Vol. 3: Джинни

Конец августа в Норе ничем не отличался от остальных месяцев в году: суматоха, смех и крики. Только пахла она привычно по-августовски: до боли знакомым коктейлем из перезревших и превших в траве яблок, сырого подвального мха и фирменного пирога Молли (да, тот самый яблочный пирог с корицей). Этот запах был неизменным, как само время, въевшееся в старые доски и обои с цветочным узором. Джинни, поджав босые ноги на подоконнике, наблюдала, как отец, увлечённо возясь с магловским пылесосом, проигрывал битву с техникой. Стальной агрегат, чихнув облаком серой пыли прямо на него, в очередной раз выплюнул собранный мусор, и Артур, счастливый и растерянный, принялся разбирать его заново. В пальцах Джинни, сжатых до онемения, покоилось сахарное перо. Перед ней, раскрытый на пустой странице, лежал неизменный блокнот в грубой картонной обложке, а чуть поодаль, предусмотрительно прикрытая носком, притаилась чернильница с серебряной крышкой, украшенной гравировкой «М». Она сидела неподвижно, глядя в пустоту уже целый час, но мысли, как назойливые мухи, вились вокруг одного. На кончике пера, успевшего засохнуть, застыла капля чернил — чёрная, вязкая, напоминающая запёкшуюся смолу. Джинни машинально обмакнула его в пузырёк, оставив на бумаге жирный, неровный след, и тут же вздрогнула: запах ударил в нос. Полынь. Библиотека. Холодный воздух ночного леса и его обветренные губы — Я ненормальная, — прошептала она в тишину комнаты. Эти слова повисли в спёртом воздухе, липкие и тяжёлые, как патока. Она попыталась убедить себя, что та ночь была ошибкой, что гормоны, жара и дурацкий чемпионат свели её с ума. Но пальцы помнили каждый миллиметр его тела: жёсткую ткань рубашки под ладонями, его ключицы, выпирающие из расстёгнутого ворота, и то, как он дрожал, когда она вцеплялась в него ногтями. Джинни закрыла глаза, но вместо темноты увидела серую радужку, расширенные зрачки и тени, которые они отбрасывали на его бледное лицо. Проклятые чернила пахли им, и этот запах проник под кожу, смешался с кровью, и теперь каждый вдох отзывался в груди тупой ноющей болью. Она резко захлопнула дневник, упрятала его под матрас, поверх стопки пыльных журналов по квиддичу, и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, сбежала вниз. На кухне было душно, как в самый знойный летний день. Молли, раскрасневшаяся, с влажными от пота висками и колдовала у плиты.  Фред и Джордж, устроив импровизированный чемпионат, снайперски метали горошины в открытый рот Рона, и тот, уворачиваясь, громко хохотал, сотрясая стены. Гермиона, приютившаяся в углу, вяло листала книгу по трансфигурации, но взгляд её то и дело скользил в сторону Фреда, задерживаясь на его улыбке дольше, чем следовало бы. Молли, мельком взглянув на дочь, покачала головой: — Джинни, детка, ты опять сидишь в своей комнате как сыч. Иди сюда, помоги мне с картошкой. И причешись наконец. Выглядишь как ипопаточник.  Джинни, не ответив, показала язык. Затем взяла нож и принялась чистить картофель, но движения её были механическими, словно она делала это во сне. Молли продолжала стрекотать, как сорока: — Надо бы прикупить тебе новую мантию к школе, та уже прохудилась. И, может, платье на Хэллоуин? В прошлом году ты отказывалась, но теперь-то ты подросла, и негоже девице твоего возраста ходить в обносках… — Мам, — перебила Джинни, не поднимая глаз, — у меня есть мантия. Мне ничего не надо. — Что за глупости? — Молли нахмурилась, вытирая руки о передник. — Ты всегда любила выбирать новые вещи. Или у тебя есть какие-то другие планы? Мы с отцом хотели бы знать, чем ты собираешься заниматься после школы, Джинни. Ты думала о стажировке в Министерстве? Артур мог бы устроить… — Мне не нужна стажировка, — резко ответила Джинни, и голос её прозвучал острее, чем она намеревалась. — Я хочу профессионально играть в квиддич. Молли застыла, сжимая в руке половник. — Дорогая, это же так несерьёзно. Квиддич — это, конечно, замечательное развлечение, но тебе нужно подумать о будущем, о семье, о том, чтобы найти хорошего мужа… — Я сама решу, — отрезала Джинни, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — И мужа я тоже себе выберу сама. Эти слова повисли в воздухе, и Молли, что-то заподозрив, внимательно посмотрела на дочь, но Джинни упорно смотрела в тарелку, делая вид, что чрезмерно увлечена картошкой. Разговор был исчерпан, но осадок остался — тяжёлый, липкий, как тот самый запах полыни, что не выветривался из её комнаты. Позже, когда солнце клонилось к закату и тени в саду вытянулись, как длинные пальцы, Гарри нашёл её за старой яблоней. Джинни сидела на корточках, разглядывая муравья, который полз по коре, и делала вид, что её интересует его путь. На самом деле, она в который раз прокручивала события чемпионата.  — Джинни, — позвал он мягко, почти робко. — Можно поговорить? Она не ответила, но он подошёл ближе и присел рядом на траву. Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков и далёким криком Джорджа, который снова ругался с Фредом. Гарри сорвал травинку и принялся жевать её, глядя на небо. — Я не хочу ставить тебя в неловкое положение, — начал он, подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. — Я знаю, что я, наверное, не самый… ну… романтичный парень. Но я правда думал, что у нас может что-то получиться. Ещё со второго курса. Джинни вздохнула, всё ещё не глядя на него. Она чувствовала его взгляд на своей макушке, этот взгляд, полный надежды, и от этого к горлу подступала тошнота. Гарри был хорошим. Он был веселым, честным, смелым — всем тем, чем должен быть герой. Но он пах чистотой и справедливостью, а её выжженная душа требовала полыни и табака, требовала запрета. — Гарри, — сказала она, наконец поворачивая голову и глядя ему прямо в глаза. — Ты замечательный. Правда. Ты спас меня, спас Хогвартс, ты — герой. И я всегда буду тебе благодарна. Но мы… мы просто друзья. Для меня — только друзья. Он молчал. В его взгляде смешались боль, недоумение и странное, почти трусливое облегчение. Он молча кивнул, поправляя очки, и выдавил: — Ясно. Нет проблем. — Проблема в том, что я ни черта не понимаю! — взревел Рон, вскакивая из-за куста, где он, оказывается, подслушивал. Его уши налились пунцовым цветом, веснушки потемнели от злости. — Вы же так ладили! Гарри — герой, он спас Хогвартс, а ты… ты просто с жиру бесишься! — А я что? — Джинни вскочила, сжимая кулаки. — Должна принадлежать ему, потому что это удобно для твоей картины мира? Рон, ты ничего не знаешь! — Так расскажи! — Гарри, впервые за всё лето, позволил себе горечь. — Скажи, кто этот счастливчик, из-за которого ты всё лето даже не смотрела на меня. В саду повисла мёртвая тишина, разрываемая лишь сердцебиением, которое стучало в ушах. Джинни чувствовала, как к лицу приливает кровь, как холодный пот выступает на лбу. Она сжала челюсти так, что заныли зубы. — Ты ничего не знаешь, — процедила она. — Просто пойми: это не мог быть ты. И это не твоя вина. Просто… сердце уже занято. Она развернулась и, не оглядываясь, выбежала из сада, оставляя за спиной гул голосов и удивлённый взгляд Гермионы, которая, стоя в дверях кухни, успела увидеть лишь рыжую вспышку. Через два дня пришло время уезжать. Джинни упаковывала сундук, стараясь не думать. В недрах вещей, под грудой мантий, покоились дневник и тяжёлый стеклянный куб с чернилами. Она не могла их выбросить, да и не хотела — они стали частью её проклятия. Каждое утро, просыпаясь, она первым делом касалась пальцами этих вещей, словно проверяла, не исчезли ли они, не растворилась ли ночь в лесу в дурном сне. Но вещи были на месте, и чёрная жидкость в пузырьке мерцала, отражая свет, как осколок её собственной души. Платформа 9¾ была забита людьми. Дым паровоза, гам первокурсников, чьи глаза горели предвкушением и провожатые, заходившиеся в прощальных рыданиях — всё это смешалось в единый шумный поток. Рон тащил сундук, ругаясь на каждого, кто вставал на пути; Гарри шёл сзади, натянуто улыбаясь знакомым; Гермиона несла клетку с совой Гарри, которая возмущённо пищала; Молли вытирала слёзы краем передника. Джинни, натянув капюшон мантии до самых бровей, плелась позади, стараясь слиться с тенями. И тогда она его увидела. Семейство Малфоев материализовалось из толпы, как призраки, — всегда безупречные, всегда чуждые этой атмосфере. Люциус, с высокомерно поджатыми губами, опирался на трость, Нарцисса скользила рядом, безупречная и ледяная, её взгляд проходил сквозь людей, словно их не существовало. А сзади, засунув руки в карманы, шёл Драко. Светлые волосы были идеально уложены, но под глазами залегли серые тени, а высокий воротник рубашки скрывал то, что Джинни помнила слишком отчётливо: следы её зубов на его плече. Она инстинктивно коснулась своей шеи, чувствуя призрачный жар его укусов, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Их взгляды скрестились на секунду. В серых глазах Малфоя полыхнуло нечто тёмное и неразгаданное, от чего у Джинни перехватило дыхание. Но Пэнси Паркинсон тут же повисла у него на локте, защебетала о чём-то, и он отвернулся, оставляя Джинни стоять в оцепенении. Она, сама не зная зачем, шагнула в поезд следом. В купе было тесно, как в банке с сардинами. Рон, усевшись, тут же начал жаловаться на предстоящий учебный год, Гарри сел у окна и уставился в проплывающий пейзаж, Гермиона открыла книгу, но пальцы её нервно перелистывали страницы. Джинни пристроилась в углу и смотрела на свои колени, чувствуя, как в груди разрастается комок напряжения. Спустя полчаса, когда стены купе стали давить на виски, она встала и вышла в коридор. Поезд мерно покачивался, унося её прочь от привычного мира. Она шла в сторону хвоста, минуя купе с первокурсниками, которые ошалело глазели на проносящиеся за окном пейзажи, мимо компании слизеринцев, игравших в карты, и мимо пары плачущих девочек, чей хомяк сбежал из клетки. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, и чем дальше она уходила, тем отчётливее понимала, что идёт не просто так. Она искала его.  Дойдя до тамбура, она прислонилась к холодной металлической стене, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Воздух здесь был пропитан гарью и угольной пылью, но сквозь эту вонь она вдруг уловила знакомый запах. Сердце пропустило удар. Дверь за её спиной с тихим щелчком закрылась, и чья-то рука задвинула засов. — Ищешь кого-то, Уизли? Его голос прозвучал хрипло, с той же ленивой протяжностью, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Джинни не обернулась, продолжая смотреть в мутное стекло, за которым медленно оседал туман. — Ищу уединение, Малфой. В твоём присутствии не нуждаюсь. Но он сделал два шага вперёд, и она почувствовала тепло его тела, даже не касаясь. Потом его прохладные пальцы легли ей на плечо и развернули её к себе. Джинни подняла глаза. Драко стоял так близко, что она видела тонкую сетку вен на его шее, выступающий кадык, который ходил ходуном, и круги под глазами, такие же глубокие, как у неё самой. Он выглядел измождённым, словно не спал неделями, и эта его уязвимость, которую он тщетно пытался скрыть за привычной маской высокомерия, ударила её под дых. — Ты всерьёз думала, что я позволю тебе просто пройти мимо? — прошипел он, и голос его сорвался на хрип. — Две недели, Уизли. Две недели я не мог дышать. Каждую ночь я видел тебя — как ты кончаешь, как кусаешь меня за плечо, как говоришь моё имя. А ты… ты даже не удостоила меня взглядом на платформе. — Я смотрела, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё обрывается в пустоту. — Но здесь не лес, Малфой. И твоя Пэнси в двух вагонах отсюда. — Плевать на Пэнси, — рявкнул он, и в его голосе зазвенела такая отчаянная злость, что Джинни невольно отшатнулась. — Я две недели пытался забыть тебя, утопить это в огневиски и в книгах, но ты — ты как заноза, Уизли, ты въелась мне под кожу. Он говорил, и каждое слово отдавалось в ней эхом, поднимая из глубины ту же дикую, пожирающую пустоту, которую она так старательно закапывала в саду Норы. И когда он сократил последние дюймы между ними, когда его губы впились в её, Джинни забыла обо всём. Она почувствовала его пальцы у себя на затылке, перебирающие волосы, его язык, требовательно скользнувший внутрь, и ответила на поцелуй с той же яростью, вцепившись в его плечи, словно хотела оставить синяки. Он прижал её к стене, и холод металла пробрался сквозь мантию, но сверху было жарко — почти невыносимо. Его рука скользнула под мантию, бесцеремонно задирая юбку, и пальцы, всё ещё прохладные, коснулись её бедра, вызвав дрожь. Драко потянул её за колготки, и влажная ткань неловко натянулась, когда его пальцы двинулись выше, ближе к тому месту, где жар уже пульсировал в унисон с сердцем. Джинни выгнулась навстречу, тихо застонав ему в рот, и на секунду разум померк, оставляя только ощущение его пальцев, его дыхания, его запаха. И в этот миг она опомнилась. С усилием, стоившим ей нечеловеческой силы воли, она упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула. Драко не ожидал, пошатнулся, и его рука выскользнула из-под юбки. Он смотрел на неё с изумлением, смешанным с подавленной яростью. — Не здесь, — выпалила Джинни, судорожно поправляя одежду и чувствуя, как горят щёки. — И не так. Я не твоя игрушка, Малфой, которую можно вытащить из кармана, когда зачешутся руки, и спрятать, когда надоест. Ты сам сказал — это была ошибка. Там, в лесу. Ты не хотел ни о чём говорить, ты просто брал меня, как вещь, а теперь ты хочешь того же в тамбуре, надеясь, что я проглочу свою гордость вместе с поцелуем? Драко застыл, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его глаза потемнели, и на лице отразилась такая смесь стыда и злобы, что Джинни почти испугалась. — Я не… — начал он, но голос сорвался. — Ты сделал именно это, — оборвала она, уже не скрывая дрожи в голосе. — Я не буду встречаться с тобой тайком, драться днём и трахаться ночью. Я хочу нормальных отношений, Малфой. Или никаких. — Ты не понимаешь, — прошептал он, отводя взгляд. — Мой отец, если он узнает… он лишит меня всего, Уизли. Денег, имени, свободы. Я не могу выбрать тебя, потому что меня просто уничтожат. Но и отпустить я не в силах. Джинни чувствовала, как каждое его слово пронзает её, как нож, но не мягчилась. — Тогда выбирай, — сказала она твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Иди к своей Пэнси, к своему отцу, к своей придури в виде чистой крови. Которая, к слову, у меня тоже чиста. А я пойду к своим. И не делай такое лицо, Малфой. Ты сам выбрал свою сторону. Она развернулась, отодвинула засов, выскользнула в коридор и пошла прочь, не оглядываясь. За спиной слышалось только его рваное дыхание и глухой скрип пальцев, сжимающих металлический поручень. Вернувшись в купе, она села на место и уставилась в окно, не видя ни холмов, ни деревьев, ни облаков. Рон что-то говорил, Гермиона перелистывала страницы, Гарри молчал. Джинни не слышала их. В голове билась одна мысль, пульсировала в такт стуку колёс: «Я сказала ему выбирать. Но я уже выбрала его. Что я наделала?» Когда поезд начал замедлять ход, объявляя Хогсмид, Джинни вытащила из кармана блокнот и, прикрывшись мантией, начала писать жирными, чёрными, малфоевскими чернилами: «Я оттолкнула его. Сказала, что не хочу тайных встреч. Но я солгала. Я хочу их больше всего на свете. Но я хочу, чтобы он выбрал меня открыто. Чтобы он перестал быть трусом. Если он хоть немного меня уважает — он подумает. А если нет… значит, я была права, и всё это — это просто грязь, которую надо смыть. Но тогда почему моя рука дрожит, когда я пишу эти строки? Почему я чувствую его запах на своей коже, даже после того, как ушла? Сейчас я сойду с поезда, пойду в замок, сяду за стол Гриффиндора, и буду притворяться, что ничего не было. Но я не смогу. Я знаю, что не смогу. Проклятый белобрысый ублюдок. Если он не придёт ко мне, я приду к нему сама. И тогда пусть горит всё.» Она захлопнула блокнот, и поезд нырнул в туннель, оставляя за окнами последние лучи солнца. Прибытие в Хогвартс всегда было моментом трепета, но для Джинни этот вечер оказался особенно тяжёлым. Кареты, запряжённые фестралами, которых она видела лишь краем глаза, подвезли их к замку, и Большой зал встретил её привычным великолепием: тысячи парящих свечей, звёздное небо на потолке, запах жареного мяса и свежего хлеба. Но всё это казалось ей чужим, словно она смотрела на мир сквозь мутное стекло. Она села за гриффиндорский стол, рядом с Невиллом, который что-то весело рассказывал о своих летних приключениях в теплицах, и сделала вид, что слушает. Однако взгляд её блуждал по залу, ища знакомую серебристую голову. Нашла почти сразу. Драко сидел за столом Слизерина, отгороженный от неё расстоянием в несколько столов, но она видела его так ясно, словно он стоял рядом. Он не ел, просто смотрел в свою тарелку, и даже Пэнси, что-то щебечущая над ухом, не могла пробить его апатию. И тогда он поднял голову. Их взгляды встретились через зал, и Драко медленно, почти неосознанно, провёл рукой по своей шее: там, где под воротником скрывались её укусы. Это был вызов. Или призыв. Джинни не знала, но почувствовала, как в груди вспыхнул жар, который не мог погасить ни один холодный осенний вечер. Она отвела взгляд первой, уткнувшись в тарелку с картофельным пюре, но внутри всё кипело. После ужина гриффиндорцы потянулись в гостиную. Джинни поднялась в спальню девочек, стараясь держаться позади, чтобы ни с кем не разговаривать. В комнате было тепло, горел камин, и пахло сухими травами. Её соседки — Лаванда Браун и Парвати Патил — уже лежали на кроватях, обсуждая новых первокурсников и профессоров. — …и он такой высокий, просто невероятно! — щебетала Лаванда, нанося на лицо какой-то крем. — А ты, Джинни, слышала, что говорят о Малфое? — Мне всё равно, — бросила Джинни, забираясь на кровать и дёргая полог так, что тот со свистом закрылся. Она слышала, как подруги перешёптываются, но не разбирала слов. Ей было плевать. Она сидела в темноте, сжавшись в комок, и чувствовала, как всё тело горит от напряжения. Она была в одной тонкой пижамной рубашке и трусиках, и холодный воздух коснулся кожи, вызывая мурашки. Но жар внутри не утихал. Джинни откинулась на подушку, уставившись в тёмный балдахин. В голове крутился тамбур, его пальцы, его хриплый голос: «Ты как заноза, Уизли». Она слышала его дыхание, чувствовала его запах, оставшийся на её коже, и это ощущение было невыносимым. Она провела рукой по своему бедру, касаясь того места, где он оставил след. Ткань трусиков была влажной. Джинни закусила губу, прикрывая глаза, и позволила пальцам скользнуть ниже. В темноте, под защитой полога, она не боялась быть пойманной. Она вспоминала его лицо, его поцелуй, его прикосновение, и пальцы двигались в такт этим воспоминаниям. Она представила, что это его ладонь, его пальцы, его губы на её шее. Дыхание сбилось, стало рваным, и в какой-то момент, когда напряжение достигло пика, Джинни кончила, закусив край подушки, чтобы не закричать. Спазмы прошли по телу, оставляя после себя лишь пустоту и стыд. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она плакала от бессилия — оттого, что не может выкинуть его из головы, оттого, что её тело предаёт её разум, оттого, что она не знает, что делать дальше. Джинни достала из-под подушки дневник и перо. Чернила в пузырьке, уже знакомые до омерзения, легли на бумагу жирной чёрной строкой: «Я только что кончила, думая о нём. О том, как он смотрел на меня в Большом зале, как его пальцы касались моего бедра, как он дышал мне в ухо. Я ненавижу его за это. И я ненавижу себя за то, что не могу остановиться. Завтра будет новый день. Мы будем учиться, есть, спать и притворяться, что ничего не было. Но я не смогу. Я уже знаю. Я приду к нему. Я скажу ему, что мы будем вместе, даже если это сожжёт нас обоих. И плевать на его отца. Плевать на семейную вражду. Плевать на всё. Если он не придёт первым — я приду сама.» Она закрыла дневник и спрятала его под матрас. За пологом кровати слышалось ровное дыхание Лаванды, тикали старые часы в коридоре, и где-то далеко, в подземельях Слизерина, возможно, сейчас лежал бледный парень с серебряными глазами и тоже не мог уснуть. Джинни прикрыла глаза и провалилась в сон, полный полыни, мокрой травы и жадных губ. Ей снилось, что она бежит по лесу, а он догоняет её, и когда настигает, прижимает к себе так крепко, что кости трещат. И в этом сне она не отталкивает его. — Ты моя, — говорит он ей в шею. — Всегда была. А она отвечает: — И ты мой, Малфой. Хочешь ты этого или нет. Она проснулась в холодном поту, когда первые лучи солнца просочились сквозь щели в шторах. Завтрак, занятия, жизнь. Хогвартс ждал её, и где-то в этом замке ждал он. И Джинни знала: сегодня или завтра, но она сделает шаг. Потому что не могла больше ждать. И пусть мама не видит — это больше не имело значения.