Часть 8. Что-то не то

сейчас.

Чонвон не может уснуть. Никак. Неужели Нишимура Ники это делает насильно, а никто и не подозревает его в отвратительных деяниях? Творит такое по отношению к больной деве, всё же соблюдая какую-никаую омерзительную аккуратность? Заставляет делить с собой ложе или просто грязно использует, ибо никто не поверит принцессе с треснувшей душой? Собиратель предаётся воспоминаниям о роковом дне. Когда предположения обрели форму и вид правды. Когда смутные опасения стали явью, которая поразила до глубины души. Ибо увиденное отличалось в корне от того, что Ян Чонвон, как казалось, знал и к чему готовился. Вот, Чонвон вылез из шкафа, в нелепом жесте прижимая к себе синее одеяние, расшитое серебром и бисером, словно на нём изображены звёзды, и прерывисто дышал. Вот, тихо позвал девушку, а ему в ответ — тишина. И лишь спустя мучительные секунды смятения Сону резко повернулась и посмотрела, будто бы не видя, сквозь него. Длинные ухоженные волосы мягко рассыпались по левому плечу, ярко-розовые губы сжались в тонкую полоску. Вот, он бросил одежду принцессы на постель и сорвался к двери, но хватка на запястье не позволила сделать ни шага. У принцессы были невероятно сильные руки — кожу жгло от боли — и отменная реакция. Собиратель душ споткнулся о собственные ноги, обернулся с искренним недоумением, а потом закрыл рот. — Собери мне волосы, — чётко проговорила она, — Завяжи их лентой. Чонвон захотел закричать. Побежать прямиком в тронный зал, постучать в двери покоев повелителя Морина и выпалить всё, как на духу. Только потом понял, что разговор с помощником Его Величества лишь доказал очевидное: принцесса своим недозволением остановила Собирателя душ от вероятной казни за клевету, якобы направленную на наместника Дирне. Ему бы не поверили. Нишимура Ники даже для слуг был точно святой. — Но… — Проклятый пёс ничего не решает, — и на жалкий миг, всего на долю секунды Чонвон увидел в её в зрачках собственное отражение с бешеной, практически необъятной уверенностью. Сломанные люди так не смотрели, — Хочу — буду носить белое. Он мне не указ. Вот, вдруг разжала пальцы и засмеялась. Звонко хохотала, кружась прямо как тогда — в диком саду. Чонвон отлично помнил рой мыслей в голове и свои трясущиеся руки в тот миг. Помнил, как видел переливы солнца, вздымающуюся ткань подола её платья и летящие пряди волос. …Он поворачивается к стене и сжимает край подушки. Размышляет тихим шёпотом: «Что, если допустить самую малость, что Сону достаточно адекватна, чтобы делать выводы и понимать то же самое: выступать без доказательств против наместника Дирне бесполезно? Не сделает ли Чонвон своею правдой лишь хуже, так как его сочтут шарлатаном, который в попытке не попасться на обмане клевещет на «честного» человека? А если с Сону начнут обращаться гораздо хуже, когда она уедет из столицы? Вновь погружается в воспоминания из покоев Её Высочества. — Могу спросить? — аккуратно начал он, вынуждая деву прекратить безумный танец. Сону склонила голову вправо и заинтересованно кивнула, — А почему господину не нравится ваша белая лента? По-моему, она совершенно трогательная — как символ чистоты, разве нет? — Ему ничего не нравится. — Да? Что ж, простите за излишнее любопытство. Сону подняла указательный палец и надменно вскинула подбородок: — Я не собака, чтобы садиться на цепь за паршивую любовь и еду. Кто он такой, чтобы мне указывать, а?! Ежели меня как сброд какой-то отправили подальше, я вовсе к сброду не отношусь. Пусть, пусть меня стыдятся… — губы её дрогнули в безумной улыбка, когда она опустила глаза в пол и сжала кулаки. Плечи её тряслись от беззвучного хохота, — Пусть ненавидят все без разбору… Я ведь!.. Наперво Чонвон решил, что ему померещилось. Затем услышал всхлип и осознал: Ким Сону плакала — горячие крупные слёзы текли по щекам, падали ей на голые ноги и впитывались в ткань одежды. Чонвон плакал редко — от сильнейшей боли из-за какого-нибудь ранения, в лунные длинные ночи, когда сон не шёл ни в какую, зато воспоминания добивали осознанием одиночества. Ему не было в тягость дальше путешествовать по миру, но потеря отца, дяди и учителя сильно тяготила. Почти сразу лишиться троих, не зная о судьбе последнего ровным счётом ничего, — больно. «Хороший муж нашей профессии отделяет круглый рис от длиннозерного, оттепель от весны, а чувства от долга. Нельзя поддаваться сердцу — действуй умом. Риск не оправдан, когда ты ставишь на чашу весов слишком много», — строго наставлял отец. Чонвон неукоснительно следовал всем правилам, помнил о важном. А в тот день, зачем-то подойдя к «треснувшей», сжал принцессу в слабых объятиях. Страх быть тем, кому безумная дева вцепилась бы в глотку зубами, оставался велик. Как и великим потоком разливалось сожаление и понимание, что медлить было непозволительно. — Если хотите белую ленту, так тому и быть, — Чонвон не произнёс «вас любит брат», «И Цяньси на вас не наплевать», хотя посчитал правильным напомнить ей об этом, — Давайте, Высочество, вы сядете на стул или кровать, а я займусь вашими волосами, хорошо? Она утвердительно промычала: — И сплети мне венок. — Венок? — недоуменно переспросил Чонвон, потому что не уловил нить. — Хочу венок на голову. …Чонвоновы веки вряд ли сумеют сомкнуться этой ночью до самого утра.

***

Чонвону стен мало. Дворца мало. Теперь и его душу терзают различного рода предположения, из-за которых ему трудно спокойно спать по ночам. Может, Сону подурнело вовсе не из-за смерти отца-короля, не из-за смуты до становления Морина повелителем, а из-за людей? Зал празднеств в очередной раз вот-вот буквально закипит от яда презрения, жалости и сухого равнодушия, направленных на «треснувшую» принцессу. Как если бы Сону не являлась ныне второй претенденткой на трон после Мингуна, случись несчастье с их старшим братом, а… Погодите-ка. Будучи не самой старшей среди сестёр, она (как было упомянуто будто бы вскользь) могла стать наместницей? В таком случае, амбиции Её Высочества поражали, как и отношение к ней покойного повелителя. Чонвону и остаётся немногое, покуда все веселятся: в углу стоять вместе с вечно готовой исполнять приказы прислугой, следить за кружащейся в танце Сону (благо, она не одна) и украдкой поглядывать на Цяньси. Тот, разумеется, находится неподалёку от короля и выглядит так, как будто в любой момент готов схлестнуться в бою. Существует важная закономерность: когда смотришь на кого-то, будь готовым, что кто-то будет смотреть на тебя. И правую половину лица прожигает. И Чонвону нет надобности поворачивать голову, чтобы догадаться — успел приблизительно запомнить, где расположились особенно важные люди. Нишимура Ники — зачем? Он запоздало что-то понял? Или заметил соглядатая практически сразу, но решил играть до конца и проверить: а не побежал ли бы слуга мгновенно докладывать королю? Проверял границы Собирателя душ? — Ты, — грубовато окликает женский голос, — пошли на кухню, поможешь мне с кувшинами. Надо принести вина. Чонвон, к несчастью или наоборот, часто забывает о своей «особенности». Здесь он слуга с обязанностями, который не смеет перечить старшим, потому что они не подозревают о его миссии. И отказываться — равно навлекать гнев «равных» и заодно ставить под удар всё: начиная от «искалеченной» души принцессы, заканчивая доверием Его Величества. Делать нечего. Вздохнув, Чонвон направляется вслед за тучной женщиной с густыми короткими волосами, собранными в пучок. Стоило бы запомнить её, да привычка выбрасывать прочь людские имена сыграла злую шутку. Интересно: она выбрала Чонвона случайно или из-за неприязни? Всё-таки многим захотелось бы иметь отдельную комнату, привилегии. Не было желания и размышлять даже о том, что в противном случае произошло бы с Сону (если бы вместо Собирателя был бы кто-то иной). Решился бы нерадивый, бесчестный и накормленный досыта слухами и чьей-то клеветой прислужник сам издеваться над Её Высочеством? Если не намеренно, то невольно? — А много кувшинов? — устало спрашивает Ян. Мало ли что произойдёт, пока он не рядом? Конечно, зал полон людей и там есть Цяньси, но. Чонвон не в состоянии избавиться от глухого предчувствия неизбежного. Он сам становится одним большим чувством, реагирующим на малейшие изменения, а ведь, как известно, к шестому чувству прислушиваться надо. — Ты только поступил на службу, — через плечо бросает женщина, — получил самое лучшее, а уже ноешь? Что ты за слуга такой, а? «Очередная недовольная», — про себя вздыхает Чонвон. Наверное, вскоре Собирателя по-настоящему начнут приравнивать к зазнавшемуся везучему ублюдку (если подобной «чести» до сих пор не удостоен). Ян Чонвон свободный — не собака, сидящая на цепи непонятно за что и почему. Он добровольно приехал в Солнечный дворец и взялся за столь нелёгкую работу — дух его оставался свободным. В винном погребе — на специальной стойке, куда выставляют алкоголь, — беспорядок. Крышки пузатых кувшинов вскрыты и нет, лежат подносы, некоторые сосуды пусты. За такое, по-хорошему, высечь бы смотрителей, но праздник — значит, хаос почти приемлем. — Работай. — Не понял? Вы же говорили, что помощь кому-то требовалась. — Справишься, — фыркает женщина и уходит. Так ли необходимо вино? Или Чонвону попросту нашли работу, которая никому и в пекло не сдалась? Захотели поиздеваться, а сами поглазеть на праздник и вообразить себя важными гостями? Замечательно. Чонвон убирает пустые сосуды, складывает серебряные подносы друг на друга и вытирает стол, морщась от запаха кое-где разлитого алкоголя. Стойка большая, но это полбеды — на стеллажах тоже не пойми что. Чонвон устал вздыхать, как и злиться на тех, кто откровенно наглел. Высекут ли за подобное? Видимо, слуги почувствовали, что новенький не жаловался и терпел, да и вряд ли подозревали, что тот как по щелчку готов был пожаловаться как минимум помощнику повелителя. Чонвон считает справедливыми свои думы: «Я не почувствую ни крупицы угрызений совести, если провинившихся хоть вздёрнут поутру, хоть отдерут кнутом раз по тридцать — как раз до потери сознания». Бардак быстро не убрать, и что-то подсказывает: старший слуга — тот, который следит за всеми, — не встанет на его сторону. Чонвон отчасти с весельем осознавал, что эти люди взаправду могли обижаться на справедливые замечания в свою сторону, на попытку защитить Её Высочество. Кувшин чуть не выпадает из рук, когда позади слышатся тихие шаги. Чонвон резко оборачивается, сталкиваясь с тёмными как ночь глазами. — Здравствуйте, господин, — поклон не вынужденный, а машинальный. В этом помещении, тем более когда напротив стоит такой высокий человек, Чонвон ощущает себя донельзя маленьким. Не полностью беззащитным (нет, ибо он кое-чему научился в странствиях), а по-настоящему маленьким. Нишимура Ники красив, строен и высок. Да, не выше Его Величества Морина, но всё равно вынуждает напрячься из-за буквально осязаемой враждебности. Чонвон ему не нравится — это вполне объяснимо, если вспоминать про знакомство и последующее «пересечение». — Надо побеседовать, — тихо, но твёрдым голосом оповещает наместник Дирне и прикрывает тяжёлую деревянную дверь. Ян Чонвон — котёнок, оставшийся на растерзание дикому голодному зверю. — Почему тебя приставили к Сону? С какой целью? — Простите?.. — Чонвону не ясен сам вопрос. Суть. — У Сону давно не было слуг-мужчин, — бесцветно ухмыляется Нишимура, — а потом к ней ставят тебя, а меня предупреждают, что ты поедешь с нами и в Дирне. Как мне воспринимать столь внезапное принятие тебя на службу, м-м? Вот и отпадают несколько волнующих тем. Ян Чонвон бывал пару раз в Цонху, а вот вторую столицу не посещал ни разу. И перспектива поехать в Дирне вводит в двойственное положение. Чонвон переживает, что не сумеет связаться с Ханлимом, но также прекрасно понимает, что принцессе, вероятно, будет гораздо легче именно там. Начать лечение в знакомой обстановке, где нет вездесущих презрительных родственников и наглых слуг-сплетников (где таковых хотя бы меньше в разы). — Воля короля, господин. — Верно, — задумчиво кивает, — Ответь мне: ты хороший слуга? Чонвон считает, если из его вылетит «что?» или подобное, ему несдобровать. Оттого путей для отступления не остаётся, а единственным верным кажется: — Полагаю, я делаю всё возможное, чтобы Её Высочество ни в чём не нуждалась и чувствовала себя наиболее комфортно. Усмешка трогает пухлые губы собеседника. Ники подходит ближе и, когда младший бессознательно пятится назад, протягивает руку, чтобы… забрать один из кувшинов с вином? Чонвон ощущает себя глупым и попавшимся на крючок — проверка на степень либо уважения, либо страха. Он испытывает если не неприязнь к этому мужчине, то бешеное недоверие с прожилками презрения. Такой, как Нишимура Рики, мог брать силой несчастную с "треснувшей" душой — факты остались припрятаны в платяном шкафу вместе с грызущими муками совести и голосом разума. Последний утверждал, что с жалобами королю следовало бы повременить. Хватило бесед с Сон Ханлимом. Может, поцелуй был отдан назло? Чонвон устал теряться в догадках, терпеть боль в висках и бессонницу. — К слову, — Нишимура оборачивается уже в проходе. Его тон напрочь пропитан фальшивым дружелюбием, а пальцы чересчур сильно сжимают сосуд, — твоя первостепенная обязанность — служить мне, если я отвечаю за благополучие Её Высочества. Чтобы больше никаких белых лент и венков в её волосах. Иначе я буду наказывать тебя, понятно? Нечего её наряжать, как уходящую на покой. О, яснее некуда. Недоброжелатель в лице наместника Дирне — предел чонвоновых мечтаний.

***

Праздник проходит сносно. Если сносным можно называть случившееся в винном хранилище и то, что, когда Чонвон возвращается, верный защитник принцессы смотрит на него недобро. Конечно, Цяньси недоволен его уходом и, скорее всего, вновь начинает считать пребывание Собирателя душ во дворце пустой тратой времени. Признаться, сам Чонвон чаще и чаще задумывается: «Не напрасно ли это всё?». Нет, конечно, минута слабости стирается, а вслед за ней накатывает бешеная уверенность в собственных силах и в том, что сумеет помочь Ким Сону. Однако проклятое отрицание опускает с небес на землю, гирей тянет вниз: «Почему нет вообще никакого отклика на треснувшую душу?». Чонвон не считает себя непревзойдённым мастером, лекарем, кто способен на немыслимые вещи, но не может целиком заглушить шестое чувство. Чонвон помог распустить ей волосы, а переодевается Сону самостоятельно, не переставая невольно сопеть. Сравнение странное, зато милое — точно так же сопят маленькие ежи, чей покой тревожат. — У меня болит голова, — жалуется она и снова ходит кругами. Её жалобное хныканье вырывает из раздумий, а дополнительное внимание привлекает светлая ткань платья, что колышется туда-сюда. Чонвон заметил, что принцесса не любила традиционные одежды, предпочитая одеваться, как монах или кто-то… бессовестный. Её платья длиной по щиколотку, рукава в три четверти, а если и «полные», то из полупрозрачной ткани. Неизменный пояс, подчёркивающий тонкую талию и словно намеренно бросающий внимание на округлые бёдра. Сону худая, но худоба её отнюдь не чонвоновская, когда единственным отличием от телосложения вымахавшего неуклюжего мальчишки становятся по-мужски широкие плечи. По крайней мере, хотя бы в тёплую погоду Сону предпочитает ходить по покоям в ночном платье — и невозможно испытывать осуждение, отвращение. У неё впрямь тонкие щиколотки, лицо юного божества, статуи коих стоят в храмах, а движения плавные и мягкие. Представить одного из её старших братьев в подобном виде — оскорбление. …И надо быть глупцом или бессовестным вымогателем серебра и золота, если не воспользоваться моментом. Чонвон немного покачивается на месте и, внимательно следя за реакцией Её Высочества, с наигранной небрежностью как бы между делом говорит: — Мне помогают чаи, когда я злюсь или мне плохо, — прощупав почву и заметив, что принцесса останавливается, продолжает, — А ещё одна занятная техника. — Что за техника? — Медитация. Сону смотрит в одну точку, а затем с хитринкой кивает и к удивлению младшего сама же просит: — Научи. Отлично. — Я могу сделать… — но слова резко покидают язык. Чонвон так не к месту вспоминает случившееся и с опаской воспринимает тот факт, что наместнику Дирне данная вольность может не понравиться. И, пусть сомнения до сих пор одолевают, Чонвон отчего-то не уверен полностью и безоговорочно: Нишимура Ники не в курсе пребывания во дворце Собирателя душ.

(сомнения отвратительны.)

Что, если Нишимура блефует, а на земле, где нынче он правит, отыграется вдоволь на непокорном слуге? Стоит ли обратиться за советом к Ханлиму? Если вскоре придётся уехать в любимый город принцессы, как быть там? — Можем начать завтра, — наконец, отмирает Ян и растягивает губы в улыбку. Теплится надежда, что она не чересчур фальшивая и принцесса ничего не заметит. Доверие куётся постепенно, — Хотите? — Хочу. — Тогда выспитесь хорошенько, чтобы быть полной сил завтра. Ким Сону, на удивление, повинуется — ложится в кровать и накрывается тонким одеялом по подбородок. Такая она — очаровательная, по-своему трогательная и беззащитная. И ведь не подумаешь, что этот человек в приступе гнева накинется на тебя в попытке расцарапать шею, придушить. — Чонвон? — М? — Спой мне на ночь, — сладко зевает и, подкладывая под подушку ладонь, смотрит в лицо, — Или расскажи интересную сказку, Чонвон-и…

***

— Что мне нужно делать? — Примите удобную для вас позу, закройте глаза и расслабьтесь. Сону вздыхает и плюхается на ковёр, копируя позу слуги. Чонвон даже не понимает, в какой момент Высочество успевает сгруппироваться таким образом, чтобы всерьёз не повредить себе копчик, сломать лодыжку или пальцы ног. Принцесса не обращает никакого внимания на чужое замешательство и собирает волосы в пучок, держащийся сам по себе, но… Но. Движения — вот в чём главный камень преткновения. Можно бесконечно уповать на память тела, на остатки трезвости и прочего. Но это только что выглядело так, словно она потеряла контроль на мгновение. Как если бы… маска спала с лица в тот самый момент, когда тело падало, — сосредоточенность бешеная, осознанная. Чонвон невольно тянется к кулону на шее — безделушка, сделанная из нефрита и подвешенная на толстую коричневую бечевку, — проверяя на наличие. Жест машинальный, вынуждающий в мельчайших подробностях вспомнить, как отец и он — тогда ещё ребёнок — восстанавливали треснувшую душу. Отцу в качестве вознаграждения дали кошелёк с серебром, а для Чонвона внезапно расщедрились и подарили нефрит. Её Высочество поправляет волосы — выпущенные по бокам пряди красиво обрамляют лицо. Чонвон допускает, что вариантов у него немного (и когда таковых было вообще много?), но один из них отнюдь не «скажу, что ничего не могу поделать, и уйду из Шанью». Первый: всё это — сплошное надувательство, искусный обман либо забавы ради, либо намеренное угнетение дочери почившего повелителя. «Ничего не могу поделать» в данном случае означает «вы пытаетесь лечить абсолютно здорового — в плане "целостности" души — человека». Чонвон ведь грешным делом подумывает и о таком. Второе: Чонвону не хватает знаний для работы подобного уровня. Как бы жестоко ни прозвучало, существует колоссальная разница между лечением королевской особы и дочерью какого-нибудь торговца. Чонвону казалось, что его опыта и умений стало бы достаточно, но в случае Её Высочества Ким Сону уверенность тлела. — Я сделала, как ты просил, Чонвон-и, — начинает канючить Сону, ссутулившись, — И мне совсем неудобно! До отъезда считанные дни — как сыплющийся песок в песочных часах, время постепенно утекает. И пусть разумнее, с одной стороны, начать лечение в Дирне, где меньше суеты, Чонвон выбрает другую сторону — рискованную и неопределённую. Не исключено, что старания его тоже будут высыпаны в никуда. Чонвон поднимается и обходит принцессу со спины, чтобы надавить на лопатки и вынудить принять нужную позу. Как учил отец: расправить плечи, немного прогнуться вперёд и отпустить себя. Сону по-детски хнычет, когда приходится и вовсе применить силу, взяв под мышки и надавив весьма ощутимо. Однако это — сущие мелочи. Чонвоновы то ли беспочвенные домыслы, то ли непонятно что обрастают иголками. Как бы ни старался, шестое чувство, которое обязано помогать, а не сбивать с толку, подначивает хитрым шёпотом: «Ты уверен, что тебя не обводят вокруг пальца, как глупого мальчишку?». — Ваше Высочество, а вам нравится музыка? — Сону поднимает веки, и тёплые глаза загораются неподдельной заинтересованностью, — Если вам тяжело сидеть в молчании часами, я мог бы вам играть успокаивающие мелодии. Или попробуем чай? У Сону довольная яркая мимика, когда она не пытается сдерживать себя. Сейчас хмурит носик, словно не разделяет энтузиазма слуги и заодно взвешивает все «за» и «против», а затем спрашивает: — Какой музыкальный инструмент и какой чай? — Я умею играть на гучжэне, — отвечает на первую половину вопроса Ян и вновь занимает место напротив. Ким Сону кивает.

***

Проклятая бессонница. В этот раз Чонвон просыпается посреди ночи, долго лежит в постели и слушает ночных птиц. Сколько это длится — известно лишь Богам, однако вскоре он не выдерживает и решает выйти в коридор. — Госпожа? Её Высочество собралась зайти за слугой прямо в ночном светлом платье и босой? Вот так? — Мне скучно, — жалуется она, — А ты говорил про мелодии. Ради исполнения долга Чонвон оставил родной дом, мать и сестру, скитаясь по миру и помогая другим людям. То не означало, что он забыл о семье или меньше любил, — нет. Он путешествовал один, однако не являлся одиноким человеком. Что касается Сону, всё будто бы с точностью да наоборот: словно членов династии (за исключением братьев, Мидори и верного Цяньси, не являющегося ей роднёй) заставляли любить "Треснувшую душу". Её никто не навещал, не приглашал гулять и не интересовался её самочувствием искренне. Лицемерие хуже открытой неприязни. — Вам сыграть сейчас? — А что вам мешает? Или вы на самом деле не умеете? — принцесса Шанью не первый человек, задающий подобный вопрос. — Умею. Сону с недоверием выгибает бровь: — Но разве у тебя есть инструмент для игры? — Нет, но раздобуду. — Как? С чего тебе дадут инструмент? — совершенно правильно интересуется она, чем буквально загоняет в угол. Это допрос? Опасения не беспочвенны: если прежде принцессу кормили «настойками» и пытались лечить, упоминать имя короля нельзя. Вдруг начнётся истерика? — Если попросить у господина Нишимура утром? Полагаю, он не откажет, раз это для вашего блага. А играть меня научил мой отец. Видимо, не чудится, что лицо Её Высочества сияет — ей нравится идея. Упоминание ненавистного наместника Дирне не рождает в ней раздражение или иные неприятные реакции.

(почему?)

— Ты действительно так считаешь? Тогда я сама попрошу его, — горячо обещает принцесса, — Утром попрошу!

***

Чонвон вздрагивает от стука в дверь своей комнатки. Не только потому что обычно никто к нему не приходит (кроме Ким Сону), тем более когда время близится к ужину, а потому что стук непривычно тихий, будто бы робкий. Ян быстро запихивает дневник отца под подушку и встаёт с постели, чтобы самому открыть и не бросать королевское «войдите». Может, незваным гостем является не кто иной, как Нишимура Ники? Этот мужчина не пугает до ужаса, зато одним своим видом обещает: «Я убью тебя, если…». У злополучного «если» продолжений должно быть очень и очень много — не счесть. Наместник Дирне ясно дал понять, что за своеволие и подчинение любым приказам Сону, которые противоречили бы его воле, последовало бы наказание. Жаль, что чонвоново упрямство и верность собственному делу весили куда больше, чем надо. Свободному человеку не писаны указы тех, кого вольный не уважает. Ежели Нишимура Ники бесчестно пользовался своим положением и беспомощным состоянием принцессы, о чём могла быть речь? — Добрый вечер, — говорит незнакомец, — Уделишь мне немного времени? — А? Чонвон запоздало вспоминает, что держит посетителя до сих пор за пределами комнаты и потому отходит в сторонку. По правде, не таким уж и незнакомцем является этот мужчина, но Чонвон не уверен, как его зовут, хотя смутные догадки мелькают на задворках сознания. Но догадки — догадками. Высокий, руки заведены за спину и сцеплены в замок. На нём светло-голубая одежда, знакомая вышивка и явная стать — значит, член династии. Его визит сильнее заставляет напрячься, потому как предположений о причине пребывания здесь нет. — Вы что-то хотели?.. — Пак Сонхун, — без теги злобы напоминает он (догадки становятся явью — замечательно), однако не улыбается. Чонвон чувствует себя неуютно в абсолютно в другом значении, а не как под тяжёлым взглядом Нишимуры. Жестом предлагает сесть на единственный стул, хотя осознаёт: подобное для важного человека покажется чуть ли не оскорблением. Сам присаживается на постель. К удивлению, муж госпожи Аён и отец новорождённого мальчика не возражает. Зачем он пришёл к Чонвону? Связано ли это с минувшим праздником и поведением наследной принцессы? Если рассуждать здраво, Её Высочество не сделала ничего плохого: разве в тех танцах с венком на голове было что-то оскорбительное? Пак Сонхун отличается от остальных членов королевской семьи, что ожидаемо. Чонвон понятия не имеет, из какого клана или, быть может, какой благородной семьи муж сестры повелителя. И не считает это важным. — Ты — новый слуга Сону, правильно? Утвердительный кивок. — Простите, что не узнал вас сразу, — оправдывается Чонвон — и плевать, что рискует переиграть ситуацию против себя же, — Я… много кого не успел запомнить. — Ничего страшного. Понимаю, не сразу получается. Как человек, считающийся супругом Аён, мог понимать? Верится с трудом, но за снисходительность спасибо. Как ни крути, о нём Чонвон знает меньше всех — следовательно, надо исправляться. Из слуг мало кто любит новенького, а обращаться с «нейтральными» рискованно. Ибо вдруг кто решит нажаловаться Старшему или из этого раздуют очередной виток сплетен, мол, новичок суёт нос не в своё дело? Остаются Шихо и Бомджу… Конечно! Бомджу могла поведать что-нибудь, ведь от обращения к королю напрямую до сих пор удерживало увиденное. И услышанное от Сон Ханлима. — Вы просили уделить вам время. Не сочтите за дерзость, но я очень голоден, господин. Последний раз ел в полдень, прежде чем Её Высочество попросила оставить её, — поясняет, — Обеденный сон. — Понимаю, поэтому не смею задерживать понапрасну. Однако тебя хвалили и утверждали, что ты исполнял поручения Её Высочества… Выполни и моё. Кто хвалил? Чонвон сомневается: нужно ли? Он не представляет, каково содержание написанного и не навредит ли то спокойствию Сону? Отчего муж госпожи не в состоянии самостоятельно отдать? Планирует если что свалить вину на доверчивого слугу? — Об этом никому не следует знать? — на всякий случай уточняет Чонвон. — Да. — Хорошо, какое? Гость не уходит — заметно, как подрагивает его ладонь, словно хочет сжать кулак. Чонвон считает данный жест доказательством того, что ему тоже не плевать на Сону. Важны подробности и чёткое обоснование: в каком смысле? — Ответь честно и не тая, — наконец, произносит Сонхун, — как она? «Вам лучше самому узнать», — чуть не срывается с губ. Нечто болезненно-мучительное промелькает на лице мужчины, когда Чонвон сохраняет молчание, будучи обескураженным. Благо, выходит из оцепенения Собиратель душ быстро и заверяет, что Её Высочество чувствует себя великолепно и ни в чём не нуждается. Сонхун сухо кивает. Возле двери он позволяет себе обернуться, странным тоном добавить вместо прощания: — Передавай Сону от меня наилучшие пожелания.

***

Чонвон находит его на том же месте что и в прошлый раз, и, если честно, встреча отнюдь не случайная. Уповать бы на бессонницу, да младший особо не старался провалиться в сон. Скорее, наслаждался остатками времени в столице. В сандалии пробираются капли воды с травы. Сегодня прохладнее обычного, и Чонвон кутается верхние одежды, встаёт рядышком с Цяньси. Он-то утром и вечером выглядит донельзя бодрым, словно сон и не нужен. — Ты не устал? Когда ты спишь? — Если я здесь в это время, очевидно, когда солнце высоко? — парирует Цяньси. Волосы собраны в высокий хвост, ханьфу тёмно-фиолетового цвета с чёрными вставками, меч в ножнах на поясе. Вероятно, если бы не осведомлённость об его должности, Чонвон посчитал бы Цяньси как минимум кем-то из побочной линии. Было в нём нечто утончённое, отчасти нежное, что вводило в заблуждение, ибо старший мог постоять за себя и даже убить. Сону нигде не видно — неужели чай с мятой после заката и впрямь оказывает благоприятное влияние? По-хорошему, идти бы отсюда прочь и не докучать, но затея с расспросом Бомджу отныне менее привлекательна. Цяньси острый на язык и может не захотеть отвечать, однако честный, а потому: — Что можешь сказать о Пак Сонхуне? Цяньси резко поворачивает голову и смотрит недобро — младший ощущает его прожигающий взгляд. — Иногда мне кажется, что ты годен лишь молоть языком. Зачем тебе он? Чонвон знает, что это — защитная реакция, когда не желаешь откровенничать, но истинной угрозы не ощущается. Молчать с Цяньси тоже неплохо, хоть облако из напряжения не рассеивается, а порывы ветра вынуждают пожалеть о нахождении в диком пустом саду. — Что тебе рассказывали про Сону? — внезапно спрашивает Цяньси таким тоном, как будто в зависимости от ответа принимается решение: жить тебе иль умереть? — Всякое. — Суть, — нетерпеливо рычит Цяньси. Старший начинает не на шутку раздражаться, и Чонвон не понимает причину. Пытается защитить честь той, на чью сторону, в общем-то, никто не встаёт открыто? Да, исключительные члены семьи, в каком бы дальнем родстве ни находились, оказывали поддержку Сону, но поддержка та была скупой. Настолько жалкой и незначительной, что напоминала жалость, словно Её Высочество была душевнобольной, этаким убожеством с разумом пятилетки. Цяньси охранял её молча и не играл в сочувствие. Молча и — Чонвон убеждён — по собственной воле сопровождал Её Высочество на ночные вылазки, оставаясь незамеченным. Подсказывал Чонвону, когда разумнее стало бы увести принцессу прочь, уложить спать. Именно такой и должна быть забота. — Что она притворялась распутницей, — сипло проговаривает Ян, — что своими выходками в периоды безумства страшно мучила окружающих. — Ложь. Чонвон ничуть не удивляется остроте выражений защитника Её Высочества. Его поражает, с каким остервенением это буквально выплюнуто — и потому не ставит под сомнения слова Цяньси. Пытается медленно раскатать клубок, что запутан больше некуда и от коего не найти конца. — Ты утверждаешь, что всё это — пустые наветы? — Сону всегда была целомудренной девушкой и была сосредоточена на политике, — И говорит твёрдо, чтобы собеседник не смел возразить, — Никто не вступился за неё, когда обвинения полились на Высочество, как из рога изобилия. Никто. Все они — поголовно — принялись осуждать, довели до нынешнего состояния. Это… допустимо. В том самом смысле, что похоже на истину. Королева-мать обращалась с дочерью не как со взрослой, а как с ребёнком, который доставлял проблемы и стыдил её, сёстры (за исключением Мидори) старались будто игнорировать существование Сону. Брат-король был занят делами, а второй старший брат жил в Цонху и приезжал, по всей видимости, не столь часто. Наместник Дирне? Что он творил с Её Высочеством — и подумать страшно! — Я не понимаю: когда всё стало таким? В чём Её Высочество обвинили? — Тебе никто не потрудился рассказать? Как «умно» — лечить, не зная причины болезни, — снова та горькая и пропитанная ядом усмешка, — Ким Сону обвинили в одержимости драгоценным муженьком госпожи Аён ещё до того, как те сочетались узами брака. Позднее моя госпожа якобы пыталась покончить собой от неразделенной любви к слуге и упала со второго этажа библиотеки, ударившись головой. Что? Поэтому муж господин Аён приходил и интересовался самочувствием Её Высочества? Испытывал угрызения совести? — Погоди, о чём ты говоришь? — растерянно моргает Собиратель душ, — Я впервые об этом слышу. И отзывается с мрачной иронией: — Естественно, впервые. Кто из господ захочет поведать тебе историю, в которой Солнечная госпожа не даёт прохода низменному червю вроде Сонхуна и отправляет ему написанные рукой служанки письма? Письма, где описаны её плотские фантазии. Ну и как, хороша история? Где её обвинили все? Тишина оглушает. Однако Чонвон замечает полувопросительно: — А ты? Разве вы не были друзьями? Цяньси размыкает губы, чтобы ответить, но не издаёт ни звука. Его выражение лица впервые впору трактовать как растерянное — застигнут врасплох. Мучает ли его чувство вины? — да. — Я поклялся, что не стану вмешиваться. Сону попросила меня об этом, прежде чем… — голос непривычно хриплый; всё непривычно. И Цяньси замолкает. — Ты хороший друг, если заботишься об Её Высочестве, — перебивает Чонвон. Не попытка утешить или разрядить обстановку, а мнение без прикрас. — Этого мало. … Надо пользоваться моментом, пока достаточно смелости и атмосфера располагает: — А что по поводу Нишимуры Рики? Ты не считаешь, что он может навредить Её Высочеству? — Ты что-то знаешь? — мрачнеет И, обхватывая рукоятку меча, — Он обижает Сону? Чонвон собственными глазами наблюдает за непреодолимой решительностью, что плещется в чужих зрачках. Нет ни капли сомнений: Цяньси готов пойти даже против наместника второго по значимости города, несмотря на последствия вплоть до казни. И Цяньси не пустослов — человек чести, пусть клятву «не вмешиваться» исполняет не полностью. — Н-нет, — Чонвон выдавливает из себя улыбку, надеясь, что та получается не кривой, — я просто поинтересовался.