Часть 7. Треснувшая гордость и переполненная чаша терпения

тогда.

Третий день пребывания в Акасо догорает вместе с закатом. Письмо сестре Аён отправлено (Хани писать бесполезно), чуть раньше гонец обязан привести послание к матери. Сону испытывает сытое удовлетворение от того, что, кажется, всё идёт замечательно и переживать не стоит. Но она не может отделаться полностью от тем, занимающих слишком много места в голове. …И Цяньси чувствовал себя волне расслабленно, выглядел соответствующе королевскому стражнику — собранным, внимательным и идеально обученным юношей. Им не удалось ни разу поговорить наедине из-за занятости обоих: званые обеды, прогулки с будущими членами семьи и занятия по чтению — у неё; служба, у него. Оттого буквально было некому выговориться, поделиться накипевшим. Идея приходит на ум внезапно. Сону поднимается с постели и усаживается за столик, достаёт чернила и чистый лист. Ответ этого человека необязателен — принцессе и не надо ничего: достаточно в живую послушать мысли Джеюна.       «здравствуй, джеюн.       обойдусь без предисловий и рассказов о том, что и как здесь. если коротко: лучше, чем ожидалось. я взяла с собой ту книгу и прочла ещё три страницы, чтобы перейти к другому произведению и оставить самое интересное на потом.       у меня возникли вопросы, ответы на которые я нашла. но верно ли?       так вот, почему люди, коим помог дону, обозлились на него из-за того, чего он не совершал, а потом удивились, что дону стал расправляться с обидчиками? почему не выслушали тогда — до того, как обвинили во всех смертных грехах? потому что он гораздо лучше их, а вину всегда необходимо спихнуть на кого-нибудь? почему себе они прощали ошибки, а ему — нет?       мой ответ: потому что у него большое сердце, чьей любви никто из тех людей не заслуживал.       нужно ли вливать любовь в бездонный колодец? если умереть за кого-то, страдать во имя кого-то — твоё предназначение, то что? это сложно, джеюн. но книга не прочитана, поэтому полная картина до сих пор не видна. может, истинные чудовища прячутся под личиной невинности; может, истинные благодетели — это и есть чудовища?       счастливых тебе дней, джеюн!» Сону кладёт письмо в конверт и топит воск свечи, чтобы его запечатать. Никто не удивится из семьи адресату, ибо отец часто говорил: «Водись с людьми умными, благородными. Надо окружать себя равными, а не праздными и ленивыми, не испещрёнными похотью и чревоугодием». Передать послание через служанку, дабы та донесла его до гонца, не составляет труда. Жаль, что Юа редко приходит — и то за тем, чтобы собрать грязное бельё или застелить постель. По большому счёту приказы Сону исполняет женщина лет тридцати пяти-сорока — с чёрной толстой косой, серыми глазами и крупными чертами лица. Амэя не говорит без надобности, не боится и выражает почтение как надо. Сону скучала по Боре, с коей легко было завести беседу, немного пошутить. Цяньси же нёс службу как полноценный стражник, а не всего лишь ученик, да и выискивать его по целому дворцу и отвлекать от обязанностей не у себя дома стало бы высшей степенью наглости. Мучить брата? Мингун тратил часы на прогулки со своей будущей женой, и создавалось впечатление, что предположение о давней симпатии отныне не казалось глупым. Единственным решением, способным убить скуку, оставалась, как ни странно, прогулка с отвергнутым Ники. Сону утешала себя вполне логичными доводами: «Без него я не могу бродить, где захочу. Навязываться я не буду, но и отказываться от предложений недопустимо. В первую очередь мне стоит думать о благополучии государства и брата». А глубине души негодует: этот человек ведёт себя слишком великодушно и целеустремлённо для того, кому впору счесть бы пощёчину и первый отказ за личное оскорбление. Покуда совсем не темень, Сону всё-таки решает выйти во внутренний двор и, ежели что, прикинуться заблудшейся. Если в Шанью отрадой средь стен Солнечного дворца считался дикий сад, здесь — несколько беседок и посаженные в ряд деревья. По крайней мере, отсюда проще выйти в павильон со статуями и, как нынче известно, к крохотной пристани. Да и разве сам Его Величество Нишимура не хвалился на пиру Хранилищем статуй? Хмельной король не раз повторял, что в их стране издавна жили умельцы по работе с камнем и глиной. Какое счастье, что снаружи не дует жуткий горный ветер. Сону любит тепло, солнышко и грозу после жары, но никак не подобное. Ей ночами и прохладно, отчего приходится закрывать окна и двери, ведущие на балкон. Попросить Амэю принести дополнительное одеяло или плед она пока не решается, но, если температура по ночам не станет выше, точно не выдержит. Арочный проход внутрь вблизи ещё красивее. Если присмотреться, увидишь, как тонко вырезан на камне вьюнок, насколько безупречно высечены иероглифы на национальном языке, а не на всеобщем. Ну а пасть дракона на самом верху — выше всех похвал. Воистину, чьи-то руки сделаны из золота. Поначалу глаза разбегаются от обилия столь реалистичных работ. Помещение огромное, разделённое колоннами и стенами, и, что самое главное — светлое. Здесь зажжены факелы, безумно много факелов. — Добрались? — доносится позади. Сону вздрагивает и резко оборачивается. Молодой мужчина тихо смеётся и опускает глаза, подходя ближе. Судя по всему, Сону не заметила его из-за широкой колонны, да и шагов не услышала. Впредь следует быть внимательнее, дабы не попадать в неловкое положение. Принцессе не подворачивалась возможность разговаривать с первым претендентом на трон Фусо. Сону кланяется и мысленно радуется тому, что собеседник ей относительно знаком. Не проблема завести беседу с посторонним, однако увереннее ты себя ощущаешь на родной земле. Здесь порядки иные, законы — тоже. Нишимура Йошинори ниже своего младшего брата, но выше Сону. Чертами лица он и Ники не похожи: наверное, Йошинори пошёл и телосложением в отца. Назвать его некрасивым — преступление, ибо красота его неоспорима. Другое дело, что Ники на фоне остальных родственников воспринимается иначе — его привлекательность обманчиво нежная, дикая и какая-то яростная. — Не нужно кланяться, перестаньте. Сону улыбается. Ей нравится старший из наследников, обращение на «вы» и приятная слуху манера говорить. Нравится, что Йошинори располагает к себе, ничего и не делая. — Пришли посмотреть на работы? — то, что не требует ответа. Взор мужчины обращён куда-то в пустоту, — Разрешите показать вам любимые? — Буду рада, спасибо. Нишимура идёт медленно, позволяет спутнице по дороге разглядеть искусно выполненную миниатюру дворца, Бога войны (иначе зачем ему лук и полный колчан стрел за спиной, доспехи?) и двух сплетённых меж собой змей. Сону восхищается, но замечает важную деталь: работы сделаны разными людьми. Не исключено, что некоторые созданы одной рукой, а найти таковые не получается. Мужчина останавливается напротив мраморной фигуры, по которой не распознать: мужчина или женщина? Одежды длинные, где каждая складочка на подоле высечена с особой щепетильностью, волосы длинные и едва ли не достают до бёдер, а нижнюю половину лица закрывает ладонь. Лишь глаза и брови виднелись, но — опять же — никак нельзя было угадать, кого создавал мастер. — Это?.. — Мужчина, — схватывает на лету Йошинори и склоняет голову, приподнимая уголки губ. — Почему у него закрыт рот? Отчего такая одежда? У Йошинори великолепная осанка, руки заведены за спину — отличительная черта всех тех, в ком течёт благородная кровь. Возникает непревзойдённая атмосфера, когда находишься возле людей под стать себе. Сону никогда не смотрела ни на кого без повода свысока, как и не делила никого на «свои» и «ниже по статусу», однако разница имелась. — Никто не знает наверняка, но эта статуя — либо мой предок, либо выдуманный персонаж. Кто-то утверждал, что он — один из членов династии, который не оставил наследников и не имел никакого положения при дворе. Кто-то — что он либо был немым и странным, либо просто странным, но с его уст слетало всякое. Сону обожала различные истории. Разумеется, живой интерес разгорелся очень быстро. Будет, что вспомнить и что поведать по возвращении к своей родственной душе, Шиму. Вероятно, и сестре захочется послушать что-нибудь этакое. — Странным? — Тебе знакомо понятие «треснувшая душа»? — Безумие, — без промедления отвечает Сону, — Когда человек, рождённый абсолютно здоровым, меняется до неузнаваемости. Как правило, причиной становятся жизненные потрясения. Йошинори довольно улыбается: — А вы хорошо осведомлены, молодая госпожа. Только он — вдобавок ко всем безумным выходкам — однажды ночью отрезал себе язык. Он зажимал рот одной ладонью, пока шёл по коридору, а во второй, — кивает на длинный рукав статуи. Лишь с подсказкой получается рассмотреть крепко сжатый кулак, — держал собственный язык. — Куда он направлялся? — К тому, чей секрет поклялся сохранить. Бедолага не был уверен, что сумел бы сдержать клятву и не проболтаться, так что решил… искоренить проблему. Сону собирается узнать, зачем хранить статую со столь ужасным прошлым, но отбрасывает данную затею. Как известно, со своими устоями в чужие дома не лезут. Вот и ей следует промолчать и пойти за братом Ники дальше, чтобы увидеть больше. Однако безумца с длинными волосами она никогда не забудет — разве получится? Следующий на очереди дракон, свёрнутый калачиком. По размеру он не крупнее собаки, зато мастер постарался на славу. Мелкие чешуйки, выпуклость закрытых век и когти — всё безупречно. Внутренний голос подсказывает, что создатель не имеет колоссального опыта за плечами, зато талантлив. Есть что-то необъяснимое, вынуждающее так мыслить, в задумке и исполнении. А ещё этот цветок, который в своих объятиях спящий дракон словно охраняет… — Что скажите об этом? — Эм… Матушка бы обдала гневным взглядом за столь неприемлемое замешательство, а учитель по этике удручённо покачал бы головой. Но Сону взаправду сложно сформулировать мысли, потому как работа понятна и вместе с тем — не очень. Зачем дракону оберегать сорванный цветок? Разве чудовище не делает хуже? Да и зачем ему пион, которому суждено завянуть? Драконы живут безмерно долго, цветы — нет. Йошинори не поторапливает — и легче не становится. Сону сжимает светлую ткань в районе бедра и, поколебавшись, начинает: — Грустная скульптура. Старания дракона бесполезны. Сколько бы он ни охранял цветок, тот превратится в ничто. Развеется пылью по ветру, испарится навсегда. — Занятное мнение. Я обещаю поразмышлять на досуге. Но теперь понимаю, почему создателю скульптуры нравится проводить с вами время, — карие глаза теплого оттенка выражают неподдельное одобрение. Сону действительно не понимает, о чём речь и к чему клонит старший, — Рики был прав, когда называл вас не по годам умной. Кого он имеет в виду? Что это значит? Похвала льстит и бальзамом льётся в жадную до хороших слов душу — бесспорно. Но Сону не из тех, кто не замечает мелочи или предпочитает намеренно проигнорировать что-то, что в будущем рискует сыграть важную роль. Ей не терпится понять. — «Рики»?.. — Мой брат. Рики — его домашнее имя, — поясняет мужчина, — Оно звучит милее, чем «Ники», вам так не кажется? Увы, Ники и «мило» несовместимы. Сону не вправе осуждать поступки другого человека, не вправе давать советы или поучать. Между ними не было ничего, кроме таких же странных разговоров и — теперь уже очевидно — неравнодушия Ники. Выскажет ли Йошинори что-то брату? Сомнительно. Есть вещи и темы, что обязаны оставаться на двоих и не выходить наружу. Чуть постояв в тишине, нарушаемой потрескиванием факелов, Йошинори первым разряжает обстановку. Кивком предлагает вернуться назад, за что Сону ему благодарна. Проницательным людям обязано засчитаться на посмертном суде за их правильное молчание, за попытку вывести из оцепенения и смущения. Таким и является повелитель — видящим насквозь. — Ваше общество нравится моему брату. Он упомянул, что вы показывали ему знаменитый сад в Шанью. Вот бы ничем не выдать себя и его заодно. Не показать бы ни крупицы смятения. — Так и было. — Я рад, — Йошинори блаженно прикрывает веки, — Пожалуйста, и вы радуйте Ники своим присутствием почаще. Очевидно, вы ему по душе, а мой брат весьма придирчив к компаниям.

***

— Ты не рассказывал о том, что Аён упала с лошади, — бубнит Сону, положив голову на ладонь. На ладонь, что находится на столе. Матушка бы не скупилась на презрительный взгляд, нарочито спокойным (пробирающим до страха) тоном вымолвила бы: «Госпожа себя так не ведёт, прими надлежащую позу, Сону». Но её рядом нет, а потому плевать. Отец тихо смеётся сквозь сиплый кашель и медленно подходит к комоду с кучей каких-то записей. Он и Его Высочество Нишимура за время пребывания в Акасо успели много чего обсудить, съездить на охоту и провести общий совет. Дни не проходили даром; для отца-повелителя и брата, который мог и обязан был ходить на свидания с будущей женой, — точно. Свадьба назначена через месяц — аккурат в полнолуние. Конечно, праздник будет проходить в Шанью, что уже не может не радовать и не воодушевлять. Но. Покои вновь заполняет глухой, даже на слух болезненный кашель. Последний год папа часто продирает горло, однако ничего серьёзного: так говорит сам, так говорит главный лекарь. Король не молодеет с годами, а заботы здоровья не прибавляют. Думать о целом государстве — за других и на годы вперёд — невероятно трудно. Сону больно иногда представлять, какой ценой Морин может встать во главе Шанью. Как правило, добрая весть следует за похоронами предыдущего владельца короны. — Твоя матушка склонна к преувеличению, — наконец, проговаривает Его Величество. — Аён успели поймать. Ударилась она только ногой о камень, а в остальном ничего страшного не произошло. — А кто поймал? — Сын… Как его там? — отец нетерпеливо щёлкает пальцами, будто это сумеет помочь ему вспомнить. И — надо же — помогает, — Пак Сонхун — так зовут юношу. Ох. Подробности касательно того, что сестре помог Сонхун, удивиляют и также заставляют испытать новый виток гордости. Разве не замечательно, что Пак Сонхун отличается героическими поступками? Наверняка благосклонность членов королевской семьи, личностные качества и умения приведут его вершинам. …Это ведь его Ники назвал червём, приревновав? — Я его знаю. Он молодец, — Сону принимает «надлежащую позу». — В самом деле? — внезапно живо интересуется родитель, — А что ещё ты можешь рассказать об этом юноше? Знаешь ты его из-за И Цяньси, правильно? Его Величество решил позавтракать втроём — он, сын и дочь. Сону с десяти лет не выпрашивала у повелителя провести как отец и дочь хотя бы часок, ведь больше не являлась маленьким ребёнком и не могла забывать о тяжести короны на голове родителя. Однако утром обрадовалась, как тот самый ребёнок, получивший желанную игрушку или любимую сладость. Что может быть лучше, чем время, проведённое с близкими людьми? — Отец, с ним и Цяньси я спускалась в город, когда жители запускали фонарики. — Цяньси можно доверять, — не вопрос, а твёрдое заключение. Сону знала: её родственную душу заранее утвердили на должность королевского стражника не из-за дружбы с принцессой, а потому как доверие своё И заслужил давно. Было ощущение, что отец даже догадывался о том, что отношения Цяньси и дочери выходят за общепринятые рамки «слуга — повелитель». Исключительно в смысле, что долг и искренняя дружба равноправны. В Цяньси король видел образ идеального товарища, соратника. Как он поощрял нахождение Ханлима возле своего первенца, так и к Цяньси был благосклонен. День начинается хорошо.

***

Они встречаются в коридоре на третьем этаже почти случайно. «Почти», потому что Сону подсознательно ожидала скорой встречи и не пыталась ходить менее «используемыми» путями. Завтрак с отцом, полуденный разговор с братом наедине, пока тот переодевался и весело — как бы между делом — спросил, а какая одежда сидела на нём лучше, порадовали. Не радовала разве что последующая скука. И странное, необъяснимое скребущее чувство на душе. Признаться, разговоры с Нишимура её разбавляли, пусть и вызывали попеременное раздражение, стыд и нетерпение. Но Сону умела помнить не только плохое, но и хорошее: отданное верхнее одеяние после свершившегося неловкого казуса, катание на лодке — это отложилось в памяти. Больше — признание в неравнодушии. Ким Сону действительно хотела многое у него спросить, о многом узнать. Например, как и с каких пор шаньюйская принцесса стала волновать второго наследника Фосу. Ей нравилось нравиться такому, как он, но вместе с утолением эгоистичной червоточины грелось что-то трепетное, довольное. — Здравствуйте, господин Нишимура. Юа, стоящая немного позади и сопровождающая её (наконец-то!) на прогулку, кланяется сыну владыки Фосу. Сону же опускает подбородок и ничего более, с запозданием подмечая, что жест переняла от матери-королевы. Заставить Ким Кидом поклониться кому-либо, будь то сам король, — ни за что. Но было единственное и безукоризненное исключение: Его Величество жена любила. Станет ли брезгливая госпожа вытирать пот со лба больного мужа, проводить ночь подле его постели, позабыв про собственный сон и удобства? Станет ли принимать ребёнка от другой женщины, якобы не любя его отца? Мингун относился к королеве с уважением, и то было взаимно, особенно когда матушка акцентировала внимание на том, что у неё пятеро — не четверо — детей. — У вас есть планы? — проходить мимо Нишимура не собирается. Сону встаёт вполоборота и с полуулыбкой прикрывает веки, давая понять девушке, что та свободна. Наконец, они остаются вдвоём. Алые лучи уходящего солнца ласкают щёку, слепят из окна. Сону держит спину ровной и делает крохотный шажок назад, чтобы не жмуриться. Ники — навстречу непонятно по какой причине. То его верхнее одеяние скомканным лежит в шкафу гостьи, а это неправильно. Неправильно ровно настолько, насколько странным тоном Ники говорит: — Прогуляйся со мной, — и бессовестно добавляет, — Сейчас. Алый и чёрный — его цвета, без сомнений. У Ники чёрные-чёрные волосы, кроваво-красные пухлые губы и глаза, сравнимые с двумя бездонными колодцами, чьи стены и не разглядеть, — темень жуткая. Его впору сравнить с водными воронками, с глухой осенней ночью, когда не видать ни зги. — Мы пойдём на пристань? — Если ты хочешь. «Хочу», — как самое возмутительное, о чём непременно придётся пожалеть и не единожды. Ну а пока Сону первой спускается по круговой широкой лестнице и лопатками ощущает прожигающий сквозь её платье взгляд. Нишимура Йошинори — главный наследник — произвёл впечатление благородного и наученного мужа, подходящего на роль Его Величества. Но для принцессы более волнующими являлись фантазии, где правителем этой страны мог бы стать его младший брат, связавший себя обетом. Каким сумел бы стать Нишимура Ники. На улице свежо и отдельными клочками формируется туманное полотно. Сону мечтает в каком-то смысле оказаться в этой чарующей густоте, суметь коснуться её руками, побарахтаться в ней, однако выйти невредимой. Может, матушка права, когда называет её маленьким солнышком. Все же младшие дети — дети надолго. Она поворачивает голову вправо и мимолётно сталкивается со знакомым омутом. Ники отныне идёт рядом, молчит и кажется обманчиво задумчивым — впрочем, лезть в чужую душу бесполезно. Сону держит рот на замке и смотрит себе под ноги, дабы не повторить ошибку. Обидно, что дойти до гор не получится. Да и кто отпустил бы? Принцесса могла коротать время за исследованием каких-либо ближайших мест дома, но не тут. — Я верну вашу одежду, — обещает Сону. — Не стоит. Оставь хоть что-нибудь от меня. — Уже, полюбуйтесь, — дева поднимает ладонь, чтобы Нишимура увидел украшение на пальце, — Вы же не приняли обратно. — Жаль, — усмешка, — что не обручальное. На что он рассчитывает? Сону, быть может, и выглядит как нежное создание в сравнении с братьями, однако она не чрезмерно восприимчивая девица, как сестры. — Ещё немного — и я начну смеяться от ваших шуток. — Поверь, не пытался я тебя рассмешить, — и резко останавливается. Сону повторяет за ним, изогнув бровь, с подозрением интересуясь: — Что не так? Кивок на дорожку. Опять размыло, а более-менее приемлемая сторона, по коей можно пройти, узкая. Ники пропускает её первой — пустяковый жест. Но внутренний голос отчего-то подначивает Сону: «Мотивы его куда прозаичнее. Если обет безбрачия не означает сохранение чистоты тела, почему он не может прямо сейчас бессовестно поедать тебя глазами сзади?». Не то чтобы самооценка Ким Сону была выше самой высокой башни на родине, но почему нет? Разве не этим тайком промышляют мужчины, если женщина для них желанна? А желанна ли она? Вздёрнув носик, Сону уверенно (внешне разве что; внутри — с колоссальной опаской) идёт вперёд. Тот казус с падением не скоро сотрётся из памяти, и никакие заветы о том, что человек благородной крови и при падении в помои останется выше остальных, не помогают. — Если я попрошу мою служанку — Юа — собственноручно постирать?.. Или не подвергать ни вас и ни меня риску обрасти неверными домыслами, а отдать вещь грязной? Неприятно признаваться в этом, но меня устраивает второй вариант. — Как угодно, — глухо доносится низким голосом. Сону — всё ещё не нежная дева. …Но почему-то не сопротивляется, когда Ники вновь оказывается впереди, спускается по довольно крутому склону и подаёт ей ладонь. Рука у него тёплая, невзирая на то, что возле реки заметно холоднее, а принцесса начинает замерзать. Признаваться в том, конечно, Сону тоже не станет из принципа. Шальная мысль, но она не привыкла бы к Акасо никогда. Не исключено, что в других городах Фосу погода приятнее — ветра менее суровы, а туманы не столь тяжелы. Как и не исключено, что это само нутро Сону отчаянно рвётся назад — туда, где ждёт семья и верные подданные; откуда берут своё начало её корни. Выйти замуж и отправиться на родину мужа. Звучит, как приговор. — А как давно вы узнали о помолвке? — Сону по-настоящему терзало любопытство. Она медленно шагает к краю пристани, обнимая себя за плечи практически бессознательно, — Вы знали, что наши отцы договорились о ней, задолго до вашего отъезда? — Это было ожидаемо. У твоего отца двое сыновей, а у моего — взрослая Каори. Йошинори не планировал связывать себя узами брака в ближайшее время, посему для меня было очевидно, что Каори выдали бы вскоре замуж за Мингуна. — Почему именно за него? — слова Ники на мгновение воспринимаются чуть-чуть оскорбительными. Ибо он произнёс это таким тоном, словно кроме второго по старшинству брата никто и не рассматривался. Неужели Каори была влюблена и просила отца лишь о замужестве с Мингуном? — Потому что Морин год назад дал понять, что не желает обзаводиться женой до вступления на престол. Белая зависть змеёй проходит меж рёбрами. Брат умел отстаивать свою позицию мужественно, твёрдо и аргументированно. За это его уважали отец-повелитель и члены совета, этим безмерно гордилась такая же волевая мать. Если заставить Сону отступить проще пареной репы (для отца уж подавно), а с Мингуном можно попробовать договориться, то Морин — «нет» и обжалованию не подлежит. Расстроилась ли Каори? Или напротив, теперь была счастлива до глубины души? — Что ж, хорошо, — сбивчиво повторяет Ким, — очень хорошо. — Ты так и не рассказала, какие мужчины тебя привлекают. — Как и вы, — ничего более подходящего придумать не получается, — не поведали мне о том, с каких пор относитесь ко мне по-особенному. Хотя бы опишите деву, что пришлась бы вам по душе, минуя наши обстоятельства. — Ты говоришь много, чтобы увильнуть и не отвечать на чётко поставленные вопросы. Но я отвечу тебе, — буквально вынуждает посмотреть в глаза и наклоняется, отчего можно рассмотреть каждую ресницу. Длинные пальцы тянутся к прядям волос, обрамляющим лицо. Сону запоздало считает, что разумнее подстричься на растущую луну, убрав эти неудобные отросшие волосы с чёлки. Как и считает, что негоже позволять к себе прикасаться вот так. Ему. — Что вы творите? — тихо возмущается Сону. И после сама задерживает дыхание. — Мне нравятся её красивые длинные волосы, — ничего не слышит Ники и пропускает меж пальцев особенно длинную прядку, — Мне нравится красота, которая не испаряется, когда она злится. Нравится её высокий голос и смех. Нравится, что она смелая и всегда смотрит мне в глаза, не боясь. Нравится даже то, что вызывает гнев: когда она выбирает не меня, — в самые губы. Словно молчаливо спрашивает разрешение на поцелуй. Однако не целует. Туман плотным облаком доходит до пальцев ног, почти закрывает пристань. Кричи не кричи — никто не услышит, ибо до дворца далеко, да и находишься в низине. Но страха нет. — Моя цель состоит не только в том, чтобы делить с тобой постель, Сону. Я хочу обладать тобой настолько же, насколько жажду взаимности. И не считай, что если я волен возлечь, с кем пожелаю, — чуть мягче, немного устало, — то легко увлекаюсь. — Если я и возлягу с кем-либо, если и желаю вступить в брак, то по любви. Он криво усмехается: — Именно это я тебе и предлагаю. — Мы и знакомы-то плохо. — Не проблема, — ловко отбивает Ники, — Есть дороги, которые не ведут назад. Так вот, солнце, ты — одна из них, и я противиться не смею. Когда ладонь Сону против его же воли ложится на крепкую грудь старшего — в область сердца, — под пальцами чувствуется плотная приятная ткань, а под ней слишком быстро бьющееся сердце. Осознание всей серьёзности ситуации даёт обухом по голове, поэтому гордость от чьего-то неравнодушия вытесняет непонимание; и усталость. Сону не давала ни единого повода. Никоим образом не обольщала. — Как мне правильно объяснить вам, что старания тщетны? — с усилиями Сону удаётся высвободиться из (полу)плена чужих рук, — Не поймите меня неправильно, Мраморный павильон великолепен, мне нравятся выделенные покои и уютные беседки… — «Но»? — Мы породнимся через союз моего брата и вашей сестры, поэтому я надеюсь на сохранение приятельских отношений ради их счастья. Что же касается вас, — Сону, отшатнувшись, облизывает губы и пытается сформулировать мысли правильно, — Что касается нас. В моём сердце нет места, простите. Позже Сону непременно станет ругать себя за отсутствие нужного запаса выдержки, за глупость в виде прогулки с ним после второго отказа. Однако сейчас она умоляет всех существующих Богов, чтобы те не позволили ей упасть и опозориться в столь ответственный момент. Не тогда, когда уход равносилен повторному побегу. — Кто он?! — глухо доносится позади, вынуждая Сону остановиться на вершине небольшого, но крутого холма. Губы дрогают от кривой усмешки. — Не «он», а мечта, — проговаривает Сону, улавливая мужской силуэт через полупрозрачную туманную завесу, — Я не желаю войти в историю как очередная ничего не значащая женщина.