Ночь четвёртая

      Николас дожидается утра, так и не сомкнув глаз. Бессонница его, всё-таки, одолела куда быстрее проклятий несуществующего хранителя храма и самого Безликого в частности.       Он бездумно сидит за столом в пустой библиотеке до первых солнечных лучей, пересматривая иллюстрации в книги раз за разом. Голова ужасно ноет в висках и затылке, поэтому подумать о чём-то серьёзном не выходит. Одни и те же мысли гоняются друг за другом по кругу, становясь всё менее осознанными и важными.       Проклятие, Безликий, Айден Равенскорт.       Деревня, долг, правда.       Боль, голова, тишина.       Кальтонский, боги, вороны.       Что делать.       Проклятие, Безликий, Айден Равенскорт…       Николас громко вздыхает, своим же шумом возвращая себя в реальность. Тело затекло, плечи тоже ноют от неудобной позы, в которой он лежал, растянувшись по столу. Это всё так нереалистично, что он сомневается в собственном рассудке. Может, он всё-таки умер в первую ночь, а теперь его мучает Бездна, подкидывая видения и мороки из самых безумных его фантазий? И не проверить же. Не узнать.       Больно.       Головой он упирается в деревянную поверхность стола. Надо было всё-таки поспать, но не получилось и вряд ли в ближайшее время получится.       Взошедшее солнце светит прямо в лицо, и приходится отползти чуть в сторону. И теперь, лёжа почти на краю, Николас снова бездумным взглядом обводит бесконечные книги на полках. Ему хочется прочитать их все, но беспокоить древние тексты без знания языка ему не позволяет совесть, которой, как уверял его отец, у него нет.       Наверное, Айден прав. Ему надо вернуться в деревню. Всё им рассказать. Поверят ли они? Николас очень сомневается. Скорее всего, его даже изгонят, посчитав обманщиком и предателем. Но оставаться тут он больше не видит смысла. Айден отказался помогать, а тревожить его новыми призывами Николас не хочет, да и толку от этого никакого.       Он убирает книгу обратно на полку, последний раз проведя пальцами по корешку, и выходит из библиотеки в залитый солнцем коридор. И останавливается на пороге. За ночь перьев стало больше, след из них тянется по полу за угол, в главный зал. Нахмурившись, Николас идёт по нему, чувствуя, как напряжение расползается колючими иглами по телу. Неясная тревога давит на грудь сильнее с каждым новым шагом.       Ведь за углом главный зал, а в главном зале статуя Безликого.       Николас в раз забывает и о боли, и о собственных переживаниях по поводу своей деревни, когда понимает, что призвал-то он Айдена в библиотеке, а вот обратно он не вернулся, чтобы исчезнуть. Может, это всё работает совсем не так, но если Николас прав, то в главном зале его ждёт…       Ему не хочется представлять, что именно его ждёт в погружённом в тишину зале.       Замедлив шаг, Николас останавливается у выхода в зал. След из перьев сворачивает за стену, в направлении, где стоит алтарь и статуя Безликого. Николас видит каменные колонны и места, где должны стоять скамьи для прихожан. Частично отсюда видно даже кусок того места, где он делал круги для призыва. Но никакого движения он не замечает. До главной двери, если придётся бежать, он промчится за несколько секунд, навалится всем телом и сможет выбраться наружу. А дальше? Дальше он не придумал. Сиганёт в кусты или в лес и будет бежать от разъярённого бывшего принца так далеко, как сможет.       Ведь если Николас правильно всё понял, то проклятие меняло чужое сознание. Мороком или ещё чем-то, но оно заставляло Айдена становиться мало похожим на человека существом с едва связной речью, больше похожей на карканье. И если Айден был заперт здесь всю ночь, наедине с проклятием под статуей Безликого, то уже никакие песни и стихи не помогут Николасу не пасть под когтями и сильными крыльями. А в том, что крыльями его могут размазать по стенке, он и не сомневается.       Именно из-за Николаса же он оказался тут, призванный и брошенный. Осознание собственной ошибки тупой болью отдаётся в затылке и ноет в порезанной ладони.       Если Николас сбежит, то будет ничем не лучше всех тех, кто был до него. Всех тех, кто оставил Айдена одного наедине с его проклятием, запертым в этом каменном гробу. А это нечестно. Это странно — просто уходить, зная, что здесь кто-то, кого они тревожат каждый год и заставляют мучиться.       Если Безликий не даровал ему свою милость, не забрал его душу в мир теней, значит, на то была его воля. Но это не значит, что Николас мог спокойно смириться с безумством, происходящим у него под носом.       Хотя какая-то его часть настойчиво и упрямо твердила, что ему действительно стоит просто сбежать. Спасти себя, спасти деревню, спасти отца и старейшин от повторения одних и тех же ошибок. Он не тот человек, который может вмешиваться в решения Безликого, менять его планы и желания. Таким человеком была его мать, но не он.       Затаив дыхание, Николас высовывает голову из проёма, уже готовясь к тому, что ему эту голову сейчас и отцапают, но… Но никого нет. Зал полностью пуст, даже ворона не видно, а след из перьев заканчивается у алтаря. Из того места, где стоит Николас, не видно, прячется ли кто-то за самим алтарём и статуей, но что-то ему подсказывает, что никого здесь нет.       Ощущая, как собственное сердце бьётся у него где-то в ушах, Николас всё-таки выходит в зал. Тишина. Есть только звук его босых ног, шлёпающих по камню и шелест ветра за окнами, из которых спокойно льётся солнечный свет. Опустив взгляд на алтарь, чтобы понять, что в итоге случилось с перьями, Николас чувствует, как вчерашние яблоки и отвар просятся обратно. Потому что он видит. Видит их.       Крылья. Большие и чёрные, переливающиеся на свету всеми оттенками синего на концах, залиты кровью, разорваны в клочья и свалены бесформенной кучей с той стороны алтаря, которую Николас не видел до этого. Поэтому его так потряхивало на подходе? Он чувствовал, что будет что-то такое? Или просто его буйная фантазия сейчас сама дорисовала куски плоти у кости и соединила с тревогой перед неизвестным?       Заворожённый, Николас подходит ближе и опускается на колени. Перья, такие длинные и красивые раньше, смяты и запачканы в крови. Эти тёмные засохшие пятна нельзя ни с чем спутать, особенно когда сам видел такие на жертвенных чёрных курицах. Но Николас всё равно протягивает к ним руку и проводит пальцами. Мягкие. Плотные. Теперь уже короткие, они никогда больше не будут раскачиваться от каждого движения чужой спины и плеч.       Николас не хочет трогать плоть, но в том, что это куски кожи, он не сомневается. Его снова мутит, но он сдерживает рвотный позыв и шумно дышит, пытаясь прийти в себя. Кости выломаны, как будто резко оторваны рывком, а не обрезаны чем-то острым и тяжёлым. В нос ударяет запах крови и трав.       Так пахнет от самого Айдена. Нет ни одной причины думать, что это не его крылья.       Бывшие крылья.       Где-то сверху раздаётся громкое карканье, на которое Николас не обращает должного внимания, не в силах отвести взгляд от отвратительного зрелища перед собой. Ворон, как понимает Николас, со стуком когтей, опускается на чёрный мрамор алтаря и снова каркает, пытаясь привлечь его внимание к себе. И ещё раз. На новый цокот коготков и голос ворона, Николас всё-таки отрывается от кроваво-чёрного месива перед собой и поднимает взгляд на птицу.       Но он лишь ходит по алтарю, перебирая лапками в беспокойном стуке когтей, и Николасу приходится подняться, чтобы заглянуть уже на поверхность.       На поверхности засохла кровь и прилипло несколько мелких перьев, которые ворон цепляет когтями, и длинные рассечённые порезы, похожие на те, что Николас видел на полу. И похожие на его собственные, оставленные кинжалом на ладони.       — Я не понимаю, что ты хочешь мне сказать, — вздыхает Николас, протягивая ворону ладонь. Тот останавливается, затем подходит к нему и, вместо того, чтобы дать себя погладить, как было раньше, с силой клюёт ему в руку. Николас тут же отдёргивает ладонь с шипением, чувствуя, как на правой руке теперь становится влажно и кровь быстрой струйкой стекает с ребра ладони на алтарь. — Ты что?! Ворон каркает, снова пытается его клюнуть, но Николас пытается от него отмахнуться.       — Вчера вроде был очень мирным, а сегодня что случилось?! — с криком спрашивает Николас, но ворон ему не отвечает. Он несколько раз царапает его по руке, разрывая рукав рубашки, и только после этого отлетает в сторону. Снова садится на алтарь и, отвернувшись от Николаса, громко каркает.       Странная птица всё-таки.       Николас отходит от алтаря подальше и пытается остановить кровь из порезов. Рубашка уже испорчена, поэтому он достаёт кинжал и, неловко орудуя левой рукой, отсекает исполосованный рукав, пропитанный кровью, чтобы разорвать его на несколько полосок. Ворон больше не нападает, но Николас всё равно к нему не приближается, рассевшись на полу, пока перевязывает руку.       За спиной он слышит его хлопки крыльев и цокот когтей по полу. Пусть ему ещё затылок расклюют, вот здорово будет!       — А ну, не приближайся, — шикает Николас, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к ворону. Тот и правда останавливается, и Николас обвиняюще трясёт пальцем: — Плохой ворон.       Ворон не отвечает. Наклоняет голову и принимается чистить перья. Что там в этом птичьем мозгу происходит вообще?       Раздражённо выдохнув, Николас отворачивается к главной двери перед собой. Надо уходить. Ему здесь явно больше не рады. Хотя это не он, между прочим, вырвал Айдену его крылья!       Приложившись плечом, чтобы не тревожить уже обе израненные ладони, Николас толкает дверь и выходит на улицу. На миг его ослепляет солнечный свет и оглушает шум природы. Шелест листвы, далёкие звуки леса и воркование воронов, никуда не девшихся с поляны перед храмом. Свежий воздух ударяет прямо в лицо и Николас зажмуривается на несколько секунд, а когда открывает глаза, видит, как несколько вороновых головок уже повернулось к нему.       Ворон, прекративший чистить перья, подходит к нему. И трётся своей пернатой головой о босую ногу.       Николас замирает.       Что же он делает? Он правда собрался просто уйти, чтобы… что? Чтобы попытаться выжить? Чтобы рассказать всем правду? Чтобы его изгнали или сдали в жертву в храме?       Ворон одним взмахом крыльев оказывается у него на плече и ласково пощипывает клювом его грязные волосы. Мыла Николас тут не находил, да и как-то не до него было.       — Сначала пытаешься заклевать, а теперь подмазываешься? — всё ещё держа другим плечом дверь, Николас осторожно поднимает руку к ворону, и тот послушно подставляется под ласку. — Странный ты. А я мог бы и обидеться за такое жестокое обращение, между прочим.       Ворон, конечно же, ему не отвечает. Или отвечает, но не словами, а своим воркованием. Жаль, что Николас его понимает ещё хуже, чем кальтонский.       — Твой хозяин совсем отчаялся уже, да? — Николас задумчиво гладит перья на грудке ворона, чувствуя, как головная боль возвращается с новой силой. — Но ты мне, конечно же, не расскажешь, как ему помочь. Не знаю, правда, как обычный человек исправит волю Безликого, но и крылья вырывать тоже было не обязательно. Согласен, да? По глазам вижу, что согласен.       Николас последний раз смотрит на лес, на тропу, которая уводит с холма вниз, на яркое небо, по которому весело бегут облака, и хочет закрыть дверь, как ворон взлетает с его плеча. К нему в полёте присоединяется несколько других воронов и они делают небольшой круг над поляной с громким карканьем. А затем вместе возвращаются к Николасу под ноги. Другие вороны слетаются с деревьев, поднимаются из травы и скачут к нему.       — Не говорите, что вы все теперь хотите меня поклевать, — нервно усмехается Николас, уже готовясь нырять за дверь, но птицы не нападают. Они громко кирчат, бьют крыльями по земле, поднимая пыль. Часть воронов, садятся ему на руки, другие копошатся в ногах, несколько поднимаются к нему на голову. Как будто кто-то обсыпал Николаса с макушки до пят зерном, а птиц никто не кормил неделю.       Он не успевает отмахнуться, ему такое даже в голову не приходит, он просто стоит, дожидаясь, пока вороны закончат свои странные птичьи ритуалы. Но когда он чувствует странное прикосновение к руке, то дёргается, спугивая несколько птиц. Не специально. Николас опускает взгляд на руку и не может поверить своим глазам. Рукав на месте. Не белый, правда, а тёмный, как будто сделанный из грозовых облаков. Он щупает его другой рукой — и правда, ткань. Самая настоящая, реальная.       — Кто же вы такие? — бормочет Николас себе под нос, нахмурившись. Теперь его мало волнуют копошения в волосах и у ног, он пытается понять, как птицы сделали ткань из воздуха.       Каркая, они разлетаются так же, как и слетелись, резко и торопливо. А затем Николас замечает всё остальное. Рубашка вся стала тёмно-серой, будто пепельной, а остатки рукава, который он перевязал руку, исчезли. Как и следы нападения ворона. Обычная гладкая кожа. Он на пробу сжимает ладонь. Не болит. Не кровоточит.       Ворон, оставшийся у него под ногами, задирает голову и каркает.       — И что это за ткацкое чудо? — Николас наклоняется к ворону и берёт его на руки. Тот перескакивает с ладоней ему на плечо. — Буду считать это подарком за твоё плохое поведение.       Ворон, конечно же, не отвечает.       Они вместе возвращаются в храм и закрывают дверь изнутри. На сваленные раздробленные крылья Николас старается не смотреть, но потом понимает, что и просто оставить их на месте он не может. Ворон куда-то улетает с его плеча, не мешает его уборке. А Николас снова замирает перед разорванной кровавой кучей.       Как же это, наверное, больно.       Николас осторожно раскладывает куски крыльев по полу, пытаясь хотя бы визуально примерно восстановить их. Отвращение улетело вместе с воронами, но вот ощущение грусти никуда не делось.       Ворон возвращается с какой-то чёрной большой тканью в клюве. Она величественно развивается под потолком, пока он не опускается на алтарь. Он двигает ткань лапкой к краю алтаря в сторону Николаса, и он воспринимает это как знак. Забрав у птицы ткань, Николас вертит её в руках, рассматривая. Она тёмная и плотная, наверняка очень дорогая. Николас видит несколько чёрных переливающихся нитей, собирающихся в вышивку и встряхивает её, растягивая в руках, чтобы рассмотреть.       На ней обнаруживается целая картина с розами и какими-то словами.       — Ты хочешь, чтобы я её использовал для, эм, крыльев? — Николас внимательно рассматривает вышивку, а потом переводит взгляд на ворона. Птица каркает и наклоняет голову. Что-то сомнительно, что это означает согласие, но Николасу не приходит на ум никакой другой вариант, для чего ещё ворон мог бы принести довольно большой кусок ткани, пусть и с вышивкой. — Допустим, дружок. Но если я тебя неправильно понял, сам объяснишься перед хозяином.       Ворон щёлкает клювом с тихим звуком и подходит к краю алтаря, видимо, чтобы посмотреть, как Николас собирает остатки крыльев. Процесс, мягко говоря, неприятный. Кровь засохла, перья прилипли к полу, Николасу приходится отдирать некоторые куски с противным хрустом и неприятным чавкающим звуком. Ещё и за тряпкой пришлось идти, чтобы отмыть пол и смыть остатки перьев, которые не удалось отскрести ногтями.       Завернув ткань и сделав небольшой узелок из концов, Николас оставляет свёрток на алтаре. Ворон снова запрыгивает ему на плечо, и они вместе выходят из зала, в котором теперь пахнет сыростью, пока высыхает пол.       Обычно Николасу не снятся кошмары, но такие… вещи просто так не забываются. Тупая боль в висках снова напоминает о себе, и Николас старается больше не думать об увиденном.       В келье неизменно стоит отвар и целая гора свежих фруктов. И в этот раз Николас решает осмотреть стол внимательнее. За корзиной находится тёплая буханка хлеба, нагретая солнцем, а большего Николасу и не надо. Он отламывает кусок и тихо мычит от удовольствия, жуя что-то, что не яблоки. Ворон опять клюёт оторванные ему виноградины и не жалуется. Николас задумывается, куда тот ходит в туалет. В конце концов, в храме он не увидел ни одной лужи помёта. Не лучшие размышления за едой, но это естественный процесс, ему просто интересно.       Отвар помогает боли немного уняться, а нервам успокоиться. Николас и не замечал, что его мелко потряхивает изнутри, пока спазм наконец не отпустил. Медленно допивая отвар, Николас бездумно рассматривает клюющего виноград ворона. Птица ведь вестник Безликого, а служит Айдену, которого проклял тот самый Безликий. Неужели, они тут в качестве надзирателей? Не похоже. Да и в сказках вороны всегда были рядом с Равенскортами, а не с образными изображениями Безликого.       Вороны спокойно ходят по поляне, значит, они могут выходить из храма, если вообще в него залетают.       Николас берёт одну виноградину и раскусывает. Сладкий сок растекается по рту, перебивая горьковатый вкус отвара.       Вороны…       Николас взбалтывает отвар в чашке и допивает его в один глоток.       Он, кажется, придумал. Только что нашёл решение нерешаемой задачки. Айден, правда, уже отказался помогать, но и Николасу больше не нужно вызывать Безликого. Ему нужно от него кое-что другое.       Но это будет ночью. Сейчас Николас бредёт в уборную, рассматривает едва пробившуюся щетину на подбородке, понимая, что пытаться сбрить её ритуальным кинжалом затея заранее провальная, приводит себя в порядок и возвращается в келью.       — Должен ли я удивляться? — вслух спрашивает Никола, когда видит у пустой до этого стены кровать. Ворон, уже устроившись на изголовье, ничего ему не отвечает, только переминается с лапки на лапку, и Николас падает лицом в подушку. От неё пахнет теплом солнца и мылом.       Голова отключается за секунду.       Просыпается Николас от карканья над ухом. Еле разлепляет глаза и сонно осматривается. Солнце уже почти село. Тихо выругавшись под нос, Николас резко поднимается, тут же жалея об этом. Ноющая боль хоть и ушла, но усталость и перенапряжение никуда не делись.       — Спасибо, дружок, — хрипло благодарит ворона Николас, и почти бегом несётся в библиотеку.       Надо успеть начертить руны и выложить кости. Новый надрез даже саднит как будто меньше, когда Николас обретает настоящее понимание, кого и зачем он вызывает. Где-то за спиной раздаётся карканье и хлопки крыльев: ворон уже уселся на один из шкафов.       Впервые Николас решает не закрывать глаза и рассмотреть всё.       Стоит солнцу скрыться из комнаты, как всё повторяется. Николас больше не чувствует дрожи и трепета, теперь он в предвкушении.       Темнота из теней от шкафов и стола медленно собирается в очертания человека. Одновременно всё тело появляется будто из воздуха. Никакого шума, только утяжеляющаяся атмосфера и аромат трав и крови. Николас не может отвести взгляд от силуэта, который в считанные мгновения принимает вполне осязаемый и уже чем-то привычный вид Айдена. Его бледная кожа, чёрные волосы и чёткие черты лица, вылепленные самым искусным творцом. Тени не останавливаются даже когда Айден уже открывает глаза. Они продолжают клубиться у его ног и за спиной, собираясь в форму.       Николас не может поверить своим глазам. Крылья! Точно такие же, как те, что были раньше и те, что он нашёл сегодня у алтаря.       — Твои крылья… — завороженно бормочет Николас, но Айден его как будто не слышит. Он встряхивает крыльями и в мгновение ока оказывается у круга Николаса.       — Зачем ты это сделал?! — рявкает на него Айден. Николас не успевает подняться с колен, как его отрывают от пола и с силой впечатывают в ближайшую стену. Голова больно ударяется об камень и у него звенит в ушах от напряжения.       Глаза Айдена напротив его лица горят огнём. Злым и чёрным. Сейчас он не похож на принца, на неземное создание, он похож на настоящий ураган, и этот ураган готов смести Николаса в Бездну одним лишь взглядом. Его крылья, — новые или старые, не важно, — от которых Николас не может отвести взгляд с первого дня, похожи на две скалы, которые легко могут его сдавить.       — Что именно? — хрипит Николас, пытаясь схватиться за чужие запястья и скинуть их с себя, но его ещё раз встряхивают, и он тихо стонет от боли.       — Зачем ты смешал нашу кровь на алтаре? — слова Айдена доносятся до него одновременно и слишком близко, и слишком далеко. В ушах гудит. Николас еле понимает, что ему вообще говорят.       — Я… — Николас брыкается, пытаясь вырваться из цепкой хватки, и упирается в чужие плечи, — …ничего не смешивал!       — Мои вороны меня не слушаются! — Айден отрывает его от стены и просто поднимает под полом за ворот. — Они не затыкаются о тебе!       И вот теперь становится по-настоящему страшно.       — Твой ворон расцарапал мне ладонь! — выкрикивает Николас, с силой сжимая чужие руки. Лишь бы не швырнул куда-нибудь… Летать Николас, в отличие от него, не умеет! — Утром! Я увидел твои крылья, а потом он на меня напал!       — Ты лжёшь, — чётко и ровно отвечает Айден, прищурившись. Его крылья угрожающе возвышаются за его спиной. — Они никогда ничего не делают без моего приказа.       — Отпусти меня, пожалуйста, — Николас сглатывает, чувствуя, как у него начинают болеть руки и как воздух всё хуже поступает в лёгкие. — Я хотел просто поговорить, я не хотел смешивать ничью кровь. Ваше высочество, отпустите.       Айден замирает. Моргает, совсем как ворон, даже голову слегка наклоняет в сторону. Как будто что-то в его голове щёлкает. Он опускает Николаса на пол и делает шаг назад, с грохотом налетая спиной на стул. Николас загнанно дышит, выпрямляясь и поправляя на себе одежду.       — О чём ты хотел поговорить? — Айден опирается одной рукой на стол, другой прикрывая лицо и лоб.       И в отличие от ворона утром, к нему Николас снова подходить не хочет. Он неловко откашливается и наклоняется к костям, принимаясь собирать их обратно в мешочек. Ну хоть сегодня руку резать не пришлось. Эта мысль заставляет его немного расслабиться, хотя напряжение в библиотеке никуда не делось.       — Я хотел… попросить об одолжении, — Николас поднимается с пола и остаётся на месте, убрав руки за спину. Айден ничего не отвечает, но Николас отчего-то знает, что его слушают. — Спустись со мной в деревню. Объясни им всё со мной. И никто больше не будет тебя тревожить.       — Я не могу, — тихо, но спокойно отвечает Айден, не убирая руку.       — Из-за проклятия? А если его снять? — Николас не может просто так отступить от этого плана.       Ведь тогда его ждёт что-то похуже проклятия Безликого.       — Его не снять, — Айден слабо отмахивается. Шумно вздыхает и опускает руку, поднимая голову, чтобы посмотреть на Николаса. — Я даже навредить себе не могу, видишь же, они снова отросли. Они просто раз за разом появляются снова.       Николас не успевает ничего ответить или даже попытаться понять, потому что Айден заносит руку за спину и резко дёргает. В тишине библиотеки раздаётся отвратительный хруст и чавканье отрываемой плоти.       — Что ты делаешь?! — кричит Николас в ужасе, беспомощно наблюдая за тем, как Айден, молча и брезгливо поморщившись, бросает оторванное крыло к его ногам.       Выглядит оно ровно точно так же, как-то, что видел Николас, только не разорванное.       А Айден перед ним выпрямляется и просто стоит. Николас видит и не понимает. Потому что заклубившиеся тени за его спиной снова принимают форму потерянной конечности. Николас, кажется, задыхается от увиденного. Айден показательно расправляет только что появившееся крыло, доказывая Николасу, что он им полностью управляет.       — Вот так. С головой тоже так работает, только больнее, — мрачно отзывается Айден. Он ногой отпихивает оторванное крыло в сторону и оно с глухим стуком ударяется об одну из полок. Тени у шкафа шевелятся, и Николас видит, как те буквально впитывают его в себя. Всего пара секунд, а ничего и нет больше, только короткий кровавый след.       — Это… — Николас шумно вдыхает и выдыхает, пытаясь прийти в себя, чтобы собраться. Но как тут соберёшься вообще?!       — Мерзко? Ужасно? Раздражающе? Да, знаю, — фыркает Айден и усаживается обратно на край стола, подогнув ногу.       Николас беспомощно запускает руку в волосы и с силой оттягивает пряди назад. Боль помогает немного вернуть способность дышать и мыслить.       — Это выглядело очень больно.       — Так и есть, — пожимает плечами Айден, а потом словно отмахивается от своих же слов, продолжая: — Но суть одна — я не могу снять проклятие. Не могу себя убить и не могу просто уйти из храма. Моё тело — это тени. Думаешь, почему ты можешь призвать меня только ночью?       — И что, во всех этих книгах нет ни одной подсказки? — Николас обводит рукой комнату и сжимает свободную ладонь в кулак. — Не может такого быть.       — Все эти книжки — сказки и научные трактаты, не больше. Божества науке не подвластны. Ты же сам видел рисунки. Просто детские сказки.       — А что тогда с кровью? — не унимается Николас, на эмоциях подходя ближе. Ноги сами несут его вперёд. Ему хочется взять Айдена за плечи и хорошенько встряхнуть.       — Не знаю. Я просто не чувствую больше над ними власти. Как будто… — Айден осекается, но, подумав, медленно продолжает: — Как будто я наконец-то теряю с ними связь.       — Это разве плохо? — Николас терпеть не может все эти сложные божественные загадки, но раз Айден что-то понял, значит, есть шанс выбраться отсюда. Есть шанс как-то привести его в деревню и дать им узнать правду.       — Не знаю, — повторяет Айден и хмурится. Он внимательно скользит взглядом по Николасу и возвращается к его лицу. А потом снова говорит, и от услышанного Николас не может не округлить глаза: — Он разбил мою душу. Все эти вороны — это её осколки. Я не могу навредить себе, не могу навредить и им. Просто ничего не происходит.       Будто в подтверждение, ворон впервые за всё это время каркает с высоты шкафа, подавая признаки своего присутствия.       — А если их убью я? — невпопад брякает Николас и тут же об этом жалеет. Айден смотрит на него с убийственным спокойствием.       — Попробуй. Может, я наконец потеряю рассудок и перестану понимать, что со мной происходит.       — Извини, грубо прозвучало, — Николас сглатывает вязкую слюну и обводит библиотеку взглядом. Неужели во всех этих книгах и правда нет ни одной подсказки?       — В любом случае, это только предположения, — Айден оставляет без внимания его реплику и поднимается со стола. Его крылья с глухим стуком ударяются об край дерева. Он обходит стол и садится на один из стульев, жестом руки предлагая Николасу тоже сесть. — Возьми любую книгу и я тебе её переведу. В знак извинения.       И как тут выбрать?       Хотя, он знает ответ.       Айден не выглядит удивлённым, когда Николас кладёт перед ним вчерашнюю книгу, за которую он чуть не подрался с вороном. Про богов, людей и «любовь». Он только тихо вздыхает и берёт её в руки, пока Николас садится напротив. Сложив руки на столе, Николас укладывается на них и внимательно слушает рассказ.       Голос Айдена завораживает, когда он говорит спокойно и не торопясь, вдумчиво читая текст. В общих чертах, Николас правильно понял сюжет. Но что-то не даёт ему покоя в том, как именно Айден и его ворон, осколок его души, относятся именно к этой истории. Он почти засыпает под мерный рассказ, расслабляясь и впитывая в себя информацию.       А под конец до него доходит. Но он не подаёт вида, продолжая лежать, и тихо спрашивает:       — Это история твоих родителей?       Айден замолкает. Николас слышит, как он опускает книгу на стол с тихим стуком.       — Да.       Больше он ничего не говорит, а Николас не думает, что может спрашивать. Он продолжает лежать на руках, думая об истории. О потере, отмщении и обретении заново. О воронах. И о том, за что же, всё-таки, прокляли Айдена. Не его родителей, не его братьев, не его народ, а именно его.       Он не замечает, как на стол садится ворон и что-то роняет на его поверхность. Николас поднимает голову на шум и видит, как Айден берёт ещё одну книгу. Тоже тонкую, наверняка с иллюстрациями. Николас ничего не говорит. Просто не знает что сказать. Ворон каркает у руки Айдена, запрыгивает ему на плечо, а Айден открывает следующую книгу и начинает читать её вслух.       Как же его приятно слушать.       Николас укладывается обратно на руки и снова прикрывает глаза, погружаясь в новую историю.