — пела она своим мелодичным голосом, когда Баязид однажды остановился у её порога. — Я верю, что наш будущий малыш принесет в этот дом мир, который был так вероломно нарушен.       Баязид лишь коротко кивнул. В его душе боролись два чувства: нежность к Ране-султан, которая «чудом спаслась», и необъяснимая, болезненная тоска по Махфируз-султан. Он скучал по их тихим вечерам, по её северной прямоте, но каждый раз, когда он вспоминал признание Элиф-хатун, его сердце наполнялось желчью.       — Береги себя, Рана, — глухо сказал он. — Лекари говорят, срок уже близок.       — Я ничего не боюсь, пока Вы рядом, шехзаде. Но моё сердце болит за Мурада. Он еще так мал, а вокруг него столько… недобрых взглядов.       Это был удар в самую цель. Баязид вспомнил своих сыновей от Махфируз-султан, Орхана и маленького Махмуда. Он любил их, но теперь он видел в них не только своих наследников, но и потенциальных соперников для детей Раны-султан. Хюррем-султан в своих письмах искусно подогревала этот страх, напоминая сыну о «братской доле» и о том, как важно «равновесие» в гареме.

***

      Махфируз-султан сидела в своих покоях, расчесывая волосы пятилетней Гевхерхан-султан. Девочка была удивительно тихой сегодня.       — Матушка, а почему отец больше не берет нас на охоту? — спросила она, глядя на свое отражение в зеркале. — Он теперь всегда гуляет только с Мурадом и Раной-султан.       Сердце Махфируз сжалось. Она отложила гребень и обняла дочь.       — Твой отец занят государственными делами, милая. Скоро весна полностью вступит в свои права, и он обязательно позовет вас.       — А Нергисшах-султан приедет? Она обещала.       Махфируз не знала, что ответить. Письма от Махидевран-султан стали приходить реже и были полны предостережений. Султанша понимала, что их связь теперь под пристальным вниманием, и не хотела еще больше подставлять Махфируз под удар.       В этот момент в покои вошел Баязид. Это был его первый визит за последние две недели. Махфируз встала, склонившись в глубоком поклоне. Её гордость не позволяла ей броситься к нему, но в глазах застыла мольба, которую он предпочел не заметить.       — Махфируз, — голос его был сух. — Я пришел увидеть сыновей.       — Орхан и Махмуд в саду, Шехзаде. С ними Атмаджа.       Баязид прошелся по комнате, касаясь пальцами лазурных изразцов. Этот павильон он строил для неё как символ их вечности. Теперь эти стены казались ему немыми свидетелями заговора.       — Я слышал, ты всё еще носишь тот перстень, который подарила Махидевран-султан, — сказал он, остановившись перед ней.       — Это подарок, Шехзаде. Я дорожу им так же, как дорожу Вашей милостью.       — Милость завоевывается верностью, а не подарками от тех, кто пытается управлять моим домом из Амасьи, — Баязид посмотрел ей прямо в глаза. — Элиф-хатун была твоей тенью. Она хотела убить Рану-султан. Ты всё еще утверждаешь, что не знала об этом?       — Если бы я знала, Шехзаде, я бы сама принесла Вам это письмо, — Махфирузе-султан сделала шаг вперед. — Неужели годы нашей жизни, рождение четырех детей и моя преданность значат меньше, чем слова одной служанки под пытками и интриги Раны-султан?       Баязид промолчал. Он хотел обнять её, хотел забыть всё как страшный сон, но перед глазами стояло бледное лицо «отравленной» Раны-султан.       — Я хочу, чтобы ты знала, — произнес он, направляясь к выходу. — Если Рана-султан разрешится сыном, он получит те же права, что и твои дети. Я не допущу, чтобы в моем доме одни шехзаде считали себя выше других только потому, что их мать приехала из лесов севера.       Когда он ушел, Махфируз бессильно опустилась на тахту. Она поняла: Рана не просто заняла место в его постели, она заняла место в его разуме. Она превратила его любовь в подозрительность.

***

      Несмотря на холодность Баязида, Махидевран-султан не собиралась сдаваться. Она знала, что Махфируз нужна помощь. В Кютахью под видом торговца тканями прибыл человек из Амасьи. Он сумел передать Махфируз-султан маленькую записку, спрятанную в рулоне шелка.       «Луна моя, не гасни в тумане. Хюррем-султан торжествует, но её радость преждевременна. Скоро в Кютахью прибудет новый наставник для Орхана. Он — наш человек. Доверяй ему. Рана скоро родит, и это будет решающий момент. Будь сильной. Сталь закаляется в огне, а не в розовой воде».       Махфируз сожгла записку в пламени свечи. Она поняла: Махидевран-султан готовит новый ход. Но цена этого хода могла быть слишком высока. Она больше не хотела крови. Она хотела вернуть своего Баязида. Но в мире Османов нельзя вернуть любовь, не выиграв войну за власть.

***

      Наступил май. Ночи стали теплыми, наполненными ароматом цветущих апельсиновых деревьев. Именно в такую ночь, когда луна была полной и яркой, во дворце снова раздались крики.       Рана-султан начала рожать. На этот раз весь гарем стоял на ушах. Баязид лично находился в соседней комнате, запретив всем, кроме проверенных лекарей, подходить к дверям. Он сам проверял воду, которую вносили в покои. Паранойя достигла своего пика.       Махфируз сидела в Лазурном павильоне, прижимая к себе Айше-султан и Гевхерхан-султан. Она молилась. Не о смерти ребенка — её душа не знала такой злобы, — а о том, чтобы этот ребенок принес мир, а не новую войну.       Роды были быстрыми. Рана-султан, молодая и сильная, не мучилась так долго, как Махфируз. Спустя три часа из покоев раздался звонкий крик.       Нафизе-хатун выбежала к Шехзаде, её лицо сияло неприкрытым торжеством. Она знала, что эта весть окончательно укрепит положение Раны-султан.       — Шехзаде! Благая весть! Рана-султан родила сына! Крепкого, здорового Шехзаде!       Баязид вошел в покои. Рана-султан, потная, но сияющая, протянула ему младенца.       — Ваш лев, шехзаде, — прошептала она. — Ещё один защитник для Вашего трона.       Баязид взял сына на руки. В этот момент он чувствовал гордость, но в глубине души кольнула необъяснимая грусть. Он вспомнил, как радовался Орхану и Махмуду вместе с Махфируз. Тогда это была общая радость. Теперь это был триумф одной стороны над другой.       — Твое имя — Абдулла, — произнес он, нарекая сына. — Твое имя — Абдулла. Твое имя — Абдулла.

***

      Весть о рождении Абдуллы эхом отозвалась в Стамбуле. Хюррем-султан устроила пышные празднества. Теперь у Раны-султан было двое сыновей, как и у Махфируз-султан. Весы судьбы выровнялись. В Кютахье теперь было четверо Шехзаде (Орхан, Махмуд, Мурад и Абдулла) и четыре султанши.       Бейназ-хатун в своем изгнании, узнав об этом, лишь горько усмехнулась.       — Теперь начнется настоящая бойня, — сказала она своей служанке. — Две матери, у каждой по два сына. Махфируз думала, что она особенная. Теперь она просто одна из многих в очереди за смертью своих детей.       На следующее утро Рана-султан принимала поздравления. Она сидела на возвышении, и все женщины гарема склонялись перед ней. Махфируз вошла последней. Она была одета в строгое темное платье, но на груди её сверкало колье из сапфиров — подарок Баязида на рождение Орхана. Это был её способ напомнить всем, кто был здесь первым.       — Поздравляю тебя, Рана, — спокойно сказала Махфирузе-султан. — Да дарует Аллах Абдулле долгую жизнь.       — Благодарю, Махфируз-султан, — Рана улыбнулась, и в этой улыбке была вся её власть. — Теперь, когда у нас поровну сыновей, я надеюсь, мы сможем жить в мире. Ведь Шехзаде Баязид так ценит покой… и честность.       Махфируз ничего не ответила. Она повернулась и вышла, чувствуя на своей спине испепеляющий взгляд Нафизе-хатун.

***

      Вечером Баязид всё же пришел в Лазурный павильон. Он выглядел усталым. Радость от рождения сына быстро сменилась грузом ответственности.       — Ты видела Абдуллу? — спросил он, присаживаясь на тахту.       — Да, Шехзаде. Он красивый ребенок. Похож на Вас.       Баязид долго молчал, глядя на то, как Махфируз разливает чай. Её движения были всё так же грациозны, но в них больше не было той легкости.       — Рана боится за него, Махфируз. Она просит, чтобы я выделил ей отдельную стражу из Стамбула.       — А Вы? Вы тоже боитесь меня, шехзаде? — она поставила чашу перед ним и посмотрела ему в глаза. — Неужели Вы думаете, что я подниму руку на младенца?       — Я не знаю, что думать, — Баязид схватил её за руку, и изумруд Махидевран-султан больно впился в его ладонь. — Я люблю тебя, Махфируз. Но этот перстень, эти тайны… они душат меня. Я хочу, чтобы мой дом был крепостью, а не лабиринтом интриг.       — Тогда разрушьте этот лабиринт сами, — прошептала она. — Перестаньте слушать шепот Раны и письма Валиде. Вернитесь к нам. Орхан спрашивает о вас каждый день. Махмуд еще не знает вашего голоса.       Баязид ничего не ответил. Он встал и ушел, оставив Махфируз в тишине. Весна в Кютахье продолжалась, но для семьи Шехзаде она стала временем великого раскола.