Часть 14. Прогибаться, а не ломаться

тогда.

Сону не верит. Нет, это какой-то дурной сон. Чудовищная ошибка или неудачная шутка. Потому что не может всё разрушиться в одночасье. Так не бывает, чтобы беспочвенные обвинения проливались снова и снова на невинного человека. Она не сделала ничего. Сперва по дворцу пронеслась молва о том, что она являлась бесстыдницей, бегающей за ничего не значащим юношей и пишущей ему «весенние» письма. После — гибель служанки, которой имела неосторожность однажды подарить одну из своих лент в акт доброты. Затем её, выхлебавшую полкувшина вина из-за тяжести людской молвы и «всестороннего разбирательства», поздним вечером кто-то столкнул со второго этажа библиотечного зала — Сону ничего не успела понять, а очнувшись, обнаружила себя в собственных покоях. Всю в синяках, побитую после столь внушительного падения. И обвинённую ещё раз. Потому что якобы в вырезе платья нашли доказательства бесстыдства: ответное письмо от Пак Сонхуна, в котором юноша просил госпожу смиловаться и не творить подобное. …Хуже всего сейчас Морину — бесспорно. Вмиг взвалить себе на плечи тяжесть целого государства, так ещё и стойко выдержать первую «волну» посягательств чужаков на власть, земли. Брат ни разу не обмолвился о том, как ему нелегко давалась борьба, как он устал и вымотан. Он принимал сложные решения и должен был оставаться собой. Сейчас он старается опираться на факты и не слушать советчиков. Даёт отсрочку в неделю до суда. Гасит вопли недовольных. Но лето умирает, а вместе с ним умирает будто бы хорошее. Сону не может уснуть. Она тенью спешит в покои к королеве-матери, памятуя, что та не спит. Вечерами матушка занимается чтением или ведёт переписки с жёнами и матерями правителей, иными влиятельными женщинами из соседних государств, налаживая политические связи. Сону надеется объясниться с ней прямо сейчас: чтобы ни души рядом, чтобы без свидетелей. Получить поддержку матери, пока старейшины и советники, пока седьмые воды на киселе и побочные ветки гудят от жажды «справедливости». Убедиться, что мама не верит ни единому слову обвинителей и поддерживает свою младшую дочь. «Мама зла не желает. Она и сёстры просто испугались, а потому и отдалились», — убеждает себя Солнечная госпожа, кривясь от боли при движении. Пущай лекарь говорит отдыхать и лечиться, она не в состоянии просто ждать и не делать ничего. К покоям королевы-матери удаётся пройти незамеченной. Сону знает, что до самого отбоя внутри обязана находиться служанка, которая поможет сменить платье на ночное, уложит в постель и как надо задёрнет шторы. Матушка капризна, требует к себе соответствующего королеве внимания. И когда Сону подходит ближе, замечая, что двери не закрыты до конца из-за случайно выпавшей заколки (скорее всего, та принадлежит Аён, недавно посещавшей мать), то устало улыбается. Выходит, мама сумеет принять её после заката — какое счастье. Сону заносит сжатую в кулаке ладонь, дабы постучаться, но не успевает. — Не переживайте, это не ваша вина, — голос Хани звучит успокаивающе и одновременно решительно. Остатки прежнего мира уничтожаются одним предложением — многого и не надо, чтобы убить: — Слава Богам, не я её родила. Что? Перед глазами мутнеет, ноги плохо держат. Сону пытается сделать глубокий вдох, но претерпевает неудачу — задыхается этим же воздухом. Отец рассказал ей правду на смертном одре. Покаялся в том, что помимо жён — Ким Кидом и матери Мингуна — имел связь ещё с одной девой, кто умерла сразу после родов. В словах отца прослеживалась лишь нежность и гордость за то, какой отличающейся от прочих дочерей выросла Сону. Но то, что озвучивает мама (королева, принявшая Сону за свою дочь, так как её новорождённый малыш умер днём ранее) отвратительно: — Грязная кровь, ещё и убийца, — с нескрываемой горечью бросает громким шёпотом королева-мать, жалуясь старшей дочери, — Я сердцем чувствовала, что не надо было брать этого ребёнка. Принимать открыто, дабы умаслить мужа. Чувствовала, что от дитя другой женщины ничего хорошего ждать не стоит, несмотря на то, что отец её — великий правитель. Где я согрешила? Почему мой ребёнок умер, а ублюдок этой — выжил? Где справедливость, Хани-я? — Мне жаль, матушка. Я сама не ожидала, что Сону… такая. Солнечная госпожа ещё две недели назад полагала, что считалась одной из самых счастливых людей в государстве. Ну и что, что невольно ей пришлось разбить несколько мужских сердец, правда, не играясь с теми и не делая ничего, чтобы мужчины те были пленены? Теперь несчастнее её отныне, вероятно, лишь сирота, слепой иль глухой.

***

сейчас.

Они остановились в поместье бывшего младшего советника, служащего ещё при жизни праотца. Старик чуть не вознёсся от удивления и всепоглощающей радости, завидев Его Величество. Очевидно, его давно не навещал кто-то хотя бы немного приближённый к высокоуважаемому человеку. Мужчина распорядился предоставить лучшие комнаты, и даже сопровождающим стражникам выделили весьма сносные в домике для прислуги. Возможно, кому-нибудь придётся спать по два человека — это мелочи. Ближе к ночи не стоило рассчитывать на сытный ужин и множество блюд, но господин Нань настаивал, умоляя выждать часок, чтобы поесть и после лечь спать. …Обескураженный приездом Его Величества целитель не сразу понял, почему его хотели взять с собой в поездку. Брат поблагодарил Собирателя душ сухо, положил ладонь на плечо и сказал, глядя в глаза, что награда ожидала его в столице. Сону знала, насколько эти «сухие» слова важны: брат иначе не умел, ибо он король, а не сентиментальная девица. Пускай Бора осталась в Дирне, она планировала забрать и её в скором времени. Разумеется, когда всё улеглось бы и стало бы ясно, что можно было предпринимать дальше. Ким Сону не планировала останавливаться, нет — виновные обязывались по умолчанию понести наказание. Через пять, десять или пятнадцать лет — ничего не забывалось. И не будет. — Ты можешь вздремнуть, — говорит Морин и рывком снимает через голову нежно-голубую рубаху, — Я разбужу. Какой может быть сон? Грудь сдавливает от предвкушения возвращения, встречи с И Цяньси. И также нутро заполняет липкое, зловонное ликование от грядущего столкновения лицом к лицу со всеми теми, кто слишком хорошо себя чувствует, нынче поливая грязью доброе имя Солнечной госпожи. Отныне она будет внимательнее. У неё нет прямых доказательств, как и весомых поводов для обвинения конкретного человека, зато имеется куча подозрений. И плевать, что в числе тех, кого надо судить, в том числе и члены семьи. Так надо. — Брат? — Что? — Почему? Сону ненавидит то, что её кожура (заветные доспехи, коими постепенно обросла) вмиг оказываются бесполезным перед верой в брата. Что крохи заветной наивности разбухают, подобно почкам или размоченному в воде куску хлеба. То, что Морин прибыл без предупреждения и не написал ответное письмо Чонвону с просьбой разъяснить, что это всё значило, дарило надежду. Старший брат присаживается на край тахты и опускает голову, локти кладёт чуть выше коленных чашечек. Распущенные волосы свисают, закрывая его лицо. — Мы довели тебя до этого. Будь ты ненасытной бесстыдной девой, убийцей иль кем — ты моя сестра. Нельзя… — Я не убивала! — срывается раньше, чем воспалённый от обилия чувств мозг успевает запретить языку шевелиться, — И письмо я Сонхуну не писала ни разу в жизни! Не трогала Ринджин! Не бросалась с балкона библиотеки! Каково ему слышать из первых уст спустя столько лет? Немудрено, что (если и не сейчас) ранее Морина одолевал жгучий стыд за сестру. Наверняка находились и те, кто за спиной критиковали решение нового короля о ссылке, считая его чересчур мягким и не способным отделять чувства от долга. Морин только-только вступил на престол после тяжелейших кровавых противостояний, набирался уважения будто с нуля, а жена Мингуна была на сносях — мысли о другом. Ким Сону чувствовала себя действительно пустым местом, позорным пятном на роду. Особенно после слов (не)родной матери. Ким Сону была чересчур горда и юна, чтобы поступать хладнокровно. Чтобы вырвать правду хоть зубами из рук истинно виновных. Ошиблась. Суть была не в смерти какой-то служанки, а во времени. Всем было тяжело. Везде мерещились предатели и недостойные находиться подле нового Его Величества. Слишком много перемен, слишком много плохого. Смерть отца и вовсе стала настоящим шоком. Был человек — нет человека. В остатках память о нём и вещи. — Если я расскажу тебе, ты мне поверишь? Если услышишь правду от меня, а не из писем, выдёргивающих тебя обратно во дворец? Не от чужих ртов, которые впихивают «правду» в твои уши? Морин долго молчит, потом поднимает глаза и медленно кивает. Прошлого не воротишь, только если мечта о заветном причале горит слабеньким маяком средь тумана, пытаться стоит. — Как много ты помнишь, Сону? — наконец, спрашивает Морин, пока сестра молчит и собирается с мыслями, — Помнишь ли ты, что говорила нам все эти годы? Помнишь свою истерику, когда тебе сказали, что придётся поехать в Фосу? Да, прекрасно. — Смутно, — лжёт она и аккуратно садится рядышком. Лезет в объятия, как слепой котёнок или молочный щенок, а потом прижимается виском к крепкому плечу. Старший напоминает: — Ты обещала рассказать. — Папа поведал мне на смертном одре, что я — ваша сестра только по отцу. Матушка приняла меня как родную, ибо её дитя родилось мёртвым. Разница между нами составляла лишь сутки, оттого нетрудно было скрыть сей факт, — Сону с толикой наслаждения ощущает, как мышцы под тёплой кожей брата остаются расслабленными. Морин вспыльчивый, но умеет слушать, когда необходимо, — И он знал, что моей целью являлось наместничество в Дирне. Господин Нишимура выказывал мне знаки внимания, но отец согласился не выдавать меня замуж за него, ежели господин взаправду решился бы направить Первое письмо. Я не собиралась становиться его супругой, но не потому что кого-то любила. А потому что не любила никого больше, чем наше государство. Судьбу не обмануть. Богов не обмануть. Всё рано или поздно возвращается на круги своя. — Что ещё? — Цяньси смог бы подтвердить, что примерно за полгода-год до всего Пак Сонхун начал проводить больше времени с нами. Если прежде мы — я и Цяньси — спускались в город вдвоём, то несколько раз вызывался идти с нами. Воины, которые проходили обучение в тот период вместе с ним и Цяньси, также могли бы доказать, что во время тайного обсуждения дев он называл меня самой красивой из ныне живущих. Я не упиваюсь этим знанием, — замечает она, делая на том акцент, — а излагаю истину. Пак Сонхун выказывал мне несмелые, однако знаки внимания ровно до поры, покуда мой близкий друг не стал лучшим среди учеников. Повествуя брату обо всём этом, Сону с горечью признаётся и в личной слабости. Несобранная, напрочь не готовая к обвинениям данного рода и горделивая не там, где это было необходимо, она буквально позволила им себя закопать. Надеясь на чужую порядочность, забыла усвоить урок из книги, принесённой однажды младшим советником. Главный герой — Дону — стал чудовищем из-за тех, кого когда-то защищал и любил; из-за тех, кем был предан. — Дальше. — Потом он признался мне в чувствах — это произошло в саду. Разумеется, я приняла к сведению сказанное и ответила отказом в рамках дозволенного, не оскорбляя его и не указывая ему на его место, — а теперь важнейшее: — Тем паче, я заметила, что Сонхун стал нравиться Аён. Морин не спорит, не возражает. Опыт не перекрыть порывом души. Голова, пусть и затуманенная нежностью и преданностью, так или иначе, сумеет сделать правильный выбор, если не игнорирует голос разума. Лежащее на поверхности говорит больше скупых слов. Всё потому, что дражайшая сестрица вышла замуж за человека, кто был втянут в скандал. — Откуда тогда у Ринджин взялось письмо? И она говорила, что видела в библиотеке что-то очень важное, — «очень важное» брат особенно выделяет. Если он задаёт вопросы, знак добрый. — У меня было время подумать… Я могу предполагать, что письмо ей подбросили намеренно. Сам посуди: если бы я убила служанку за длинный язык, оставила бы я улики? Она отрывается от плеча Морина, чтобы установить зрительный контакт и не казаться прячущейся. Годы лжи Ники — плевать, что враньё подпитывали оба, — не прошли даром: нынче она могла выдержать зрительный контакт с кем угодно и не дрогнуть. Морин мрачнеет. — А что по поводу библиотеки, брат, — добавляет Сону раньше, чем с тонких губ брата срывается что-либо, — Полагаю, в библиотеке встретился истинный отправитель писем и тот, кому письма направлялись. Ринджин формально считалась приставленной ко мне служанкой, но мне она верна не была. Повелитель неумолим: — Ты обвиняешь свою сестру? — Я говорю, что Ринджин обожала участвовать в различных интригах и намеренно пускать пыль в глаза. И предполагаю, что той госпожой, которая «влюбилась в воина значительно ниже по статусу», могла быть наша сестра Аён. Сону молчала запредельно долго. И продолжать молчать не собирается. — Допустим, — низко произносит Его Величество, — но есть палачи и твоё… падение. — Я бы никогда не покончила собой, — хлёстко осекает она, — Если бы действительно того желала, мой хладный труп давно доставили бы во дворец, брат. Испив вино, признаю, пошла в проклятую библиотеку, надеясь… На удачу. Я предположила, что Ринджин могла отдавать письма мужу нашей сестры лишь в пределах дворца, а сделать это тайно получилось бы как раз в библиотеке. Меня толкнули, Морин. Кто сделал это — не видела. Но этот кто-то, верно, практически попался мне на глаза и был чуть не раскрыт мною, ежели совершил подобное преступление. Письмо, обнаруженное у Сону, было написано почерком неизвестного. Конечно, обвинители предположили, что Её Высочество попросту намеренно скрывала свою безупречную каллиграфию — мало ли. Только она никогда и ничего не писала ублюдку, за коего не менее «прекрасная» сестрица вышла замуж. — Что, если Ринджин стала шантажировать истинного отправителя? Что, если этот человек убил Ринджин, а потом решил подставить меня, чтобы наверняка? — А палачи? Девушка закусывает губу. По правде, чтобы нанять палачей, которые сумеют войти во дворец, надо быть очень могущественным человеком. И тем, кого точно не обвинят в покушении на убийство сестры повелителя. — Ты понимаешь, что сейчас произносишь? Допускаешь ли ты, что подле меня может находиться убийца, подставивший мою сестру, которую я едва не приказал казнить? Хорошенько подумай, Сону, иначе пути назад не будет, — настаивает Морин. Его слова жестоки, но верны. — Ты мне веришь или нет? Зависит от этого. — Много воды утекло. Много было сказано и оставлено в тишине. Я не могу слепо верить тебе, Сону, за твои слова и поступки. Но я могу попросить у тебя прощения и пообещать поразмышлять над узнанным мною этой ночью. Сперва мы вернёмся во дворец. В то смердящее логово? Если добавить Чонвона и братьев, доверенных людей до сих пор можно пересчитать по пальцам уж двух рук — и тех хватит с лихвой. Сону притворялась треснувшей душой, а вот глухой не была никогда. Все обидные фразы, насмешки и немое отвращение — это запомнила отлично. — Меня могут поселить в одном из поместий близ Шанью. Я не желаю, чтобы на тебя… — Не обсуждается. Мы едем во дворец.

***

— Отчего такой грустный? Не нравится тебе в Шанью? — голос принцессы вырывает из раздумий. Ох, было бы в этом дело. Чонвон долго взвешивал все аргументы «за» и «против», придя к неутешительному выводу: самое правильное и честное не всегда, в общем-то, правильно. Молодой господин Пак был грустным, когда внезапно приехавший король сказал, что Сону и его слуга возвращались обратно в столицу. И на вопрос о том, увидятся ли они скоро, целитель ответил верное: «Сомневаюсь, что в ближайшем будущем наши пути пересекутся». Мальчишка обиделся и ушёл хмурым. Не сказал ни «до свидания», ни «удачной дороги», ни отпустил какую-нибудь шутку. А ведь в присутствии Собирателя душ он научился дерзким ответам, частенько смеялся и не надевал постоянно маску важного и серьёзного господина. Не зря отец учил: «Не привязывайся к людям, ибо дорога — она одна наша спутница. А ежели создаёшь семью, бери в жёны женщину понимающую, верную и не ревнивую. Ту, которая будет ждать неделями, месяцами и даже годами». Чонвон вновь оступился, позабыв про важные правила и позволив себе надумать невесть что. Мирские радости — обычным людям. А странствующие лекари бродят по миру в одиночку или с себе подобными, не знают привязки к определенному месту и людям, с коими не связаны родством. — Просто не ожидал, — облизывает губу, — что вернусь сюда. — М-м, ясно. Сону подпирает кулаком щёку и смотрит в маленькое окошко паланкина. Видеть её с волосами чуть выше уровня груди странно, но отрадно. Трудно поверить, что она — сидящая напротив принцесса и танцующая в диком саду призрачная дева, — один и тот же человек. Что чужое «безумие» не приснилось, а было более чем реальным и великолепно сыгранным спектаклем одной актрисы. Думалось, что и без помощи Боры и Хисына она достигла бы желаемого. Вопрос лишь во времени. Кстати, если заводить беседу о желаемом: что теперь? Какой смысл Чонвону сопровождать Её Высочество и оставаться в Солнечном дворце? Он вовсе не против, только бы узнать истинные причины и мотивы принцессы. Очевидно, оставлять виновных и спокойно существовать с теми, кто чуть ли не плевал в спину, Сону не могла. — Что будете делать? — Джеюн однажды отдал мне одну занимательную книгу, — с кривой улыбкой и смотрит в глаза. Хочется почему-то поскорее увидеть И Цяньси. — И что в ней? — А в ней, мой друг, простая истина, — делает изящный взмах свободной ладонью, — Надо стать чудовищем, чтобы победить чудовищ, ранее обидевших тебя. Точнее: чтобы уничтожить тех, которые сделали тебя им. Осуждаешь мои стремления? Сону терпеливо выжидает, склонив голову и хитро прищурившись. Надо ли бояться? — да. Но чонвоновы инстинкты и не подводящее шестое чувство показывают, что переживать незачем. Её Высочество может, если пожелает, собственноручно от него избавиться. Могла бы сотню или тысячу раз. — Кто я, чтобы осуждать? Недоумеваю разве что: как вы это сделаете? — Скоро праздник окончания лета. Сперва я посмотрю, что произойдет на нём и что будет «до», затем откажусь от прав на наместничество всеуслышание и выкажу желание стать чьей-то женой. Полагаю, если я отныне не считаюсь сумасшедшей, обязана сделать это официально, а не потому что меня выкинули из родословной на словах, как поганую спину. Собиратель душ тактично умалчивает об одном конкретном мужчине, вероятно, и после всего пожелавшего связать бы себя узами брака с «вылеченной треснувшей душой». Вопрос с господином Нишимурой будто бы подвисает в воздухе. — Если виновный во дворце, он даст о себе знать? — Знать бы ещё, — от повторения Сону улыбается, приподнимая брови, — с чего он вдруг выбрал меня в качестве скотины на забой. Предположения есть, но меня смущают отправленные в мои покои палачи. Впрочем, ежели брат Морин на моей стороне и позволит мне сделать то, что я прошу, скоро всё закончится. Ким Сону — бамбук. Восхищаться ею не зазорно, пусть какая-то частичка внутри призывает отпустить боль, забыть и простить. Но это временное действо — подобное предательство не прощается. Не должно остаться безнаказанным. Госпожа внезапно бросает: — Убил Ринджин мужчина, а не женщина. Осложняет поиски виновного и то, что в ту пору у нас было много гостей. Свадьба Мингуна и Каори, похороны отца и восхождение Морина на престол, — перечисляет Её Высочество, — Куча народу. К тому же, среди слуг есть мужчины. Не удивлюсь, если какому-нибудь дурню заплатила женщина за убийство. — Женщина, пожелавшая подставить вас? — Крайне осмотрительно с её стороны подкинуть письмо. И вместе с тем — глупо. Потому что я бы не оставила следов.

***

Он встречает главного помощника Его Высочества на своём этаже вечером, немного удивляясь встрече. Ханлим как всегда улыбчив, общаться с ним приятно. Но мерзкий червячок сомнений призывает выведать хоть какую-нибудь тайну, узнать от него, возможно, больше, чем от кого-либо. Неловкость зашкаливает. Слышать похвалу в собственный адрес неудобно: тем не менее Чонвон не спешит раскрывать карты и вести себя странно. Он помнит о каком-то замысле Её Высочества, что подразумевает договор с братом-повелителем, и держит ухо востро. Поражает, что самому не страшно ни капельки. Чонвон прислушивается к собственным ощущениям и понимает: куда большую защиту чувствует именно от повелителя. Очевидно, Сону ожидает множество трудностей не столько из-за тянущегося вслед позора, сколько из-за враждебно настроенных родственников, которые теперь будут опасаться её. Вылечившаяся и с «развязанными руками» Ким Сону начинала представлять для всех тех, кто её обижал и настаивал на более суровом наказании, недюжинную угрозу. — Повелитель выглядит счастливым, — замечает Ханлим и приподнимает уголки губ, сцепив ладони за спиной в замок. — Его Величество рад видеть госпожу в добром здравии. — Честно говоря, я был очень удивлён, что тебе удалось восстановить душу, — задумчиво произносит мужчина, — Не пойми меня неправильно, однако выздоровление видится… Получается раньше, чем удаётся осознать, что такого человека перебивать отнюдь не стоит: — Чересчур быстрым. Я понимаю. Ханлим кивком соглашается, но заканчивать беседу не спешит. Если честно, это вынуждает невольно напрячься, потому как обсуждать принцессу даже с ним не хочется. Сон Ханлим — верный, доказавший свою преданность повелителю не единожды и, как рассказывала госпожа, поддерживающий Морина чуть ли с незапамятных времён. Бросил бы дерзкий Санвон что-нибудь едкое, мол, почему ты вдруг проглотил язык? Ведь Чонвон молчит и стоит истуканом, ибо понятия не имеет, как поддержать разговор; что уместно озвучивать. Праздник окончания лета состоится через полторы недели. И одновременно с проводами тёплого времени года Морин приказал отмечать возвращение самой младшей сестры домой. Точнее — отмечать будут «внутри» Шанью, но Солнечная госпожа обязана была появиться на площади перед жителями. Таков был замысел Морина, который, вероятно, и слышать не желал все аргументы против. Собирателя душ удивило одно: лицемерие. Слуги вмиг позабыли, что произносили своими грязными губами (тайком перемывая кости Сону, но с большей осторожностью), а советники разных мастей и прочие в большинстве своём вели себя не хуже них — фальшивки. Единственное, что кольнуло почему-то его, но никак не Сону, — реакция прямых членов династии. Неужели радовались исключительно братья? Почему лишь семья Мидори — той самой родственницы из побочной линии, — направила поздравительное письмо не только владыке, но и Сону? Пусть родители девушки сделали это ради собственной выгоды, дабы лишний раз умаслить короля, вряд ли далёкую сестру Его Высочества заставили написать что-то лично от себя. Никогда не понять странствующему лекарю, как можно делить дом с теми, кто умеет улыбаться в лицо, а втайне жаждет твоего падения. Ведь даже он кожей ощущал презрение и осуждение к Морину, что тот «закрыл глаза» на преступления сестры. — Позволь узнать, есть ли нечто важное? — наконец, подаёт голос Ханлим. Приходится моргнуть пару раз, дабы вырваться из плена невесёлых мыслей. — В каком смысле? — Вероятно, госпожа Сону или наш светлый повелитель обсуждали что-нибудь? Мне интересно, что первым говорит некогда «Треснувшая душа» после выздоровления? Тебе Сону рассказывала про произошедшее почти шесть лет назад? — пытливо заглядывает в лицо Ханлим, — Знаешь ли ты подробности той… досадной ситуации? Я никоим образом не пытаюсь вмешиваться, но меня терзает жгучий интерес. Почему повелитель решил привезти Сону в Солнечный дворец? Разве ей не нужно время, чтобы полностью восстановиться? — Боюсь, мне нечего вам ответить. В подробности я не посвящён.

***

Сону потирает кольцо и размышляет о том, как следует вести себя при следующей встрече с Ним. Брат не высказывался по поводу будущего правителя Дирне, но одолевали сомнения: едва ли всё было кончено. Не поспоришь ведь — справляется с управлением он выше, чем просто «хорошо». Значит, велика вероятность, что останется при власти. Вопрос в другом: что будет потом с ней? Стоит ли идти на отчаянный шаг и действительно сказать брату, что собирается выйти замуж и отказаться от амбиций стать наместницей? Ибо если и получится занять данную должность, под удар попадёт первостепенно Морин, а это недопустимо. Матушка, сёстры и иные с ними не позволят остаться ей в столице. Использовать старших братьев, тем более повелителя, недопустимо. Сону ставит на кон всё, что имеет, но не всех, кто на её стороне. Собиратель душ был прав: Ким Сону сумела бы обойтись без Нишимуры Ники, однако это стало бы значительно сложнее. — …Кстати, Пак Чонсон и некоторые люди из Аньяна тоже прибудут, — как бы между делом бросает она и краем глаза наблюдает за чужой реакцией. Забавно. Напоминает один из трюков вечно проницательного Нишимуры, пусть до него в том едва ли удастся дотянуться. Сону умела искусно притворяться сумасшедшей, стойко терпеть несметное количество оскорблений и грязи в свой адрес, более-менее научилась читать по лицам. Но что касалось Ники… Обманщице не удалось провести вокруг пальца того, кто был начеку ежеминутно. Ей было интересно: почему столь старательно потакал капризам? Так оно и было: именно потакал, закрывал глаза на многое и вёл себя гораздо мягче, чем мог бы со своей неограниченной властью. Любовь? Сону мало верила в то, что это было сравнимо с великим светлым чувством, что нитью тянулось от пальца к пальцу, от души — к душе. — Правда? — стоящий рядом Собиратель душ загорается интересом, — Я не подозревал, что на праздник собирается множество посторонних людей. Просто… разве у них не проводятся такие же празднования? — У себя всегда можно отметить, а вот узреть, как устроено у других, — полезный опыт. Сону любуется с пристани озером, далёкими полями, неизменно заполненными ковылью да полынью. Что-что, а горе никогда не обходит стороной никого: ни в юдоли этой, ни в следующей, ни после. Стараешься поступать верно — всё равно испытываешь боль.

***

Время пролетает быстро. Сону улыбается всем так, как улыбаются ей, — тая невидимый клинок за спиной и готовясь не только обороняться, но и нападать. Уже через три дня — аккурат в полнолуние — состоится пир с большим размахом. Жители Шанью будут пускать фонарики в небо, благодаря Богов и отправляя пожелания. — А что господин Нишимура? — Собиратель до сих пор порой звучит не слишком уверенно. — Встречу с ним я как-нибудь переживу. Мне не впервой. Зато встретить господина Пака и его дражайшую и любимейшую жену обязана по-особенному. Сестрица запамятовала многое, в отличие от своего мужа, коему оставалось напомнить некоторые моменты, ибо с остальным он справлялся прекрасно. Раз уж интересовался самочувствием Солнечной госпожи у слуги. Какой забавный. — Понятно, — протягивает Чонвон и откровенно скучает. То, как он покачивается на месте, по-своему очаровательно и ничуть не раздражает, пусть в его движениях сквозит скукой. «Прятаться у всех на виду — высшее мастерство», — говорилось в той самой книге, конец коей Сону узнала, будучи «Треснувшей душой». Данное убеждение верно до момента, пока не находится тот, кто особо и не прячется, однако его раскусить не могут. — Хочешь уйти? Иди, Чонвон-и, а я ещё немного погуляю. — Не думаю, что следует бросать тебя в одиночку. Чонвон очаровательный, правда. В столь юном возрасте, не имея должного образования, очень умный и сообразительный, имеющий отличный опыт в лекарском и иных делах. Рассказы о починке крыш на ветхих храмах, лечение язв, зудящих бляшек от сока ядовитого растения и иные до жути увлекательны. — Ступай, я в порядке. Постоять за себя могу, поверь. Нехотя, будто бы через силу, он действительно уходит, но пару раз оборачивается для верности. Это тоже по-своему очаровательно — невольно возникает сравнение с Цяньси. Родственная душа действует более скрытно, зато тоже заботится, словно Её Высочество стеклянный. Смотрит и смотрит порой так пристально, как будто Сону вот-вот испарится. Ким Сону скучала по здешним местам. Сказать бы, что Солнечный дворец — демоническое пекло, да язык не повернётся. С ним связано чересчур много хорошего, чтобы легко вычеркнуть и оставить только Дирне и Цонху. Дикий прелестный сад и озеро окупают всё. Минует полчаса или больше? Сону теряет счёт времени, но не теряет бдительности. Этот мужчина ходит бесшумно, да не учитывает одного: здесь подобные умения практически бессильны. Сону может по лёгкому шелесту травы и разросшимся розовым кустам, шипы коих цепляются за ткани одежд, определить приближающегося гостя. — Клянусь, вы — единственный человек, который найдёт меня везде, — она оборачивается через плечо и хитро прищуривается, — Не стыдно вам? — У тебя хорошее настроение? — До этой минуты не было причин ему портиться. Не хочу утекать в уныние раньше срока. Как вы меня отыскали, господин? Как давно прибыли? — Недавно. А мест, где ты можешь прятаться, немного. — Я не прячусь, дорогой муж, — мгновенно возражает Сону. То, что Нишимура подходит ближе, немного напрягает — прямо как раньше. Жаль, что ей неведом был дар предвидения и на пути не встречались предсказатели. Сону и впрямь полагает, что Ники её отыщет где угодно живой иль мёртвой. И вроде бы при взаимной любви подобное обязано дарить те самые бабочки, щекочущие изнутри живот и дарящие ни с чем несравнимое чувство лёгкости, однако похвастаться ими дева не может. Это нечто иное. Темнее. Глубже. Времена года сменяют друг друга, государства рождаются и оказываются стёрты с лица земли. В солнечном сплетении — клубок ненависти, под рёбрами копошатся мёртвые бабочки. Но Ким Сону бы солгала, ежели бы сказала, что кроме ненависти не было ничего. — Ты думаешь, что обвела всех вокруг пальца… — Не вас, — горячо перебивает Сону и невольно засматривается на алые губы,— Довольны теперь? Вас мне обмануть не удалось. Не представляю, как вы, господин, терпели больше пяти лет. Воистину, вы ничуть не хуже Йошинори. Досадно, что обет стал приговором, иначе поборолись бы за трон. И слава всем небожителям, что корона не сдавливает чело Ники. Неприятно представлять, каковы были бы последствия. Пленница родной страны — одно, пленница в Фосу — совсем другое. — Ты собираешься мстить, — не вопрос — утверждение. — А вы бы оставили всё, как есть? — Нет. Сону опускает подбородок, улыбнувшись. И слышит роковое, почти что разрезающее небеса: — Я могу помочь и тебе, и твоему государству. — Взамен? — Ты, — короткая пауза, — навсегда. Сону делает шаг назад и поднимает глаза к небу, чтобы после беззлобно взвыть. И не совестно же озвучивать такое! Ради приличия мог бы солгать, попросить что-нибудь вполовину невинное, дабы забросить наживку и ждать. А он снова поступает вопреки — обычное дело. — Ну разве можно произносить эти вещи, господин Нишимура? Я же не какая-нибудь юная девица с ветром в голове, в самом-то деле. Я наскучу вам задолго до того, как в волосах моих появится серебро, а кожа станет похожа на сморщенный персик. Ответьте мне, пожалуйста, без утайки: почему? Где корни? — Ты знаешь, но опять спрашиваешь. — Признание в любви — не ответ, господин Нишимура. Всё неправильно. Сону не понимает, чем заслуживает такое отнюдь не в благоприятном ключе. — Отчего нет? — Потому что мне не верится. — Твои проблемы, а не мои, — замечает Ники, указывая ладонью на собеседника. — Я сказал много лет назад, что забрал бы тебя, будь я тем водяным демоном. С нитью на пальце или без — не имеет значения, Сону. Пробить его невозможно, вывести из равновесия — да, наполовину. Потому что и в период ярости он ни разу не ударил, хотя Сону ожидала именно этого — чтобы свинцом наливалось место удара, чтобы до красочных напоминаний на лице. Чтобы был повод уколоть Ники в будущем, мол, вспомни-ка, что ты со мной сделал. Сознание отчаянно хватается за брошенное будто бы вскользь: государство. Отныне государство равносильно Морину, и возникают веские причины начать волноваться. Ведь старший брат приехал, как и просили в письме. Старший брат забрал из Дирне и выслушал, пообещал поразмышлять и принять решение без давления. Морин, в отличие от Сону, не умел возвращать слова назад. — …Что там с государством? — стараясь звучать беспристрастно, Сону делает хуже. Отступать поздно. — Я не хочу, чтобы ты сломалась, — настаивает на своём Нишимура. Слышит ли вообще что-нибудь?.. — А ты обязательно сломаешься, ибо больше не выдержишь. Я забочусь о тебе. Настанет день — ты поймёшь, наконец-таки, что я сумею сделать это лучше, чем кто-либо. Ох. Будь Сону помоложе и более впечатлительной, не знай она старшего достаточно хорошо в прошлом, приняла бы столь высокопарные речи с теплотой. Но ежели существуют обстоятельства в прошедшем времени и с пометкой «если бы», думать не о чем. Цепляться нужно за настоящее, а от прошлого отталкиваться. — Разве для тебя не идеальный вариант, чтобы я была сумасшедшей? Всегда можно избавиться. — Нет. Достучаться до него, докричаться до него — бесполезные траты. Раньше Сону восхищалась изяществом матери, её умением будоражить остальных своими холодными улыбками, победоносными взглядами и статью. Королева-мать никогда ни перед кем не прогибалась, а на уступки шла исключительно отцу. Как же сильна была её любовь, раз вместо своего умершего ребёнка приняла чужого? Сону обидно, и обида эта останется с ней навек. Но она не может утверждать, что мать худо с ней обращалась «до», что каким-либо жестом давала понять, что она не являлась ей родной по крови. Даже после смерти отца — тот весьма долгий (смотря, как мерить) период — она заботилась, утешала. А потом… Наверное, проще думать, что к тебе позор не относится. Породила на свет же не ты. — Тогда женись на мне, господин. Отбей со мной три поклона. Сону ни на цунь не нравится, что она видит, — превосходство. Это плещется в чужих зрачках бушующим морем, обволакивает туманом Фосу и вынуждает гореть. Ники наклоняется ближе — опасно: — До исхода года мы поженимся. Мне направить Письмо сегодня же? «Прогибаться, а не ломаться», — правило. Потому что когда теряют бдительность и отпускают, ты бьёшь.

***

Проблема заключалось в малом и нет — это зерно. Ники забросил это проклятое зёрнышко в голову давным-давно, а, размышлявшая над сказанным мужчиной, Сону лично поливала его, ощущая, как медленно то прорастало. Хрупкое растеньице выдрать, уничтожить насовсем очень просто, но не в случае, когда символизирует государство. И за мерно текущие дни во дворце ему удалось ещё окрепнуть, принять форму и уйти ненадолго в тень из-за единственной новости. Сестра и её драгоценный муж прибыли во дворец. …Зерно это — проблема: как «помилование» сестры сказалось бы на политике Его Величества. Ибо Морин наотрез отказывался вступать с кем-либо в брак, пока у него «есть неразрешённые дела». Сону притворялась «Треснувшей душой», зато дурой не была никогда. Её не учили видеть в каждом врага, а учили делать выводы самостоятельно, выдерживать допустимую дистанцию и сохранять рассудок трезвым. Внутренний голос подсказывал: Морин, каким бы замечательным ни был, мог во всей суматохе упускать важные вещи или догадываться о вероятном заговоре, но не предпринимать пока что ничего. У брата нет наследников. Он не женат, хотя давно пора бы; почему нет? Разумнее сделать бы то, что в своё время сделал отец через Мингуна, — породниться с соседним государством. Причём установить тесные связи, чтобы наверняка: близкая родственница какого-нибудь короля и Морин — сам повелитель. Если подумать, худший выбор совершила Аён. Сонхун, когда женился на сестре, не был сыном действующего подчинённого повелителя на высокой должности. По факту: никто. Потому попытки его родителя восстановиться как-нибудь за счёт отпрыска были оправданы и, наверное, после новости о помолвке Сонхуна с Аён тот едва не умер от счастья. Какой замечательный сын — свой сыновий долг исполнил полностью.

(Ники ведь не раз доказывал, что знал больше других, да?)

«Навсегда», — чересчур громко и опрометчиво, зато надёжнее борьбы в одиночку. Если чудовище сталкивается с чудовищем, они либо переубивают друг друга (а может, победитель не погибнет от ран и выживет), либо кому-то придётся отступить. Во второе верится с огромным трудом. Едва слышные шаги позади вырывают из клубка мыслей. «Наконец-то», — думает Сону и довольно улыбается. Болтать ногами в воде так по-детски — да и в пекло. Рождённый прислуживать — прислуживать и останется. Пусть сестра боготворила своего мужа и ничего не видела, не слышала — он не безгрешен. Сжалиться бы над ними обоими из-за малютки-племянника, да жалости не осталось. Сону тоже никто не пожалел, не додумался, а каково это — быть ступеней для получения желаемого. — Зачем пришёл? — Сону не оборачивается, когда спрашивает. Контролировать выражение лица и голос, пока внутри бушует ураган, она умеет. Скрип досок — шаг, второй, а потом опять тишина. — Я… рад, что ты вернулась к нам, Сону. С тобой всё хорошо? Как славно. Как если бы воткнувший в спину нож с особой жестокостью, вдруг спросил: «Тебе не очень больно, верно? Я могу проделывать подобное, потому что мы не чужие? Ты вытерпишь, потому что до сих пор ходишь по земле?». Если бы рядом находился Цяньси, то от супруга Аён не осталось бы живого места. Родственная душа кажется обманчиво спокойным и вместе с тем недовольным чуть ли не целым миром, однако в нём столько нерастраченного огня, что впору сжигать вражьи города. Сону уверена: родственная душа ради неё, дай добро, горы не свернёт, зато бороться до конца — да. …Чего не надо, пожалуйста. Пускай он, Бора и Собиратель душ — этакий случайный игрок, молчаливый соглядатай — остаются в здравии. — Мы не близки, чтобы вы, спутник моей любимой сестры, называли меня по имени, — Сону медленно поднимается на ноги и гордо вскидывает подбородок. Кое-что от матери-королевы переняла, как ни отрицай. Остаётся улыбнуться — и она это делает, — Как после всего вы не боитесь подходить близко? Не боитесь грязных слухов? Осторожнее, Сонхун-а. Вдруг я вновь обращу свой взор на тебя? — Я… Но замолкает — сказать нечего. — Вы.