Глава 30. Сломанное послушание.

POV: Киллуа

Обратная дорога показалась мне намного длиннее той, что привела меня на экзамен. Тогда за пределами владений семьи Золдиков всё было новым, незнакомым и удивительно интересным. Каждый день приносил что-то неожиданное, а рядом постоянно находились люди, с которыми никогда не приходилось скучать. Теперь же я медленно поднимался по извилистой дороге горы Кукуру, а знакомые деревья и скалы вызывали только чувство усталости. Казалось, вместе с каждым новым поворотом дороги я всё глубже возвращался туда, откуда совсем недавно сумел вырваться. Раньше эта дорога казалась обычной, а особняк за деревьями — единственным местом, куда я всё равно должен был вернуться. Теперь тишина раздражала. Здесь не было голоса Гона, жалоб Леорио, спокойных замечаний Курапики и шагов Лины за спиной. Только знакомая дорога, охрана и ощущение, будто стены резиденции начали сжиматься ещё до того, как я вошёл внутрь. Когда наконец остановился перед Главной резиденцией, двери открылись ещё до того, как я успел подойти ближе. По широкой лестнице почти бегом спустилась мать. Её бинты слегка развевались от быстрого движения, а красный огонёк электронного визора тревожно мерцал, словно выдавая одновременно облегчение и плохо скрываемое раздражение. За её спиной неторопливо вышел отец. Как и всегда, он выглядел совершенно спокойным, словно происходящее было заранее ожидаемым развитием событий. Немного позади стояли Иллуми, Миллуки и Каллуто. Старший брат наблюдал за мной с привычным безразличием, Каллуто молча опустил взгляд, а Миллуки, наоборот, едва сдерживал довольную ухмылку, уже предвкушая наказание, которое, как он был уверен, обязательно меня ждало. — Киллуа, наконец-то ты вернулся! Как ты мог покинуть дом без разрешения и опозорить себя участием в этом нелепом экзамене? Находиться среди посторонних, позволять каким-то детям считать себя твоими друзьями. Ты совершенно не думаешь ни о своём положении, ни о будущем семьи! Я молча посмотрел на неё. Совсем недавно я бы даже не задумался над её словами. Мать всегда говорила одно и то же: семья лучше знает, что мне нужно, а всё происходящее здесь совершается исключительно ради моего будущего. Раньше это казалось обычным, потому что сравнивать было не с чем. Теперь же перед глазами почему-то возникли они: Гон, который просто потащил меня за собой, спокойный Курапика, шумный Леорио и Лина, побежавшая следом, хотя я ни о чём её не просил. От этого воспоминания стало только сильнее раздражение. Они были всего лишь людьми, встреченными на экзамене, поэтому мне совершенно не следовало думать о них сейчас. — Добро пожаловать домой, — спокойно произнёс отец. Я коротко кивнул. — Я вернулся. Все замолчали, ожидая решения отца. Сильва медленно подошёл ко мне и внимательно посмотрел прямо в глаза. Его лицо оставалось совершенно спокойным, однако я слишком хорошо знал отца, чтобы не заметить, насколько внимательно он сейчас наблюдает за каждой моей реакцией. — Ты нарушил приказ семьи, — наконец произнёс он. — Самовольно покинул территорию владений, проигнорировал приказ немедленно вернуться домой и поставил под угрозу репутацию семьи Золдиков. Ты понимаешь, что совершил? — Да. — Ты признаёшь это? — Признаю. Отрицать очевидное не имело смысла. Я действительно сбежал, не спросив разрешения, и возвращаться по их приказу не собирался. Только это ещё не означало, что я сожалел о своём решении. Отец задержал на мне взгляд, словно именно этот ответ и пытался увидеть, после чего повернулся к ожидавшим неподалёку дворецким. — Отведите его в карцер. Мать удовлетворённо кивнула. — Это пойдёт ему на пользу. Он слишком долго находился среди посторонних и начал забывать, кем родился и какое место должен занять в семье. Я никак не отреагировал. Сам карцер давно не вызывал ни страха, ни беспокойства. За годы жизни в этом доме подобные наказания стали такой же привычной частью детства, как ежедневные тренировки и уроки убийств. Раздражало другое: стоило вернуться, и всё снова происходило так, будто я никуда не уходил и по-прежнему обязан беспрекословно выполнять каждый приказ. Спорить сейчас было бессмысленно, поэтому я молча последовал за дворецкими, уже направившимися вглубь особняка. Мы долго шли по широким коридорам Главной резиденции. С каждым новым поворотом стены становились всё холоднее, окна постепенно исчезали, а дорогие ковры уступали место голому каменному полу. Я хорошо знал этот путь и давно перестал считать, сколько раз мне приходилось проходить по нему после очередного наказания. Наконец впереди появилась тяжёлая металлическая дверь. Один из дворецких достал большой ключ, медленно повернул его в замке, после чего дверь с неприятным скрипом открылась. Карцер почти не изменился с тех пор, как я впервые здесь оказался. Всё те же холодные каменные стены, всё тот же сырой воздух, всё те же толстые цепи, свисавшие с металлических колец, намертво закреплённых в стене. Даже небольшие трещины на полу оставались на прежних местах. Возникало ощущение, будто время здесь вообще не шло. — Господин Киллуа, — произнёс один из дворецких. Я без лишних слов подошёл к стене и поднял руки. Дворецкие привычными движениями защёлкнули тяжёлые кандалы на моих запястьях, после чего закрепили цепи на металлических кольцах. Холодный металл неприятно сдавил кожу, однако никакой настоящей боли я уже давно не чувствовал. За годы наказаний я привык и к кандалам, и к боли, поэтому холодный металл на запястьях почти не беспокоил. Убедившись, что цепи закреплены надёжно, оба дворецких молча поклонились и покинули помещение. Тяжёлая дверь закрылась, по каменному коридору разнёсся глухой звук поворачивающегося ключа, после чего карцер вновь погрузился в полную тишину. Я медленно прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Обычно после наказаний было намного проще. Достаточно было перестать думать, сосредоточиться на дыхании и дождаться, пока пройдёт время. С детства меня учили не тратить силы на бесполезные мысли. Эмоции мешали работе, привязанности делали человека уязвимым, а сомнения могли стоить жизни. Для будущего главы семьи всё это считалось недопустимым. Раньше это действительно работало. Я без труда выбрасывал из головы всё лишнее и ждал окончания наказания. Сейчас же чем сильнее пытался ни о чём не думать, тем настойчивее память подсовывала новые воспоминания. Перед глазами снова возникло лицо Гона. Он широко улыбался так, словно вообще не существовало вещей, которых следовало бояться. Даже тогда, когда против него стоял Хисока, даже тогда, когда мы оба понимали, насколько опасен экзамен, он продолжал смотреть вперёд с той самой дурацкой уверенностью, которая сначала раздражала меня, а потом почему-то начала казаться совершенно естественной. Я раздражённо усмехнулся, вспоминая, как впервые решил, что этот парень либо безнадёжный идиот, либо самый странный человек из всех, кого мне приходилось встречать. — Наверное, всё-таки идиот, — тихо пробормотал я. Однако вслед за этой мыслью память почти сразу перескочила на Леорио, который умудрялся спорить буквально со всем миром, потом на Курапику, который обычно умудрялся сохранять спокойствие, когда остальные уже начинали паниковать. Казалось, достаточно было лишь вспомнить одного из них, как следом появлялись все остальные. Я сильнее зажмурился, будто это могло остановить воспоминания. — Да хватит уже. Но вместо темноты перед глазами вновь появился костёр. Она медленно перебирала тонкие веточки, одну за другой бросая их в огонь. Искры поднимались вверх, растворяясь в темноте, а она просто молчала, задумчиво глядя на пламя. Тогда я остался скорее из любопытства, чем по какой-либо другой причине. Обычно люди начинали разговор первыми, стоило мне оказаться рядом, однако она лишь слегка подвинулась, освобождая место возле костра, словно считала совершенно естественным, что я могу просто сесть рядом и ничего не говорить. Почему-то именно тот вечер запомнился лучше остальных. Возможно, потому что она не пыталась заговорить, не расспрашивала меня о семье и не смотрела так, словно ожидала объяснений. Просто подвинулась и продолжила смотреть на огонь. Ничего особенного в этом не было, но воспоминание всё равно не исчезало. Я сам не заметил, как уголок губ слегка приподнялся, но, осознав это, сразу нахмурился. — Чёрт. Почему именно это воспоминание никак не исчезало? Я ведь видел её десятки раз: во время экзамена, тренировок, боя с Джонессом и испытания с номерками. Но память снова и снова возвращалась именно к этому костру. Я тяжело выдохнул. — И вообще, какого чёрта она тогда побежала за мной? Этот вопрос неожиданно прозвучал вслух. Я действительно не понимал. Когда я решил вернуться домой, никто не был обязан идти следом. Мы познакомились совсем недавно, не были друзьями с детства и вообще почти ничего друг о друге не знали. Любой нормальный человек просто пожал бы плечами и продолжил жить дальше. Но она побежала, а за ней Курапика и Леорио. — Совсем ненормальные. Я тихо фыркнул, однако на этот раз усмешка получилась какой-то странной. — Особенно она. Зачем ей вообще понадобилось рисковать ради человека, которого она почти не знала? Из жалости? Нет, на жалость это не было похоже. Гон мог побежать просто потому, что был идиотом, но она обычно сначала думала, а уже потом действовала. Значит, у неё была причина. Только я никак не мог понять, какая. Не успел я закончить мысль, как за дверью послышались спокойные шаги. Они были настолько тихими и размеренными, что я сразу понял, кому принадлежат. Так ходил только один человек в этом доме. Замок медленно провернулся, дверь почти бесшумно открылась, и в карцер вошёл Иллуми. Он выглядел совершенно так же, как во время нашей последней встречи: длинные чёрные волосы неподвижно лежали на плечах, большие тёмные глаза смотрели прямо на меня, а на бледном лице не отражалось ни раздражения, ни любопытства, ни даже обычного недовольства. Иллуми молча закрыл за собой дверь и остановился в нескольких шагах от стены, к которой меня приковали, не торопясь ни приближаться, ни начинать разговор. Он просто смотрел. От одного этого взгляда по спине медленно пополз знакомый холод. Рядом с Иллуми всегда возникало ощущение, будто собственные мысли переставали принадлежать только мне, а любое решение, которое я ещё не успел принять, уже было заранее известно ему и признано неправильным. Раньше ему даже не приходилось ничего объяснять. Достаточно было нескольких секунд молчания, чтобы я начинал сомневаться в том, что ещё недавно казалось очевидным, и сам искал причины, по которым старший брат наверняка прав. Сейчас это чувство тоже вернулось, тяжёлое и липкое, заставляя дыхание становиться глубже, а пальцы — сильнее сжиматься в кулаки. Однако впервые оно не смогло заполнить голову целиком. За последние недели там появилось слишком много воспоминаний, которые не имели никакого отношения ни к Иллуми, ни к семье, ни к правилам, вбитым в меня с самого детства. — Ты изменился, Киллуа, — наконец произнёс он. — Если ты пришёл читать очередную лекцию, можешь сразу уходить. — Почему? Я раздражённо посмотрел на него. — Потому что я всё равно не собираюсь тебя слушать. После моих слов в карцере снова стало тихо. Иллуми не повысил голос, не сделал ни одного лишнего движения и даже не отвёл взгляда, но мне всё равно захотелось отвернуться первым. Я заставил себя остаться неподвижным, хотя цепи едва слышно звякнули, когда я сильнее напряг руки. — Раньше ты слушал, — произнёс он. — Раньше многое было по-другому. — Нет, ты остался прежним, просто стал хуже контролировать себя. Знакомое давление усилилось. Иллуми всегда говорил подобные вещи не как предположение, а как установленный факт, не нуждавшийся ни в доказательствах, ни в обсуждении. Именно поэтому спорить с ним было сложнее всего. Любое возражение он воспринимал не как чужую точку зрения, а как ещё один признак того, что со мной что-то не так. — Тогда зачем ты пришёл? — спросил я. — Убедиться, что я окончательно перестал выполнять твои приказы? — Ты должен выполнять приказы семьи. — Я уже понял. Мне об этом сообщили сразу после возвращения. Иллуми не отреагировал на насмешку. Для него моё раздражение всегда было чем-то временным, вроде постороннего шума, который достаточно переждать, прежде чем снова продолжить разговор. Он медленно подошёл ближе. Его шаги почти не издавали звука, однако с каждым из них карцер будто становился теснее. — Ты стал слишком много думать о людях, которых встретил на экзамене. — И что? — Это мешает тебе. Я криво усмехнулся, хотя внутри снова неприятно похолодело. — Спасибо за заботу. — Я забочусь о тебе. Он произнёс это ровно, без тепла и сомнений, и именно поэтому слова прозвучали особенно неприятно. Иллуми действительно считал всё, что делал со мной, заботой. Приказы, угрозы, наказания и постоянный контроль в его представлении существовали исключительно ради моего блага, поэтому объяснять ему, насколько ненормально это звучало, не имело смысла. — Ты убийца, Киллуа, — продолжил он. — Друзья тебе не нужны. На мгновение я не нашёлся с ответом. Если бы кто-то произнёс это до экзамена, я, возможно, даже не стал бы спорить. Именно так меня учили с детства: привязанности мешают выполнять работу, сомнения делают слабым, а чужая жизнь имеет значение только до тех пор, пока от неё зависит задание. Иллуми повторял это столько раз, что однажды я перестал замечать разницу между его словами и собственными мыслями. Перед глазами возник Гон, который на полном серьёзе решил отнять номерок у Хисоки, хотя прекрасно понимал, насколько тот сильнее. Следом появился Леорио, готовый спорить даже с теми, кто мог одним движением переломать ему кости, затем Курапика, обычно сохранявший спокойствие тогда, когда остальные уже начинали терять голову, и Лина, которая молча побежала за мной вместе с остальными, хотя я ни разу не просил её вмешиваться. Все они были ненормальными. Шумными, упрямыми и совершенно неспособными вовремя остановиться. Только рядом с ними мне впервые не приходилось постоянно думать о том, правильно ли я себя веду и соответствую ли ожиданиям семьи. — Ты ошибаешься, — произнёс я. Иллуми чуть наклонил голову. — Нет, они делают тебя слабее. — Ты ничего о них не знаешь. — Мне не нужно ничего о них знать, я уже всё решил. Его спокойствие раздражало сильнее любого крика. Для Иллуми люди, с которыми я прошёл экзамен, не обладали ни характерами, ни желаниями, ни собственной ценностью. Они были лишь новой помехой, нарушившей привычный порядок, а значит, их следовало убрать или хотя бы лишить возможности влиять на меня. — Они не делают меня слабее, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Рядом с ними я впервые мог сам выбирать, куда идти. — Ты ничего не выбирал. Я нахмурился. — Что? — Ты следовал за Гоном. — Я пошёл с ним, потому что сам этого хотел. — Он выбрал направление, а ты пошёл следом. На короткое мгновение слова Иллуми прозвучали почти убедительно, и от этого внутри поднялось знакомое раздражение, направленное уже не на него, а на самого себя. Мне снова захотелось перебрать каждое принятое решение, найти в нём чужое влияние и признать, что брат прав. Именно так всегда происходило раньше: Иллуми говорил несколько спокойных фраз, а дальше я сам продолжал его работу. Однако затем я вспомнил, как Гон предложил дружить, не потребовав ничего взамен, и как ни разу не попытался решить за меня, куда я обязан идти. — Нет, — произнёс я. — Ты не умеешь выбирать друзей. — Зато ты, конечно, умеешь выбирать за меня. — Да. Он ответил сразу, будто другого варианта никогда не существовало. Я медленно выдохнул и отвернулся, стараясь не показать, насколько сильно одно это слово меня задело. — Вот поэтому мне и хотелось свалить отсюда. — Ты вернулся. — Не по своей воле. — Это неважно. Иллуми остановился совсем близко. Его тень легла на каменный пол передо мной, а знакомое давление стало почти физическим. Я понимал, что он не собирается нападать, но тело всё равно требовало приготовиться, натянуть цепи и отодвинуться как можно дальше, хотя за спиной уже находилась холодная стена. — Гон опасен для тебя, — произнёс он. Я заставил себя усмехнуться. — Гон просто идиот, который не умеет останавливаться. — Поэтому он умрёт. Усмешка исчезла с моего лица. Иллуми сообщил об этом так же спокойно, как мог бы сказать, что завтра пойдёт дождь. — Не говори ерунды. — Он не понимает, когда нужно отступить. Однажды рядом не окажется человека, способного его остановить. В груди неприятно сжалось. Гон действительно не умел останавливаться. Он уже рисковал собой ради вещей, которые большинство людей сочли бы бессмысленными, и однажды мог выбрать противника, от которого невозможно сбежать. Только Иллуми говорил об этом не потому, что беспокоился о Гоне. Для него смерть человека была всего лишь удобным доказательством того, что дружба неизбежно становится проблемой. — Это не твоё дело. — Моё. Ты останешься рядом с ним, попытаешься помочь и совершишь ошибку. Цепи тихо звякнули, когда я сильнее сжал кулаки. Его слова снова проникали слишком глубоко, цепляясь за страхи, которые я сам старался не замечать. Раньше подобной уверенности было достаточно, чтобы я поверил ему и отказался от любого решения, способного привести к опасности. — Я сам решу, что делать, — тихо сказал я. — Ты пока не способен принимать правильные решения. На этот раз я заставил себя посмотреть ему прямо в глаза, хотя привычный холод уже добрался до затылка. — А ты не способен принимать решения за меня. — Способен. — Больше нет. Взгляд Иллуми едва заметно изменился. В нём не появилось ни злости, ни раздражения, однако внимание стало острее, словно он обнаружил отклонение, которое не удавалось исправить привычным приказом. — Это они заставили тебя так думать? — Я сам до этого додумался. Иллуми не ответил сразу. Его взгляд стал внимательнее, будто пытался определить, какая именно часть экзамена повлияла сильнее остальных. — Гон, Курапика, Леорио, Лина, — перечислил он. Я продолжал смотреть на него, стараясь не дать ни одному имени вызвать заметную реакцию. Однако цепь всё же коротко звякнула, когда я сильнее сжал пальцы. Мне не нравилось слышать их имена из его уст. Иллуми никогда не интересовался людьми без причины. Его взгляд опустился на мои запястья. — Они уже влияют на тебя. — Не льсти себе. Я просто слишком хорошо знаю, зачем ты запоминаешь чужие имена. — Чтобы понимать, что может помешать семье. — Вот именно. Иллуми снова перечислил их, на этот раз медленнее, словно оценивал каждого как возможную цель: — Мальчик с удочкой слишком упрям, Курапика осторожен, Леорио слабее остальных, а девочка внимательнее, чем кажется. Я нахмурился. — Не трогай никого из них. Иллуми не изменился в лице. — Почему? — Потому что они не имеют отношения к нашей семье. — Теперь имеют. Они влияют на тебя. — Это не даёт тебе права вмешиваться в их жизни. — Даёт. Он сказал это так же просто, как всё остальное. Я стиснул зубы, чувствуя, как привычный страх постепенно смешивается со злостью. Раньше я мог промолчать, потому что был уверен: спор только сделает хуже. Теперь же сама мысль о том, что Иллуми решит использовать кого-то из них ради моего послушания, вызывала желание сорвать цепи со стены. — Если понадобится вернуть тебя, — продолжил он, — проще использовать того, кто не ожидает нападения. — Никого ты не будешь использовать. — Они пришли за тобой, — произнёс Иллуми. — Значит, каждый из них уже может быть использован против тебя. Цепи тихо звякнули, когда я напряг руки. — Попробуй приблизиться хотя бы к одному из них. — Это угроза? — Предупреждение. Иллуми словно сравнивал меня нынешнего с тем, кем я был до экзамена. — Раньше ты не стал бы угрожать семье ради посторонних. — Значит, раньше я был глупее. — Нет. Раньше ты лучше понимал своё положение. — А сейчас понял, что не обязан позволять тебе решать, кто может находиться рядом со мной. Взгляд Иллуми едва заметно изменился. В нём не появилось ни злости, ни удивления, однако внимание стало острее. — Я поговорю с отцом, — сообщил он. Он положил ладонь на дверную ручку, но не обернулся. — Если они придут сюда, ты не уйдёшь с ними. Я криво усмехнулся, хотя сердце всё ещё билось слишком быстро. — Это мы ещё посмотрим. Замок тихо щёлкнул. — Ты останешься, потому что так будет безопаснее. — Для кого? Иллуми слегка повернул голову. — Для всех них. Я нахмурился. — Это угроза? — Предупреждение. — От тебя они звучат одинаково. Иллуми ничего не ответил. Дверь открылась, и он вышел в коридор так же спокойно, как вошёл. Тяжёлый замок снова повернулся. Шаги Иллуми постепенно стихли, и карцер погрузился в прежнюю тишину. Я продолжал смотреть на закрытую дверь, чувствуя, как холодный металл кандалов давит на запястья. Раньше после подобных разговоров слова Иллуми надолго оставались в голове и постепенно вытесняли все остальные мысли, пока я сам не начинал повторять их про себя. Друзья делают тебя слабее. Ты не способен выбирать сам. Ты последовал за Гоном. Теперь его голос тоже не исчез, однако рядом с ним оставались другие голоса. Дурацкий смех Гона, громкие жалобы Леорио, спокойные замечания Курапики и вопрос Лины, которая однажды просто спросила, хочу ли я посидеть возле костра, не требуя никаких объяснений. Я закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь успокоить дыхание. Привычный страх никуда не исчез. Я по-прежнему боялся Иллуми, его спокойного голоса, неподвижного взгляда и способности заставлять меня сомневаться в собственных решениях. Но впервые после разговора с ним в моей голове оставались не только его слова. После ухода Иллуми время снова потянулось медленно, будто карцер специально растягивал каждую минуту, заставляя слушать собственное дыхание, редкий скрип цепей и далёкие приглушённые звуки особняка, которые сюда почти не доходили. Я пытался отвлечься так же, как делал это раньше. Считал удары сердца, вспоминал старые тренировки, мысленно повторял маршруты по коридорам Главной резиденции, прикидывал, сколько силы потребуется, чтобы вырвать цепи из стены, хотя прекрасно понимал, что сейчас это было бессмысленно. Не потому, что я не смог бы, а потому что пока не видел причины тратить силы. Если отец приказал запереть меня здесь, значит, рано или поздно он сам решит, когда разговор продолжится. Именно так всегда работал этот дом. Только на этот раз привычные способы не помогали. Стоило закрыть глаза, как вместо холодных стен снова возникали дорога после экзамена, чужие голоса и ощущение, что за пределами этого дома меня действительно ждут. Дверь карцера открылась спустя какое-то время, когда я уже почти решил, что в ближайшие дни меня оставят в покое. Сначала в коридоре раздалось тяжёлое сопение, затем послышался скрип ключа, и уже по одному этому звуку я понял, что нормального разговора ждать не стоит. Дверь распахнулась слишком резко, ударившись о каменную стену, а в проёме показался Миллуки. В руках он держал кнут, на лице у него расползалась довольная ухмылка, и выглядел он так, будто наконец получил редкую возможность отыграться за все случаи, когда я портил ему жизнь одним своим существованием. — Ну что, младший братик, — протянул он, заходя внутрь и нарочито медленно закрывая за собой дверь, — как тебе снова дома? Уютно? Скучал по семейным традициям? Я лениво поднял на него взгляд и усмехнулся. — Чего тебе, поросёнок? Улыбка Миллуки тут же стала кривой. — Ты в цепях висишь, а всё равно нарываешься? — Просто удивляюсь, как ты вообще сюда дошёл. Лестницы же длинные. Тебе, наверное, тяжело. Его лицо дёрнулось от злости, и я почти сразу понял, что попал точно туда, куда хотел. Миллуки всегда было легко вывести из себя. Достаточно напомнить ему, что он слабее, медленнее и неуклюжее, чем ему хотелось бы думать. Он сжал рукоять кнута сильнее и сделал несколько шагов ближе. — Посмотрим, как долго ты будешь шутить. — Если будешь бить так же, как в прошлый раз, я успею заскучать. Кнут рассёк воздух и ударил по плечу с таким резким звуком, что эхо отскочило от стен карцера. Боль была неприятной, но ничего особенного. Я даже не дёрнулся. Миллуки это, конечно, разозлило ещё сильнее, поэтому следующий удар пришёлся по боку, затем по спине, потом снова по плечу. Он бил неровно, раздражённо и жадно, вкладывая в каждый замах больше злости, чем техники. Если бы он хоть немного умел держать себя в руках, удары были бы куда больнее. — Ты ведь понимаешь, — выдохнул он после очередного удара, — что всё это из-за твоих новых дружков? Если бы не они, ты бы не возомнил, что можешь делать всё, что захочешь. Я медленно поднял голову. — Не приплетай их. — А что такое? — Миллуки довольно улыбнулся, заметив, что наконец получил реакцию. — Не нравится? Странно, я думал, тебе на них наплевать. Разве не так? Ты же у нас будущий убийца, любимый наследник, гордость семьи. Какие друзья? Какие чувства? Или экзамен настолько испортил тебе голову? Я молчал. И именно это молчание, кажется, понравилось ему больше всего. Он снова поднял кнут, но на этот раз не ударил сразу. Пальцы на рукояти сжались так сильно, что костяшки побелели, а в его усмешке впервые появилось что-то другое, слишком злое даже для обычного желания поиздеваться. — Тебе ведь всегда всё прощают, — произнёс он уже тише. — Побег, непослушание, провал на экзамене. Ты можешь нарушить любой приказ, опозорить семью, вернуться так, будто ничего не произошло, а отец всё равно будет смотреть на тебя как на наследника. Я прищурился. — Завидуешь? — Чему мне завидовать? — слишком быстро огрызнулся Миллуки. — Тому, что ты родился любимчиком? Тому, что вся семья носится с тобой только потому, что у тебя талант? Ты хоть раз задумывался, сколько тебе позволяют? На твоём месте любого другого уже давно сломали бы окончательно. — Значит, тебя бесит не мой побег. — Меня бесит, что ты можешь сбежать, — процедил он, — а потом вернуться и всё равно остаться тем, вокруг кого крутится эта семья. Отец вызывает тебя к себе, мать сходит с ума, Иллуми следит за каждым твоим шагом. Даже дед относится к тебе иначе. А ты ещё смеешь смотреть на всех так, будто это мы тебе что-то должны. На мгновение его лицо стало почти серьёзным. Довольная ухмылка исчезла, оставив только старую, глубоко засевшую обиду, которую Миллуки обычно прятал за насмешками и злостью. Он действительно ненавидел меня, но не только потому, что я издевался над ним или ломал его вещи. Я был постоянным напоминанием о том, кем он никогда не станет, сколько бы ни пытался доказать обратное. — Я не просил их выбирать меня, — сказал я. — Конечно, — фыркнул Миллуки. — Тебе вообще ничего не приходится просить. Кнут снова рассёк воздух, ударив меня по боку. На этот раз Миллуки вложил в удар больше силы, словно пытался наказать не за побег, а за всё то, что, по его мнению, я получил незаслуженно. — Кстати, — почти ласково продолжил он, — о твоих друзьях. Угадай, кто сегодня добрался до владений? В груди что-то резко сжалось. Я заставил себя не менять выражения лица. — Врёшь. — Нет, сам слышал от дворецких. Эти идиоты каким-то образом открыли Испытательные Врата. Представляешь? Я даже удивился. Не думал, что они продержатся так долго. Особенно тот высокий болтун. Как его там… Леорио? Я не ответил. — Ещё был мальчишка с удочкой. Гон, кажется. Блондин с серьёзным лицом… Курапика. И девчонка. Миллуки сделал вид, будто пытается вспомнить имя. — Лина. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Цепи едва слышно звякнули, прежде чем я успел остановиться. Миллуки замолчал. Его взгляд медленно опустился на мои руки, а затем снова поднялся к лицу. Довольная ухмылка стала шире, но теперь в ней появилось настоящее любопытство. — Подожди, — протянул он. — На остальных ты так не отреагировал. — Тебе показалось. — Нет, не показалось. Он произнёс её имя снова, уже намеренно: — Лина. Я стиснул зубы. — Заткнись. Уловив мою реакцию, Миллуки тихо рассмеялся, будто только что обнаружил нечто гораздо более интересное, чем обычная дружба. — Вот оно как. — Я сказал заткнуться. — Значит, девчонка всё-таки особенная. — Она ничем не отличается от остальных. — Тогда почему ты так дёргаешься каждый раз, когда я называю её имя? Я резко натянул цепи, но Миллуки благоразумно отступил за пределы досягаемости. — Ого, — продолжил он, расплываясь в мерзкой ухмылке. — А Иллуми даже не заметил. Интересно, что скажет отец? — Ничего ты ему не скажешь. — Почему? Боишься, что семья заинтересуется твоей новой подружкой? — Она мне не подружка. — Конечно. Именно поэтому ты сейчас смотришь так, будто готов оторвать мне голову. Он подошёл немного ближе, продолжая держаться там, куда я не мог дотянуться. — Забавно. Они ведь сейчас где-то на территории особняка. А знаешь, что самое интересное? Мама совершенно не обязана пускать их дальше. Достаточно одного звонка, и дворецким прикажут избавиться от них. — Не трогай их. — Их? — переспросил Миллуки. — Или всё-таки её? Я медленно поднял на него взгляд. — Хоть пальцем тронешь любого из них — пожалеешь. — Ты сейчас серьёзно? Ты висишь на цепях, весь избитый, в карцере, после побега, и пытаешься мне угрожать? — Я не пытаюсь. — Тогда что? Я посмотрел на тяжёлый кандал, охватывавший правое запястье, затем перевёл взгляд на цепь, уходившую к металлическому кольцу в стене. За годы наказаний я столько раз стоял на этом же месте, что почти перестал замечать её вес. Дворецкие приковывали меня, закрывали дверь, а я оставался ждать, пока семья решит, что наказание окончено. Мне никогда не приходило в голову проверить, действительно ли эти цепи способны меня удержать. Наверное, потому что их сила заключалась вовсе не в металле. Они держали меня лишь до тех пор, пока я сам соглашался оставаться на месте. Я мог сломать их и раньше. Просто раньше мне не приходило в голову, что я имею право это сделать. Эта мысль оказалась неожиданно простой. Настолько простой, что я даже не сразу понял, почему прежде никогда её не допускал. Семье не требовались цепи, которые невозможно разорвать. Достаточно было с детства приучить меня не сопротивляться, терпеть наказание и ждать разрешения подняться. Но сейчас Миллуки говорил о людях, которые прошли через Испытательные Врата ради меня, и впервые привычное послушание показалось бессмысленнее самого наказания. Я резко дёрнул правой рукой. Металл натянулся с громким звоном. Миллуки вздрогнул, но тут же снова попытался изобразить уверенность. Он открыл рот, явно собираясь сказать очередную гадость, однако в следующую секунду одно из звеньев не выдержало. Цепь лопнула с резким треском, ударилась о каменный пол и покатилась к его ногам. Несколько мгновений я смотрел на освободившуюся руку. Кандал по-прежнему сжимал запястье, но цепь больше не связывала меня со стеной. Оказалось, сломать её было гораздо легче, чем годами продолжать верить, будто я обязан оставаться прикованным. Миллуки побледнел. Я медленно опустил руку, чувствуя, как кровь снова нормально пошла по пальцам. В карцере стало так тихо, что было слышно его судорожное дыхание. — Если ты, — произнёс я, глядя ему прямо в глаза, — хоть пальцем их тронешь, я тебя убью. Миллуки отступил на шаг. — Ты… ты не посмеешь. — Проверишь? Он больше не улыбался. Наверное, только сейчас Миллуки понял то, чего до этого мгновения не понимал и я сам: цепи и карцер никогда по-настоящему не могли меня удержать. Они работали лишь до тех пор, пока я продолжал подчиняться. Дверь карцера неожиданно открылась снова. В проёме появился Зено. Он вошёл неторопливо, опираясь на посох, и осмотрел сначала Миллуки, потом разорванную цепь на полу, затем меня. На его лице не отразилось ни удивления, ни раздражения. Если он и был чем-то недоволен, то исключительно тем, что Миллуки слишком громко орал в подземных коридорах. — Киллуа, — произнёс дед, — Сильва ждёт тебя в своём кабинете. Миллуки резко повернулся к нему. — Дедушка, он ещё не раскаялся! Он только что порвал цепь и угрожал мне! Его нельзя выпускать! Зено медленно перевёл на него взгляд. — Замолчи. Миллуки захлопнул рот так быстро, что я почти усмехнулся. Я поднял левую руку, всё ещё прикованную к стене, и лениво посмотрел на Миллуки. — Я же позволил тебе побить меня кнутом. Разве ты ещё не успокоился? Он открыл рот, но под взглядом Зено снова не решился ничего сказать. Я резко потянул вторую цепь. Металл заскрипел, звенья натянулись, и левое крепление не выдержало. Кандал всё ещё оставался на запястье, но цепь больше не удерживала меня у стены. Я размял плечи, прошёл мимо Миллуки и остановился только на пороге, бросив на него короткий взгляд. — И запомни, я не шутил. После этих слов я вышел из карцера вслед за дедом, оставив Миллуки стоять среди холодных каменных стен с кнутом в руках и таким лицом, будто он только что понял, что семейные наказания больше не работают так, как раньше. Мы некоторое время шли молча. Коридоры подземного уровня тянулись вперёд почти без изменений, но после карцера даже этот холодный каменный проход казался свободнее. На запястьях всё ещё висели обломки кандалов, цепи неприятно звякали при каждом шаге, рубцы от ударов Миллуки саднили под одеждой, однако всё это раздражало куда меньше, чем мысли, которые никак не желали успокаиваться. Значит, они действительно добрались до особняка. Гон, Курапика, Леорио и Лина каким-то образом открыли Испытательные Врата, прошли дальше и сейчас находились где-то на территории дома. Два месяца назад я бы назвал это невозможным, но теперь, вспоминая упрямое лицо Гона и спокойный взгляд Лины, почему-то почти не удивлялся. Зено шёл рядом, неторопливо опираясь на посох, и, кажется, прекрасно понимал, о чём я думаю. Он вообще редко задавал лишние вопросы, если ответ уже был написан на лице собеседника. В этом доме дед, наверное, оставался единственным человеком, который мог молчать так, что это не давило, не заставляло оправдываться и не превращало каждый шаг в очередную проверку. Он просто шёл рядом, будто всё происходящее было обычной прогулкой по коридору, а не моментом, когда младший наследник семьи Золдиков только что сломал цепи в карцере и пригрозил убить собственного брата. — Они действительно здесь? — наконец спросил я, не поворачивая головы. Зено тихо хмыкнул. — Если ты имеешь в виду своих друзей, то да. Они добрались дальше, чем ожидали многие. Я сжал пальцы, стараясь не показать, насколько сильно эти слова отозвались внутри. — Их пропустили? — Пока что они живы, — ответил дед. — Для незваных гостей на территории семьи Золдиков это уже неплохой результат. Я бросил на него раздражённый взгляд. — Дед. Он едва заметно улыбнулся. — Не смотри так, если бы их собирались убить, тебя бы не позвали к отцу именно сейчас. Наверное, это должно было успокоить, но получилось только частично. В нашей семье слова «пока что» никогда не звучали достаточно надёжно. Я хорошо знал этот дом, дворецких, мать, Иллуми и все правила, которые здесь существовали. — Они открыли Врата? — спросил я уже тише. Зено кивнул. — Первую створку, собственными силами. Зебро сказал, что тренировались у него несколько недель и не пытались обмануть правила. Почему-то именно это задело сильнее всего. Они не полезли через стену, хотя Гон наверняка пытался. Не воспользовались калиткой. Не сбежали обратно в город. Они остались у ворот, жили в домике сторожей, таскали эти дурацкие жилеты, слушали Зебро и день за днём становились сильнее только ради того, чтобы пройти дальше. — Идиоты, — пробормотал я. Зено покосился на меня. — Судя по тону, слово означает не совсем то, что обычно. Я отвернулся. — Ничего оно не означает. Дед тихо усмехнулся, но больше ничего не сказал. Мы поднялись по длинной лестнице, прошли через ещё один коридор, и вскоре впереди показались высокие двери кабинета отца. Дворецкий, стоявший у входа, молча поклонился и открыл их перед нами. Зено не вошёл сразу. Он остановился рядом со мной и произнёс: — Сильва ждёт тебя одного. — Знаю. Я уже собирался пройти внутрь, когда дед неожиданно добавил: — Киллуа. Я обернулся. Зено внимательно посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде не было ни насмешки, ни привычной лёгкости. — С отцом говори честно. Ложь он всё равно заметит. Я фыркнул. — У нас в семье теперь дают советы перед допросом? — Нет, просто ты слишком заметно изменился, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. После этих слов он развернулся и неспешно пошёл обратно по коридору, оставив меня перед дверями кабинета. Я проводил его взглядом, раздражённо щёлкнул языком и вошёл внутрь. Кабинет отца был таким же, каким я его помнил. Просторная комната с высокими окнами, тяжёлый письменный стол, полки с книгами, оружие на стенах и почти полное отсутствие всего лишнего. Здесь всегда чувствовалась сила, но не такая, как у Иллуми или матери. Отец не давил пустыми словами, не устраивал истерик и не пытался запугать тем, чем уже давно нельзя было меня испугать. Его спокойствие было тяжелее. Он сидел за столом, сложив руки перед собой, и внимательно смотрел на меня так, будто уже успел заметить всё: разорванные цепи, следы от кнута, раздражение, которое я не успел скрыть, и то странное напряжение, которое появлялось каждый раз, когда речь заходила о моих друзьях. — Садись, — сказал он. Я прошёл к креслу напротив стола и сел, стараясь выглядеть как можно спокойнее. Обломки цепей тихо звякнули, ударившись о подлокотник. Отец коротко посмотрел на них, но ничего не сказал. Именно это было хуже замечания. Он всегда замечал всё, просто не считал нужным тратить слова там, где вывод уже сделан. Отец выдержал паузу, продолжая изучать меня. — Ты изменился, — наконец произнёс Сильва. Я усмехнулся. — Все сегодня решили начать разговор именно с этого? — Значит, это заметно. — Может, вы просто слишком привыкли видеть меня одинаковым. Отец не стал спорить. Он лишь немного откинулся на спинку кресла и продолжил наблюдать за мной с тем спокойным, почти неподвижным выражением лица, из-за которого становилось ясно: этот разговор не будет похож ни на истерику матери, ни на давление Иллуми, ни на мелочную злость Миллуки. Сильва не собирался выбивать из меня ответы. Он собирался смотреть, как я сам их выдам. — Экзамен оказался полезным, — произнёс он. — Если ты собираешься сказать, что мне нельзя было туда идти, можешь не тратить время. — Нет. Я нахмурился, потому что такого ответа не ожидал. — Что? — Тебе нужно было уйти из дома, чтобы проверить себя в среде, которую семья не контролирует. Слова прозвучали холодно и почти деловито. Не как похвала, не как разрешение и не как признание моей правоты. Скорее как вывод после наблюдения. — Проверил? — спросил я. — Частично. Я почувствовал раздражение. — Вот как. — Ты вернулся не потому, что тебя поймали, — продолжил Сильва. — Ты вернулся потому, что позволил себя вернуть. Это разные вещи. Я сжал пальцы. — И к чему ты ведёшь? — К тому, что прежние методы на тебя больше не действуют так, как раньше. Я молчал. В этом он был прав, и именно поэтому отвечать не хотелось. — Из-за мальчика по имени Гон? — спросил отец. Я хотел ответить сразу, но на долю секунды замешкался. — Не только из-за него. — Курапика. Леорио. Я ничего не ответил. — Лина. Пальцы сами собой сжались крепче. Сильва заметил, однако его лицо не изменилось. — Что с ней? — спросил я. — Пока ничего. — Тогда зачем ты произнёс её имя? — Хотел увидеть твою реакцию. Я раздражённо прищурился. — И что ты увидел? — Достаточно. Отец ненадолго перевёл взгляд на обломки цепей, всё ещё висевшие на моих запястьях. — Не выдумывай. — Я наблюдаю, Киллуа. Это часть моей работы как главы семьи. — Она не имеет отношения к семье. — Пока не имеет. Но Иллуми уже знает её имя, а ты позволил Миллуки заметить, что упоминание о ней заставляет тебя действовать необдуманно. Я стиснул зубы. — Он угрожал им. — И ты сорвался. — Я предупредил. — Это не обвинение, — произнёс отец. — Только факт, который тебе следует учитывать. Я ничего не ответил. Сильва сцепил пальцы перед собой и продолжил: — Ты родился в семье убийц. Как бы далеко ни ушёл, подготовка, привычки и сила, полученные здесь, останутся с тобой. Вопрос лишь в том, как ты будешь их использовать, когда рядом окажутся люди, которых ты захочешь защитить. — И ты собираешься запретить мне с ними встречаться? — Нет. Я нахмурился. — Почему? — Запрет уже не сработает. Если прикажу тебе остаться, ты снова сбежишь. Если усилю наблюдение, ты окончательно начнёшь считать этот дом врагом. Если попытаюсь сломать тебя силой, получу не послушание, а сопротивление. Это невыгодно. Последнее слово сразу напомнило, что передо мной всё ещё сидел глава семьи Золдиков. Отец не говорил ни о доверии, ни о свободе. Он просто признал, что прежние способы перестали работать. — Значит, ты решил сменить способ контроля? — Я решил посмотреть, что ты выберешь, когда возможность выбора действительно окажется у тебя. — Звучит почти одинаково. — Не совсем. Между нами повисла короткая пауза. — Ты сказал, что Лина не имеет отношения к семье, — продолжил Сильва. — Возможно. Но она прошла экзамен, добралась сюда вместе с остальными, выдержала тренировки у Врат и не отступила, узнав, куда пришла. Я настороженно посмотрел на него. — К чему ты ведёшь? — К тому, что человек, не способный выдержать окружающий тебя мир, неизбежно станет слабым местом. Судя по её поступкам, она не из тех, кто ломается при первой опасности. — Ты слишком много выдумываешь. — Возможно. Ответ прозвучал слишком легко, чтобы я ему поверил. — Разговор окончен? — Почти. Я поднялся с кресла. Обломки цепей звякнули о подлокотник. — Тогда говори быстрее. — Когда будете собираться уходить, передай Лине, что я хотел бы задатьей несколько вопросов. Если она откажется, настаивать не нужно. Я резко повернулся. — Зачем? — Хочу понять, что она собирается делать дальше и насколько хорошо осознаёт, куда пришла. — Это звучит как угроза. — Это предупреждение. — Ей? — Тебе тоже. Я сделал шаг к столу. — Если ты попробуешь её запугать… — Киллуа. Голос отца стал чуть ниже, и я замолчал. — Если бы я хотел избавиться от твоих друзей, они бы не находились сейчас в гостевом особняке. Я прошу о разговоре. Решение останется за ней. Я не поверил ему до конца. В этом доме вообще нельзя было полностью верить словам, даже если их произносили без угроз. — Посмотрим. Сильва принял ответ без возражений. — И ещё, Киллуа. Я остановился возле двери, но не обернулся. — Что? — Если уйдёшь, уходи не потому, что за тобой пришли. И не потому, что хочешь доказать семье свою независимость. В обоих случаях твой выбор всё равно будет зависеть от других людей. Я молчал. — Выбирай так, чтобы потом не пришлось перекладывать ответственность на чужое решение. Я ничего не ответил и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Мои комнаты находились в восточном крыле, немного дальше от основных залов, и путь туда проходил через длинную галерею с высокими окнами. Когда-то мне казалось, что здесь красиво. Теперь я видел только идеально отполированный пол, холодный блеск светильников, ровно расставленную мебель и отсутствие любой случайной детали. Даже воздух будто был вычищен от всего лишнего. В комнате оказалось не лучше. Всё стояло на своих местах, как будто я вообще никуда не уходил: кровать, письменный стол, шкаф, полка с книгами, несколько тренировочных приспособлений у стены. Чисто, дорого, удобно и совершенно пусто. Я вошёл внутрь, закрыл дверь и некоторое время просто стоял посреди комнаты. Потом снял с запястий остатки кандалов и бросил их на стол. Металл глухо ударился о дерево, один обломок цепи скатился к краю и остановился. На коже остались красные следы, но я почти не обратил на них внимания. Гораздо сильнее раздражали слова отца, которые никак не желали исчезать. «Передай Лине, что я хотел бы задать ей несколько вопросов. Если откажется, настаивать не нужно». Я сел на край кровати и провёл рукой по волосам. — Ещё чего. Представить, как Лина входит в кабинет отца и спокойно садится напротив Сильвы, оказалось неожиданно легко. Она ведь наверняка не стала бы сразу показывать страх. Посмотрела бы внимательно, как смотрела на Иллуми, на всех, кто казался опасным, но не заставлял её отступать. Возможно, именно это и было самым раздражающим. Она не бросалась вперёд бездумно, как Гон, не шумела, как Леорио, не разбирала всё до мелочей, как Курапика, но у неё было это упрямое спокойствие, из-за которого хотелось спросить, понимает ли она вообще, куда идёт. Я подошёл к окну и распахнул его. Прохладный воздух сразу ворвался в комнату, шевельнув волосы и слегка освежив лицо. Где-то внизу, за деревьями, находился гостевой особняк. Они были совсем рядом, и от одного этого знания комната казалась ещё более пустой. Я простоял у окна ещё несколько минут, пока за дверью не послышались шаги. Они были лёгкими и быстрыми, не похожими ни на шаги дворецких, ни на походку кого-то из семьи. Через мгновение раздался осторожный стук. — Господин Киллуа, — произнёс знакомый голос одного из младших дворецких. — Старший дворецкий Гото просил передать, что ваши гости находятся в главном холле гостевого особняка. Я обернулся. — Они всё ещё там? — Да, господин. — Гото что-нибудь сделал? Дворецкий ненадолго замолчал, и этого короткого молчания хватило, чтобы я напрягся. — Старший дворецкий предложил им игру, господин. Насколько мне известно, она уже завершена. — И? — Гости остались. Я почувствовал, как напряжение немного отпускает плечи. — Кто выиграл? — Мальчик по имени Гон, господин. Я не выдержал и тихо рассмеялся. — Ну конечно. Дворецкий, кажется, не понял, что именно меня рассмешило, но благоразумно ничего не спросил. Я развернулся к двери, на ходу поправляя одежду и стараясь привести себя в нормальный вид. Следы от ударов Миллуки скрывались под тканью, кандалов на руках уже не было, а значит, если не присматриваться слишком внимательно, можно было сделать вид, что всё в порядке. Хотя Гон, конечно, всё равно заметит. Он замечал подобные вещи с раздражающей лёгкостью. Лина, наверное, тоже. Я остановился на секунду перед дверью. Мысль о встрече неожиданно оказалась тяжелее, чем я ожидал. Не потому, что я не хотел их видеть. Именно потому, что хотел. Это злило. Я резко открыл дверь и вышел в коридор. Путь до гостевого особняка занял меньше времени, чем мне казалось. Я почти не замечал дворецких, которые кланялись по дороге, не обращал внимания на знакомые стены и лестницы, даже не пытался замедлиться, хотя понимал, что слишком быстрые шаги выдают меня сильнее любых слов. Чем ближе я подходил, тем отчётливее становился шум голосов. Леорио говорил громче всех, как и ожидалось. Потом послышался спокойный голос Курапики. Следом — Гото, отвечающий ровно и вежливо. Голоса Гона я сначала не услышал, и почему-то именно это заставило меня ускориться ещё сильнее. Я вошёл в длинный коридор гостевого особняка и почти сразу увидел открытую дверь холла. За ней стояли они. Гото находился чуть в стороне, как всегда прямой и безупречно спокойный. Канария держалась возле входа, стараясь не привлекать внимания, но я сразу заметил тонкую полоску крови у её виска и внутренне помрачнел. Леорио что-то возмущённо говорил, активно размахивая руками. Курапика стоял рядом, сдержанно наблюдая за происходящим. Лина молчала, но повернула голову первой, будто почувствовала моё приближение ещё до того, как я успел войти. А потом Гон резко обернулся. Наши взгляды встретились. На его лице почти сразу появилась такая широкая улыбка, будто все недели, все Врата, все удары Канарии, все угрозы Гото и вся эта безумная дорога стоили только одного этого момента. — Гон! — вырвалось у меня раньше, чем я успел сделать вид, что спокоен. Он бросился ко мне почти сразу, и я едва успел приготовиться, прежде чем он влетел в меня с такой силой, будто пытался убедиться, что я настоящий. На секунду я даже потерял равновесие, а потом почувствовал, как он крепко обнимает меня за плечи. — Киллуа! Мы нашли тебя! Я застыл. В этом доме меня обнимали редко. Мать делала это слишком крепко и слишком навязчиво, будто пыталась удержать, а остальные вообще не видели в этом смысла. Объятие Гона было другим. И именно поэтому я не сразу понял, что с этим делать. — Отцепись, идиот, — пробормотал я, но получилось совсем не так резко, как хотелось. Гон только рассмеялся и наконец отстранился, продолжая смотреть на меня так, будто боялся моргнуть и снова потерять. — Ты в порядке? Я фыркнул. — Конечно. А ты чего так выглядишь, будто тебя весь день били палкой? Леорио тут же взорвался. — Потому что его весь день били палкой! Пока ты тут прохлаждался в своём огромном особняке, этот ненормальный снова и снова пытался пройти через Канарию, хотя она раз за разом отправляла его в полёт! Я посмотрел на Гона. Он виновато улыбнулся. — Ну... я хотел пройти. — Ты совсем больной? — Наверное. Я хотел сказать что-то ещё, но в этот момент взгляд сам собой скользнул к Лине. Она не радовалась так открыто, как Гон, и не возмущалась, как Леорио. Она просто смотрела на меня внимательно, но в этом взгляде почему-то было столько облегчения, что я на мгновение потерял готовую фразу. — Что? — спросил я резче, чем собирался. Лина едва заметно улыбнулась. — Ничего. Просто убедилась, что ты живой. Я отвернулся первым. — С чего бы мне быть неживым? — С твоей семьёй лучше уточнять. Леорио громко хмыкнул, Курапика едва заметно улыбнулся, а Гон рассмеялся так, будто всё наконец стало на свои места. Я раздражённо щёлкнул языком, хотя внутри почему-то стало легче. — Вы вообще понимаете, куда полезли? — спросил я, снова переводя взгляд на всех сразу. — Это дом убийц. Вас могли убить ещё у ворот. Гон кивнул. — Мы знали. — Нет, не знали. — Знали достаточно, чтобы всё равно прийти. Я замолчал, потому что на это ответить было сложнее. Гото, до этого молча наблюдавший за нашей встречей, почтительно поклонился. — Молодой господин Киллуа, ваши гости проявили достойную настойчивость. Они открыли Испытательные Врата, выдержали встречу с Канарией и успешно завершили предложенную мной игру. Считаю, что они заслужили право пройти дальше. Я бросил на него взгляд. — Надеюсь, игра была не слишком идиотской. — В меру полезной, — невозмутимо ответил Гото. Леорио возмущённо поднял руку. — Полезной?! Да вы угрожали нам! Я медленно повернулся к Гото. — Что? Гото выдержал мой взгляд. — Это было условием проверки. — Гото. — Молодой господин? — Ещё раз что-нибудь подобное провернёшь с ними — я разозлюсь. После моего предупреждения в холле стало тихо. Гото посмотрел на меня внимательнее, потом низко поклонился. — Приму к сведению. Гон быстро поднял руки, будто хотел не дать разговору снова превратиться в спор. — Но всё хорошо! Мы выиграли. Правда, Леорио, Лина и Курапика сначала ошиблись, но потом я понял,что надо было не угадывать, а понять саму игру. Я посмотрел на него с подозрением. — Ты понял игру Гото? — Да. — Сам? — Да. — Без подсказок? Гон уверенно кивнул. Я перевёл взгляд на Гото. Тот молчал, но по его лицу было понятно, что Гон не врёт. — Ничего себе, — пробормотал я. — Похоже, у тебя иногда всё-таки работает голова. — Эй! Леорио рассмеялся первым, затем Гон тоже, а Курапика наконец позволил себе мягкую улыбку. Даже Канария, стоявшая у входа, на мгновение опустила глаза, скрывая едва заметное облегчение. Я снова посмотрел на неё и нахмурился. — Канария. Она мгновенно выпрямилась. — Да, молодой господин. — Это мать? Она не стала притворяться, что не понимает, о чём я спрашиваю. — Да. Я стиснул зубы. — Из-за них? — Из-за моего решения. — Не прикрывай её. Канария ответила не сразу: — Я не жалею. Эти слова прозвучали спокойно, но слишком твёрдо, чтобы спорить. Я задержал на ней взгляд, но спорить не стал. — Потом поговорим. — Да, молодой господин. Гон тем временем снова шагнул ближе. — Киллуа, теперь ты пойдёшь с нами? Вопрос прозвучал просто, как всё, что обычно говорил Гон, но почему-то именно от этой простоты стало трудно сразу ответить. Перед глазами всплыл кабинет отца, его спокойный взгляд и последняя фраза: «Выбирай так, чтобы потом не пришлось перекладывать ответственность на чужое решение». Я медленно выдохнул и посмотрел на друзей. На Гона, который даже не сомневался, что я могу пойти. На Леорио, который ворчал, но всё равно дошёл сюда. На Курапику, который молча ждал моего ответа. На Лину, которая смотрела спокойно, но слишком внимательно. И впервые за долгое время выбор показался действительно моим. — Да, — сказал я. — Пойду. Гон сразу просиял, Леорио шумно выдохнул, Курапика кивнул, а Лина едва заметно улыбнулась. Я ещё раз оглянулся на безупречные стены особняка, в котором вырос, а затем повернулся к ним. Впервые, уходя из дома, я не чувствовал, что остаюсь без него.