Глава 4. Общая кровь.

      Подготовка к ритуалу заняла у них две недели. Две недели, в течение которых они всё так же ночевали в Выручай-комнате, просыпались от общих кошмаров и проводили дни в вынужденной близости, от которой некуда было деться. Но теперь у них появилась цель — конкретная, измеримая, и это помогало. Помогало не думать о том, что связь становится только крепче с каждым днём. И не замечать, как естественно она теперь поворачивает голову в его сторону, когда он входит в комнату, даже если не слышала шагов. Первым пунктом в списке значился лунный камень. Не тот измельчённый порошок, что продавался в Косом переулке для школьных зелий, а цельный кристалл, добытый в месте силы. В книге говорилось: «Камень, взятый от земли в час, когда луна стоит в зените, и не знавший прикосновения металла». Это означало, что обычный лунный камень из лавки не подойдёт. Им нужен был камень из Запретного леса. Гермиона знала о существовании старого гнезда фестралов в глубине леса — Хагрид упоминал его как-то раз, ещё на четвёртом курсе, когда рассказывал о том, где фестралы любят вить гнёзда. Фестралы, говорил он, часто приносят в гнёзда блестящие предметы. Камни, монеты, осколки стекла. Среди них вполне мог оказаться лунный камень. Если нет — придётся искать в других местах, но начинать следовало с этого. Малфой выслушал её план без особого энтузиазма. — Запретный лес, — повторил он таким тоном, будто она предлагала ему прогуляться в Министерство и попросить авроров проверить его Метку. — Ты хоть представляешь, сколько там тварей, которые будут рады нами поужинать? — Представляю. Но у нас нет выбора. Если не хочешь идти, я пойду одна. — Ты не можешь пойти одна, Грейнджер. Пятнадцать метров, забыла? Я сдохну от боли раньше, чем ты дойдёшь до опушки. — Значит, ты идёшь со мной. Он выругался сквозь зубы, но спорить не стал. Они вышли из замка глубокой ночью, когда Филч закончил обход. Мантия-невидимка снова скрывала их обоих — она была достаточно широкой, чтобы укрыть двоих, если идти вплотную. Гермиона старалась не обращать внимания на то, как его плечо прижимается к её спине, как его дыхание касается её затылка. Она говорила себе, что это просто логистика. Ничего личного. Ночной лес встретил их тишиной, которая означала, что лесные обитатели знают: здесь кто-то есть. Гермиона зажгла Люмос, направив палочку вниз, чтобы свет не разносился далеко. Они шли по едва заметной тропе, которую она помнила по прошлым вылазкам с Гарри и Роном. Ветки цеплялись за мантию, под ногами хлюпала сырая земля. Где-то вдалеке ухнула сова. Малфой шёл молча, и Гермиона чувствовала его напряжение. Не через связь — связь передавала только общий фон, приглушённый, как радиопомеха. Но его плечи были слишком прямыми, а дыхание слишком размеренным — так дышит человек, который пытается контролировать страх. Она не стала комментировать. В конце концов, ей самой было страшно. Гнездо фестралов располагалось на небольшой поляне, окружённой старыми дубами. Хагрид говорил, что фестралы неагрессивны, если их не провоцировать, но Гермиона всё равно замедлила шаг, когда они приблизились. Она видела фестралов — она могла их видеть с пятого курса, после Министерства. Малфой, как она подозревала, тоже их видел. Он ничего не сказал, когда два силуэта — костлявые, с перепончатыми крыльями — подняли головы от земли и уставились на них белыми глазами. Он просто остановился и замер, пропуская её вперёд. — Не делай резких движений, — прошептала она. — Они просто смотрят. — Знаю. Я их вижу. Она не стала спрашивать, после чего он приобрёл эту способность. Это было неважно. Гнездо представляло собой груду сухих веток, мха и блестящих предметов. Гермиона опустилась на корточки и начала осторожно перебирать находки. Медная пуговица, осколок бутылочного стекла, старая монета, которую она не смогла опознать. А потом — камень. Небольшой, с ноготь большого пальца, молочно-белый, с голубоватым отливом. Он был холодным на ощупь и слегка пульсировал — магический фон, который она почувствовала сразу. — Есть, — сказала она, поднимаясь. — Он самый. Фестралы проводили их взглядами, но не двинулись с места. Когда они отошли достаточно далеко, Малфой наконец выдохнул. — Никогда больше не проси меня об этом. — Не попрошу. Но у нас ещё два пункта в списке. Вторым пунктом был экстракт аконита. В книге говорилось: «Аконит, собранный под полной луной тем, кто носит звериную метку». Сноска уточняла, что под «звериной меткой» понимается магическое воздействие, связанное с ликантропией. Иными словами, нужен был аконит, собранный для оборотного зелья — того самого, которое Снейп варил для Люпина. Гермиона знала, что Снейп продолжает варить это зелье, потому что Римус всё ещё работал в Ордене и всё ещё нуждался в нём. И она знала, где Снейп хранит готовый экстракт. Это было рискованно. Снейп не был дураком — он наверняка заметил бы пропажу. Но выбора не было. Слишком мало времени осталось. Снейп хранил экстракт в своём личном кабинете, а не в общей кладовой для ингредиентов. Гермиона знала это, потому что однажды, на пятом курсе, он отправил её принести какую-то книгу из его стола, и она успела заметить шкафчик с зельями. Они проникли в кабинет Снейпа. Гермиона использовала Алохомору — простое заклинание, которое сработало, потому что Снейп не ожидал, что кто-то из студентов осмелится залезть в его кабинет. Он полагался на свой авторитет больше, чем на защитные чары. Малфой стоял у двери и следил за коридором. Гермиона нашла флакон с этикеткой «Экстракт аконита. Партия 17» и осторожно перелила небольшую часть в заранее подготовленную склянку. Она старалась не думать о том, что будет, если Снейп заметит. Если заметит — они придумают что-нибудь, а если не заметит — тем лучше. Когда она выскользнула обратно в коридор, Малфой молча кивнул, и они пошли прочь. Только когда дверь кабинета закрылась за ними, она позволила себе выдохнуть. — Достала? — спросил он шёпотом. — Да. — Ты вообще когда-нибудь боялась хоть чего-то? — Я много чего боюсь. Просто я научилась делать что-либо несмотря на страх. — Это храбрость, Грейнджер. — Наверное. Третьим пунктом была кровь. Кровь обоих участников, взятая добровольно и одновременно. В книге говорилось: «Кровь должна быть взята в один и тот же час, одним и тем же инструментом, с намерением разрыва, а не с намерением вреда». Гермиона интерпретировала это так: они должны сами, сознательно, выпустить кровь друг друга. Не порезаться случайно или использовать боевое заклинание. А взять ритуальный нож и сделать надрез с мыслью о том, что эта кровь послужит их освобождению. Она нашла ритуальный нож в Выручай-комнате — та, как всегда, предоставила то, что было нужно. Серебряное лезвие с рукоятью из обсидиана, острое как бритва. Гермиона продезинфицировала его заклинанием и положила на стол между ними. Они сидели друг напротив друга в Выручай-комнате. Час был поздний — далеко за полночь. Свечи горели ровно, а в комнате было тихо, только потрескивал фитиль и где-то в стенах шуршала магия замка. — Кто первый? — спросил Малфой. — Одновременно, — сказала она. — Мы должны сделать это одновременно. Ты режешь меня, я режу тебя. В один и тот же миг. — Ты доверяешь мне нож? — А ты мне? Они посмотрели друг на друга. Малфой взял нож — медленно, словно пробуя его вес. Его пальцы сомкнулись на обсидиановой рукояти, и Гермиона заметила, что они больше не дрожат. За последние недели он изменился. Или она изменилась. Или они оба изменились так, что уже трудно было сказать, кто из них на кого повлиял. — Руку, — сказал он. Она протянула левую руку ладонью вверх. Он взял её за запястье — крепко, но не грубо, как берут пациента перед инъекцией. Она взяла его левую руку в ответ. Её пальцы легли на тыльную сторону его ладони, и она почувствовала, как бьётся его пульс. — На счёт три, — сказала она. — Один. — Два. — Три. Нож вошёл в её ладонь — быстро, точно, неглубоко. Она даже не поморщилась — только почувствовала, как горячая кровь выступает из пореза и стекает в подставленную чашу. В ту же секунду она сделала надрез на его ладони — такой же быстрый, такой же точный. Она не хотела причинять боль, но боль была неизбежна. Их кровь смешалась в чаше — алая на алой, тёмная на тёмной, неотличимая. — Готово, — сказала она, отнимая руку. Он не отпустил её запястье. Секунду они сидели так, держа друг друга за порезанные руки, и кровь капала в чашу, а потом на пол, а потом на её колени. А затем он отпустил, и она отняла руку, и момент закончился. Гермиона перевязала его ладонь — молча, сосредоточенно, используя заклинание, которому научилась ещё в Отряде Дамблдора. Он перевязал её — так же молча, так же тщательно. Их пальцы испачкались в крови друг друга. Она подумала, что это, наверное, символично. Но она слишком устала, чтобы искать символы.

***

      Через два дня после того, как они собрали все ингредиенты, связь сделала то, чего они боялись с самого начала. Она заставила их прожить воспоминания друг друга. Это случилось ночью, хотя «ночь» была условным понятием — они давно не различали, когда спят, а когда бодрствуют. Коридор Теней больше не был коридором. Теперь они просто проваливались в чужие жизни без предупреждения и перехода, как проваливаются в яму на ровном месте. Первым пришло воспоминание Малфоя. Гермиона обнаружила себя стоящей в огромном, холодном зале, который она узнала сразу — по фотографиям из «Пророка». Малфой-мэнор. Гостиная, обставленная с мрачной роскошью: тёмные портьеры, камин размером с небольшой автомобиль, фамильные портреты на стенах. Но сейчас вся эта роскошь была смазана, искажена присутствием людей в чёрных мантиях. Пожиратели Смерти сидели за длинным столом, и во главе стола, на месте, которое когда-то принадлежало Люциусу Малфою, сидел Волдеморт. Гермиона не видела его лица — воспоминание показывало то, что видел Драко, а Драко старался не смотреть. Он смотрел в пол, на свои туфли, на узор ковра. Он считал нити в ковре. Три тысячи четыреста двадцать одна. Три тысячи четыреста двадцать две. Голос Волдеморта звучал где-то сверху, как голос судьи, зачитывающего приговор. — Твой отец подвёл меня, Драко. Ты это знаешь. — Да, мой Лорд. — Его ошибка стоила мне пророчества. Она стоила мне времени. Она почти стоила мне победы. Как ты думаешь, что я должен с ним сделать? Пауза. Драко молчал, и Гермиона чувствовала его панику — не как воспоминание, а как реальную, живую панику, которая скручивала живот и мешала дышать. Он знал правильный ответ. Волдеморт хотел услышать «убейте его». Но он не мог сказать это о своём отце. Он не мог. И он знал, что это молчание будет стоить ему дороже, чем любые слова. — Я жду ответа, Драко. — Я... я не знаю, мой Лорд. Смех. Негромкий, холодный, как треск льда. Остальные Пожиратели подхватили — они всегда смеялись, когда смеялся он, даже если не понимали, над чем. — Не знаешь? Что ж, я просвещу тебя. Я дам ему шанс исправить свою ошибку. Но ты займёшь его место в моих планах. Ты докажешь свою преданность. Ты получишь Метку. Драко поднял глаза — впервые за весь разговор. Волдеморт смотрел на него, и его красные глаза были похожи на два уголька в провалах черепа. В них не было злобы. В них не было ничего — только холодный, оценивающий интерес, как у учёного, который смотрит на лабораторную мышь. — Твой отец будет жить, пока ты выполняешь задание. Если ты провалишься — он умрёт. И твоя мать тоже. Ты понял? — Да, мой Лорд. — Прекрасно. Северус, проводи его. Пусть начнёт сегодня. Воспоминание дёрнулось и сместилось. Теперь Гермиона стояла в подземелье — не Хогвартса, а какого-то другого, более старого и грязного. Драко сидел на стуле, вцепившись в подлокотники. Его левый рукав был задран. Снейп стоял рядом, держа в руках какой-то инструмент, похожий на клеймо, только темнее и зловещее. — Будет больно, — сказал Снейп. Его голос звучал бесстрастно, но Драко чувствовал что-то ещё — что-то, похожее на сожаление. Или ему это только казалось. — Я знаю. — Ты всё ещё можешь отказаться. — Я не могу. Снейп помедлил — ровно секунду. Потом прижал инструмент к предплечью Драко, и мир взорвался болью. Гермиона чувствовала её физически. Боль была такой сильной, что она не могла дышать. Она не могла думать. Она могла только кричать — но Драко не кричал. Он молчал. Он прикусил губу до крови и молчал, потому что где-то наверху сидел Волдеморт и ждал, когда он сломается. И он не хотел доставлять ему такого удовольствия. Когда боль отступила, на предплечье осталась Метка — чёрная, пульсирующая, живая. Она шевелилась, как змея под кожей, жгла, тянула, и обещала, что отныне он принадлежит не себе. Гермиона открыла глаза в Выручай-комнате. Она была мокрой от пота. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом, на своей кровати, тяжело дышал Малфой — она знала, что он тоже это видел. Что он прожил это снова вместе с ней. — Это было... — начала она. — Не надо, — перебил он. — Не говори ничего. — Но я... — Я знаю. Ты всё знаешь. Это и есть проблема. Он повернулся к ней спиной и больше не сказал ни слова. Она не стала настаивать. Она просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как фантомная боль в левом предплечье медленно утихает, превращаясь в тупую, ноющую память о том, что она никогда не хотела знать. По щеке покатилась одинокая слеза.

***

      Следующей ночью пришло её воспоминание. Она поняла это сразу, как только мир вокруг изменился. Это был не Мэнор. Это была школа — магловская школа, в которой она училась до Хогвартса. Коридор, выкрашенный бледно-зелёной краской. Ряды металлических шкафчиков. Запах мела и дешёвого дезинфектанта. Гермиона — точнее, та Гермиона, которой она была в одиннадцать лет — стояла, прижавшись спиной к шкафчикам. Вокруг неё стояли трое девочек — все старше, все выше. Их лиц она не помнила, но голоса звучали отчётливо, как если бы это было вчера. — Ты думаешь, ты особенная? — говорила одна из них, та, что стояла в центре. Её звали Кэтрин, и она была лидером этой маленькой стаи. — Ты думаешь, если ты отвечаешь на все вопросы, тебя будут любить? — Я просто... я просто хочу учиться, — голос одиннадцатилетней Гермионы дрожал. — Учиться? — Кэтрин засмеялась. — Ты хочешь быть лучше всех. Ты думаешь, это сделает тебя счастливой? Посмотри на себя. У тебя нет друзей. Ты сидишь одна в столовой. Ты обедаешь с книгами. Книги не могут быть друзьями, ты, тупая зубрила. — Я не тупая. — Тогда почему с тобой никто не дружит? Это был вопрос, на который у Гермионы не было ответа. Она не знала, почему с ней не дружат. Она честно пыталась с кем-то подружиться. Помогала с домашним заданием, делилась закладками для книг, она рассказывала интересные факты, которые, как ей казалось, могли кого-то заинтересовать. Но всё, что она делала, отталкивало людей ещё сильнее. Как будто в ней был какой-то дефект, какая-то неправильность, которую все остальные видели, а она — нет. — Ты просто странная, — сказала Кэтрин, и две другие девочки закивали. — С этим ничего не поделаешь. Ты всегда будешь одна. Привыкай. Они ушли. Одиннадцатилетняя Гермиона сползла по стенке на пол и заплакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. В коридоре было пусто. Она плакала одна, и это было страшнее всего — не слова Кэтрин, а то, что плакать было некому. Что если бы она исчезла прямо сейчас, никто бы не заметил. Гермиона — та, что смотрела на это из будущего — стояла в углу и не могла пошевелиться. Она знала, что Малфой видит это. Видит её — маленькую, нелепую, с торчащими волосами и слишком большими передними зубами. Видит, как она плачет, и как верит в то, что говорят эти девочки. Потому что тогда она действительно верила. До Хогвартса, до Гарри и Рона, до всего, что случилось потом — она верила, что с ней что-то не так. И самое ужасное было не в том, что Малфой это видел. Самое ужасное было в том, что он это чувствовал. Её одиночество. Её стыд. Её детскую, беспомощную веру в то, что она никогда никому не будет нужна. Когда она открыла глаза в Выручай-комнате, было темно. Малфой лежал на своей кровати, но она знала, что он не спит. — Это было у тебя в третьей двери, — сказал он тихо. — Там, в Коридоре. Я видел эту девочку. Только не знал, что это было настоящее воспоминание. — Я не люблю говорить об этом. — Я тоже не люблю говорить о Метке. Но ты её видела. — Это другое. — Это то же самое. Просто твои шрамы не на коже. Она замолчала. Сказать было нечего. Он был прав — её шрамы были спрятаны глубже, но от этого они не были менее настоящими. Их просто никто не видел. До сих пор. — Знаешь, что самое поганое? — спросил Малфой после долгой паузы. — Я был такой же, как эти девочки. На первом курсе. На втором. Я смотрел на тебя и думал: «Она странная. Она слишком много знает. Она слишком старается». Я говорил тебе гадости. Я называл тебя грязнокровкой. А ты просто была... — Ты ничего обо мне не знал. — Это не оправдание. Я мог бы увидеть, но не хотел. Проще было видеть врага, чем человека. Гермиона повернулась на бок и посмотрела в темноту туда, где, как она знала, лежал он. Она не видела его лица, но чувствовала его — его присутствие, его дыхание, его вину, которая пульсировала где-то на краю сознания. — Ты видишь теперь, — сказала она. — Да. Теперь вижу.

***

      На следующий день они впервые попытались наложить чары друг на друга одновременно. Это было частью подготовки к ритуалу — синхронизация магии. В книге говорилось, что для успешного разделения оба участника должны находиться в магическом резонансе, чтобы их силы не конфликтовали во время ритуала. Они тренировались в Выручай-комнате, которая предоставила им мишени — деревянные манекены, выстроенные в ряд у дальней стены. Задача казалась простой: произнести заклинание одновременно, направив его на одну и ту же цель. Простое Ступефаи. Ничего сложного. Они провалились раз десять подряд. Сначала они просто не совпадали по времени. Малфой произносил заклинание на долю секунды раньше, и его луч уходил в мишень, а её — на полсекунды позже, и в итоге магия рассеивалась, не долетев. Потом они начали совпадать, но заклинания сталкивались в воздухе и гасили друг друга. Потом, когда они наконец синхронизировались идеально, заклинание ударило в мишень с такой силой, что манекен разнесло в щепки. — Мерлин, — пробормотала Гермиона, глядя на дымящиеся обломки. — Это было... сильно. — Это наша магия, сложенная вместе, — ухмыльнулся Малфой. — Если мы сможем так синхронизироваться во время ритуала, может, у нас и получится. — Или что мы сделаем друг с другом, если что-то пойдёт не так. — Всегда оптимистична, Грейнджер. — Реалистична, Малфой. Они попробовали снова. На этот раз они стояли ближе — почти плечом к плечу, как учила книга. Чем ближе физически находились участники, тем легче было достичь резонанса. Гермиона чувствовала тепло его тела и старалась не думать об этом. Она концентрировалась на палочке, на движении, на формуле заклинания, которая должна была прозвучать в тот самый миг, когда он произнесёт свою. — Ступефаи! Два луча слились в один — золотой и серебряный, переплетённые, как нити в жгуте. Они ударили во вторую мишень, и та отлетела к стене, но не разбилась. Они смогли контролировать силу. — Получилось, — выдохнула она. — Почти. Нужно ещё раз. И они делали это снова и снова, пока не довели синхронизацию до автоматизма. Пока магия не начала течь между ними, как вода, — свободно, естественно, без усилий. К концу тренировки они оба вспотели и тяжело дышали, но результат того стоил. Магический резонанс был достигнут. Первая часть подготовки завершена.

***

      Вечером того же дня Гермиона впервые за долгое время позволила себе просто сидеть и ни о чём не думать. Она сидела в Выручай-комнате, на своей кровати, прислонившись спиной к изголовью, и смотрела в потолок. Малфой сидел на своей половине, за ширмой, и что-то читал — она слышала, как шелестят страницы. Это была странная, почти мирная тишина. Не та напряжённая, которая была между ними в первые дни, когда каждый звук казался угрозой, а каждая секунда молчания — обвинением. Нет, это была другая тишина. Почти... уютная. Гермиона поймала себя на этой мысли и тут же отбросила её. Уютная. С Малфоем. Она определённо сходила с ума. — О чём ты думаешь? — спросил он из-за ширмы. — О том, что я схожу с ума. — Это не новость. Ты сошла с ума в тот момент, когда решила следить за мной. — Я следила за тобой из соображений безопасности. Это было разумно. — Ага. И поэтому ты каждый день сидела над Картой Мародёров. Разумно. — Откуда ты знаешь, что я сидела над ней каждый день? — Потому что я тоже смотрел. Не на карту, а на тебя. Ты сидела на завтраке, склонившись над столом. Это было... — он запнулся, подбирая слово, — заметно. Гермиона не нашлась, что ответить. Она не знала, что он за ней наблюдал. Впрочем, она вообще много чего не знала. — Почему ты за мной наблюдал? — спросила она. — Все эти годы, Грейнджер, ты смотрела на меня не как на врага. Врагов ненавидят или боятся. Ты же просто... изучала. Собирала данные. Я был для тебя не символом, а задачей, которую нужно понять. И это, пожалуй, самое честное отношение, которое я встречал. Они замолчали. Шелест страниц за ширмой прекратился. Гермиона слышала, как он дышит — медленно, ровно. Она подумала, что за последние недели его дыхание стало для неё чем-то привычным. Фоновым шумом, без которого тишина казалась бы неполной. — Малфой, — позвала она. — Что? — Ничего. Просто проверяю, что ты ещё здесь. — Я здесь, Грейнджер. Куда я денусь. Через несколько дней после того, как они начали тренировать синхронизацию, связь снова дала сбой. Но на этот раз всё было иначе, чем в прошлый раз в библиотеке. Тогда Гермиона видела галлюцинацию — чёткую, детальную картинку, которая наложилась на реальность. Сейчас всё было тоньше. Потому что теперь они не просто видели образы друг друга. Они слышали слова. Это случилось утром, перед завтраком. Гермиона стояла перед зеркалом в Выручай-комнате и пыталась привести волосы в порядок. Малфой сидел на своей кровати и застёгивал манжету — она слышала этот звук, лёгкий шорох ткани, позвякивание запонки. И вдруг она услышала голос. Чёткий, ясный, как если бы он говорил ей в самое ухо. «Она опять тратит на это полчаса. Как будто это что-то изменит». Гермиона замерла. Её рука с расчёской повисла в воздухе. — Что ты сказал? — спросила она, оборачиваясь. Малфой поднял голову. Его лицо было удивлённым — искренне удивлённым. — Я ничего не говорил. — Я слышала тебя. Ты сказал... — она запнулась, повторять это вслух не хотелось. — Ты сказал что-то про мои волосы. — Я подумал об этом, — сказал он после паузы. — Я подумал, но не говорил. Они посмотрели друг на друга. Смысл произошедшего дошёл до них одновременно — и отразился на лицах. Легилименция. Непроизвольная, неконтролируемая, не требующая заклинания. Просто прямой канал между их сознаниями. — Этого не должно было случиться, — сказала Гермиона. — Легилименция требует концентрации, палочки, и хотя бы зрительного контакта. — Видимо, уже не требует, — Малфой поднялся. Выглядел он встревоженным. — Снейп говорил, что границы будут стираться. Что сначала эмоции, потом образы, потом мысли. Это оно и есть, Грейнджер. Мы слышим мысли друг друга. — Это могло быть случайностью. Единичным случаем. — А если нет? Если теперь я буду слышать каждую твою мысль? А ты — каждую мою? Ты этого хочешь? Гермиона представила себе это — и её передёрнуло. Не потому, что у неё были какие-то постыдные мысли. А потому, что мысли — это последнее, что оставалось только её. Всё остальное уже было общим. Эмоции, страхи, сны, боль. Если и мысли станут общими — что от неё останется? — Мы должны усилить окклюменцию, — сказала она. — Полный блок. Постоянный. — Я знаю. Я пытаюсь. Но когда я ставлю блок, связь всё равно пробивается. Она становится сильнее с каждым днём, и никакая окклюменция её не держит. — Тогда мы должны ускориться с ритуалом. Сколько у нас осталось времени? — Три недели. Может, меньше. — Значит, три недели. Они продолжили тренировки. Каждый день, по несколько часов — окклюменция и синхронизация, синхронизация и окклюменция. Они чередовали их, как лекарства, пытаясь одновременно укрепить защиту и подготовиться к ритуалу. Гермиона больше не слышала его мысли — либо это действительно был единичный случай, либо он научился блокировать их лучше. Но сны вернулись. Теперь им снова снился Коридор — только дверей больше не было. Вместо них был бесконечный серый туман, в котором они брели, не в силах найти друг друга, хотя знали, что другой где-то рядом. И каждую ночь туман становился гуще. — Я боюсь, — сказал он однажды ночью, когда они лежали в темноте, разделённые ширмой. — За тебя. — За меня? — она удивилась. Он редко говорил о чём-то личном, а если и говорил, то только о своей семье. — Если ритуал не сработает, один из нас может умереть. Или потерять память. Или что похуже. И если это будешь ты... — он не закончил фразу. — Если это буду я — что? — Я не смогу с этим жить. Она закрыла глаза. Связь пульсировала — она чувствовала, что он говорит правду. — Не смей умирать, Грейнджер, — сказал он тихо. — Ты единственный человек, который знает меня настоящего. Если ты умрёшь, этого меня больше не будет существовать. — Я не собираюсь умирать. — Ты обещаешь? — Я не даю обещаний, которые не могу сдержать. Но я постараюсь. — Этого достаточно. — он устало вздохнул и прикрыл глаза.

***

      Наконец настал вечер, когда они были готовы к финальной стадии подготовки — варке основы для ритуала. Это был не сам ритуал, а именно подготовительная стадия: зелье, которое они должны были принять за час до начала. Оно должно было ослабить связь настолько, чтобы ритуал разделения мог сработать, не убив их обоих. Ингредиенты были разложены на столе в Выручай-комнате, которая на этот раз приняла форму лаборатории — каменные стены, длинный стол, котёл на треноге. Лунный камень лежал отдельно, на бархатной салфетке. Рядом стояла склянка с экстрактом аконита. Чаша с их смешанной кровью была накрыта стеклянным колпаком — чтобы не попала пыль. Плюс ещё несколько компонентов, которые они нашли в стандартной аптечке для зелий: толчёный корень валерианы, настойка лунной росы, измельчённый серебряный лист. Гермиона закатала рукава мантии — своей старой, гриффиндорской. Малфой сделал то же самое. Он был без пиджака, в одной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и Гермиона впервые заметила, как сильно он похудел за последний месяц. Запястья стали тоньше, ключицы проступили под тканью. Она, наверное, выглядела не лучше. — Начинаем, — сказала она. Они работали молча. Это было похоже на танец, который они репетировали неделями. Каждое движение было выверенным, каждое действие — синхронным. Гермиона измельчала лунный камень в агатовой ступке — ровно семьдесят семь движений пестиком, как требовала книга. Малфой в это время разводил экстракт аконита в дистиллированной воде — три капли на чашку, не больше и не меньше. Серебряный лист нужно было нарезать полосками толщиной в волос — он делал это заклинанием, которое она ему показала, и лезвие воздуха резало металл, как бумагу. Корень валерианы она толкла сама, чувствуя, как горьковатый запах заполняет комнату. Котёл нагревался на магическом огне — ровное, синее пламя, которое не давало дыма. Гермиона засыпала ингредиенты в строгой последовательности, сверяясь с книгой. Сначала лунный камень — жидкость стала молочно-белой и засветилась изнутри. Потом настойка лунной росы — свечение усилилось, теперь оно было серебристым, как свет полной луны. Малфой добавил аконит, и зелье потемнело до оттенка грозового неба. Она добавила кровь — зелье снова стало светлым, почти прозрачным, но с розоватым отливом. — Серебряный лист, — сказала она. — Последний. Он протянул ей нарезанные полоски, и она опустила их в котёл одну за другой, считая: один, два, три. С каждой полоской зелье меняло оттенок — от розоватого к серому, от серого к голубоватому, от голубоватого к прозрачному, как горный хрусталь. Когда последняя полоска исчезла в глубине, по поверхности пробежала рябь, и зелье замерло, став абсолютно гладким, как зеркало. — Готово, — выдохнула она. — Получилось. Она повернулась к нему и потянулась за полотенцем, которое лежало на столе рядом с ним. Их пальцы соприкоснулись — случайно, мимолётно, кожа к коже. И этого оказалось достаточно. Связь, натянутая до предела неделями тренировок и подавленных эмоций, лопнула. Это было как короткое замыкание — искра, проскочившая между ними, и вдруг всё, что они сдерживали, всё, что они заталкивали поглубже, вырвалось наружу. Гермиона не помнила, кто сделал первое движение. Может быть, она. Может быть, он. Может быть, они оба одновременно — потому что их руки уже не просто соприкасались, а вцепились друг в друга, как вцепляются в спасательный круг. Полотенце упало на пол. Его ладонь оказалась на её затылке, её пальцы впились в его плечи, и она почувствовала, как чужая жажда накрывает её с головой — или это была её собственная жажда, она не могла отличить. Их зубы столкнулись. Это было больно, но боль отрезвляла — напоминала, что они ещё в собственных телах. Гермиона рванула его рубашку, и пуговицы брызнули в стороны. Он стянул с неё мантию — грубо, одним движением, ткань затрещала. Его ладонь легла на её поясницу, под блузкой, и жар от его кожи был почти невыносимым. Её ногти прошлись по его спине, оставляя те же следы, что и в первый раз — и он зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Он прижал её к столу, и край столешницы впился в поясницу, но она этого почти не заметила. Его рот спускался по шее к ключицам — покрывал поцелуями, а затем прикусывал, оставляя отметины, и Гермиона выгнулась навстречу, как будто только этого и ждала. Её телу было всё равно, кто он и кто она. Она рванула пряжку его ремня. Он задрал её юбку. Когда он вошёл в неё — резко, без подготовки, — она вскрикнула. Скорее, от облегчения. Потому что всё, что копилось неделями — напряжение, страх, подавленная ярость, — всё это нашло выход. Он двигался в ней, и она двигалась навстречу, и их ритм был сбитым, яростным, неровным, как сердцебиение загнанного зверя. Малфой сжимал её бёдра. Её ногти впивались в его плечи, оставляя полукружия, которые завтра превратятся в корку запёкшейся крови. В какой-то момент он прижался лбом к её лбу, и она увидела его глаза — серые, расширенные, абсолютно дикие. Никакого проклятия. Только двое людей, которые слишком долго были заперты вместе и больше не могли притворяться, что им всё равно. Она достигла пика первой — резко, как обрыв. Тело выгнулось, пальцы вцепились в его волосы, и на секунду мир исчез. Она услышала свой собственный крик как будто со стороны — хриплый, незнакомый. Через несколько секунд он последовал за ней, и она почувствовала, как его тело напрягается всем весом, придавливая её к столу, а потом расслабляется — медленно, тяжело. Гермиона чувствовала, как по бёдрам стекает влага — их общая, смешанная. Во рту был привкус крови. Спина болела от соприкосновения со столом. Где-то на полу валялась её порванная блузка и его рубашка без пуговиц. Рядом стоял котёл с зельем для ритуала — идеально прозрачным, как слеза. Она закрыла глаза и не открывала их, пока не услышала его голос. — Мы опять это сделали. — Знаю. — Это сделает связь ещё сильнее. — Знаю. — Но я не жалею. Она открыла глаза. Он смотрел на неё — устало. — Я тоже, — сказала она. — Не жалею. Он протянул ей руку и помог встать. Она нетвёрдо держалась на ногах. Зелье на столе мерцало ровным, спокойным светом, и до ритуала оставалось три дня.