Ночь пятая

      Безликому не обязательно приходить к Николасу — он сам отправится к нему от боли, если продолжит засыпать за столом. Все мышцы рук и спины снова свело, а голова неприятно загудела, стоило Николасу попробовать напрячь мозги. События ночи доходили до него медленно. Крылья, тени, Равенскорты, вороны — всё смешивалось в одну какофонию из мыслей и боли.       Ворон, заметивший, что Николас уже не спит, каркает с одного из шкафов и спускается вниз с характерным хлопком крыльев. От его крика и цокота в висках отдаёт новой вспышкой спазма. Он наклоняется к лицу Николаса и снова каркает.       — Не приставай, — хрипло ворчит Николас, отодвигая птицу от себя. Ворон издаёт странный звук, похожий на возмущенный стрекот, но отходит в сторону. Даже не клюётся в этот раз. Николас нехотя приоткрывает глаза и убеждается — он один. Айден исчез с приходом утра, как и всегда.       Он переводит взгляд на ворона, бережно очищающего перья и очень хочет снова закрыть глаза. Пропасть. Не думать. Не чувствовать боли. Не переживать.       Сегодня наступил пятый день. Сегодня всё либо закончится, либо… Либо что? Всё так и так закончится. Его либо всё-таки заберёт Безликий, опровергнув все слова Айдена, в чём Николас крайне сомневается, либо дальше решение за Николасом. Оставаться тут нет смысла, без жрецов и учёных трактатов он никогда сам не сможет разгадать природу проклятия, чтобы как-то помочь Айдену. Ему так и так придётся уйти из храма на время.       Хочется домой, но в деревне его не ждут, а с остальной семьёй Николас почти не общается. Идти-то некуда. Но помочь Айдену нужно. То ли из чувства долга, раз не получилось с одним делом, так справится с другим, то ли ещё из-за чего-то. Николас особо не задумывается, почему ему хочется помочь. Это же очевидно. Только вот как.       Николас соскребает себя со стола и, растирая остатки сна, плетётся в уборную. Взгляд сам падает на пол, туда, где Айден вырывал себе крылья. Тёмный кровавый след на камне никуда не делся, а значит, ему всё-таки это не приснилось. Возможно, и голова болит потому, что его неплохо так накануне приложили об стену. Николас сглатывает горький привкус на языке и, дождавшись, пока ворон вылетит, закрывает дверь в библиотеку.       Ворон летит за ним, но в саму уборную не заходит. И на том спасибо. Голова отдаёт болью при каждом неосторожном резком движении и попытках подумать о чём-то серьёзнее, чем желание сходить в туалет и выпить отвар. Николас даже не знает, который сейчас час. Предполагает, что ещё и полудня нет, но быть уверенным не может. В этой изоляции он совсем теряется в ощущении времени.       Отвар помогает лишь частично. Николас больше зависает, чем пьёт. Есть совсем не хочется, а вот ворон активно расклёвывает виноградину за виноградиной. Николас нарезает ему половину яблока на дольки, и тот принимается и за них. Отрешённо, Николас думает, что это странно. Почему осколок души такой голодный? Почему он вообще ест и пьёт? Или это была та частичка, отвечающая за прожорливость?       Николас не спрашивает вслух, а птица не отвечает. Он выпивает почти весь чайник с большими перерывами. Где-то между чашками получается впихнуть в себя кусок хлеба и оставшуюся половину яблока. Голова унимается очень медленно, будто нехотя, но у неё нет выбора. Тело постепенно приходит в норму после неудобной позы для сна и через пару часов, по внутренним ощущениям Николаса, он чувствует себя значительно лучше, пусть и вымотано.       Лучше бы его и правда просто забрал Безликий. Теперь же он застрял тут, без понимания, как помочь хотя бы себе.       В какой-то момент ворон отрывается от перебирания перышек и просто замирает. Николас сначала ничего не замечает, а потом слышит звук. Отдалённый стук. Как будто кто-то стоит по ту сторону главных дверей храма.       Николас переглядывается с вороном и поднимается. Ни секунды покоя. То крылья оторванные, то разбитые души наследных принцев, то теперь стук там, где никого кроме него и воронов быть не может. Если у него уже есть седые волосы, он совершенно этому не удивится.       Но когда Николас приходит в главный зал, стук прекращается. Нахмурившись, Николас подходит к двери, но по ту сторону раздаётся только тишина. Так, ладно, он уже многое увидел и узнал за эти дни и ночи, но это точно страннее обычных происшествий в этом храме. Не мог же сюда забрести случайный путник или деревенщина? Лес же охраняет это место, да и вороны Айдена тоже вряд ли бы подпустили кого-то, кто пришёл не для обряда.       Резкий короткий стук в дверь заставляет Николаса вздрогнуть и отойти на шаг назад. Ворон на его плече внезапно оживает, переставая напоминать тяжёлую горячую статуэтку, и, каркнув, спрыгивает на пол. Стук повторяется. Ворон снова каркает и оборачивается на Николаса.       — Я должен открыть? — Николас косится на дверь. Откровенно говоря, его это напрягает куда больше, чем возможное изгнание или проклятие.       Ворон нахохливается, снова каркнув, и Николас вздыхает. Дверь поддаётся сразу же, запуская в храм воздух и солнечный свет, а вместе с ними и целую тучу из чёрных перьев и блестящих клювов. К облегчению Николаса. Всего-то вороны, а не внезапный человек. Вот кому-то себе подобному Николас был бы рад в разы меньше. Он на всякий случай выглядывает на улицу, но полянка пуста. Вся стая залетела внутрь храма.       Но когда Николас оборачивается, бесконечных птиц не видно. Несколько сидит на статуе Безликого, часть под потолком на балках, но их явно меньше, чем только что влетело. Николас опускает взгляд на ворона, всё ещё сидящего у двери, но тот не обращает на него внимания. Он смотрит куда-то за спину Николаса, и Николас оборачивается.       Сначала он ничего не замечает, но чем дольше осматривает зал, тем больше видит изменений. Маленькие статуи, олицетворяющие тени Безликого, потеряли привычный вид силуэта с капюшоном и стали похожи на воронов; на каменном полу стали вычерчиваться руны, будто из воздуха; алтарь перестал выглядеть как обычный чёрный кусок мрамора: по его краям завились стальные лозы, напоминающие розы, с шипами и редкими листьями. Свёрток с крыльями на алтаре остался нетронутым, но Николас своими глазами видит, как лозы оплетают его и втягивают в камень.       Этот вид завораживает. Любая магия всегда завораживает, а эта, — нереальная, нечеловеческая, неправильная в своей сущности, — не даёт просочиться даже мысли о том, чтобы отвести взгляд.       В зале постепенно становится темнее. Николас с большим усилием поднимает взгляд от алтаря на окна и теперь видит воронов. Одни молчаливыми статуями сидят на подоконниках, пока другие зависают над ними, хлопая крыльями. Когда Николас опускает взгляд обратно на алтарь, он еле сдерживает позорный вскрик.       Айден непринуждённо сидит прямо на шипах. По его бледным ногам струйками стекает кровь, быстро собираясь в увеличивающуюся на глазах лужицу. Николас не уверен, что Айден вообще это заметил. Он рассматривает свои руки, обычные, человеческие. Николас бросает короткий взгляд на статую Безликого за его спиной, но его отсутствующее лицо скрыто за крыльями воронов. Наверное, надо что-то сказать. Но что тут скажешь? Николас не уверен, что он вообще должен был сейчас тут оказаться. Вороны, которых Айден, по его словам, больше не контролирует, кажется, сделали всё сами.       — Я его больше не слышу, — негромко говорит Айден, но его голос раздаётся у Николаса настолько близко, будто он забрался к нему в голову и теперь оттуда оглушающе громко нашептывает слова. Николас коротко зажмуривается от этого ощущения, но это повторяется, когда Айден продолжает говорить: — Я вообще не чувствую его присутствия больше.       Николас опирается рукой на стену и тут же отдёргивает её от ледяного холода.       — Что происходит? — голова, только-только переставшая болеть из-за отвара, снова начинает болеть. Быстро и точечно, прямо в затылке, отдавая резью в виски. Николас шумно вдыхает, привлекая к себе внимание ещё сильнее, но глаза обратно открывает.       Айден всё ещё сидит на шипах. Те медленно расползаются у него по ногам, животу, груди. Пока Николас пытался прийти в себя, те добрались до концов крыльев, с едва слышимым шуршанием впиваясь в перья. Крови у алтаря стало только больше.       — Не знаю.       И это худший ответ, который Николас мог услышать. Ожидал, но очень не хотел.       Айден не пытается встать, наоборот, Николасу кажется, что он осознанно даёт шипам протыкать собственное тело. И это странно. Всё это до жути странно. Куда страннее, чем всё, что было раньше.       Николас, игнорируя боль, быстрым шагом приближается к Айдену. Тот продолжает задумчиво рассматривать свои руки, будто бы и не замечая, сколько уже крови из него вытекло. Николас наступает к лужу босой ногой и морщится. Она ещё тёплая. Внутри у него всё передёргивается от этого ощущения горячей липкости.       — Что ты вчера вычитал? — Айден неопределённо пожимает плечами на этот вопрос.       — Ничего нового. Абсолютно ничего нового. Но с твоим появлением даже обычные вещи стали другими, Николас.       Николас чувствует, как внутренности сковывает от этого безучастного тона и сказанных Айденом слов. С ним всё стало по-другому?       — Ну-ка не прирастай к алтарю, это точно не выход, — Николас отвлекается от чужих слов, останавливаясь около шипов. Даже руку ему не протянуть, чтобы вытянуть из этой своеобразной клетки. Николас трогает одну из лоз и та продавливается под пальцами, как обычное растение. Точно. Тогда рука и не нужна.       — Почему? — Айден легко пожимает плечами. От этого движения несколько шипов рассекают ему предплечья, пуская новые кровавые ручейки.       — Потому что ты сам говорил, что не умрёшь. Хочешь оказаться в клетке? Тогда я тебе не помогу, — резко заявляет Николас, сам не веря в собственные слова. Чем он вообще сможет помочь? Но достать Айдена надо и срочно, пока он не истёк кровью. И пока проклятие не вернулось.       Николас достаёт свой кинжал, ловко срезая несколько лоз. Те падают с неприятным хлюпом прямо в кровавую лужу, но Николас уже не обращает на это внимание. Ему нужно добраться до Айдена и вытащить его из этого странного трансового состояния. Лозы падают одна за другой, пока новые цепляются за Айдена с новой силой.       — Ты мне поможешь, если убьёшь меня, — спокойно говорит Айден, пока Николас, задыхаясь от боли и ломоты в плечах, продирается сквозь лозы.       Страшно не успеть.       И страшно от того, что его последний шанс доказать хотя бы себе, что он может помочь хоть кому-то, сам добровольно даёт себя истязать чёрными лозами роз.       — Не буду я тебя убивать, достал! — рявкает на него Николас, от чего голова болит ещё сильнее. Пот заливает лоб и несколько капель падают на лозы. Николас осекается и шипы от очередной срезанной лозы больно впиваются в ногу.       Внезапно несколько воронов слетают с потолка вниз. Айден замирает, его взгляд стекленеет, как в тот раз, когда он общался с вороном в библиотеке. Николас не хочет выяснять о чём там Айден болтает сейчас. Лозы принимаются обвивать его собственные ноги и пускают кровь из распоротой кожи.       Николас чертыхается, пытаясь отпихнуть навязчивые растения, но Айден его останавливает жестом руки.       — Стой.       — Зачем? — резко спрашивает Николас, продолжая срезать лозы кинжалом. — Чтобы нас обоих сейчас похоронили эти тупые растения?       — Ты хочешь помочь мне отсюда выбраться? — Айден вскидывает голову. Его горло уже оплели лозы. Шипы ещё не успели вспороть кожу, но это лишь вопрос времени. Вопрос нескольких секунд. — Николас, если ты хочешь, чтобы мы оба отсюда выбрались, просто остановись.       — Они нас тут просто разорвут, — мрачно замечает Николас, но послушно останавливается.       Ему так и так умирать сегодня. Какая, в общем-то, разница от кого.       Айден ничего ему не отвечает. Его крылья с противным шелестом разрываются под лозами, но Николас слышит этот звук отдалённо. В его собственных ушах набатом стучит его кровь, вытекающая в общую лужу. Где-то сверху кричат вороны. Раздаются хлопки крыльев. Виски начинает стискивать настолько сильно, что Николас зажмуривается, пытаясь перебить одну боль другой.       Не выходит.       Кажется, Николас кричит. Боль растекается огненным жаром по телу, заставляя его потерять ориентацию в пространстве на мгновение. Он падает коленями в кровь. Штаны тут же промокают, но ощущение липкости и влаги его почти не трогают.       Голова.       Голова!       Николас ощущает прикосновение ко лбу, но не видит от кого. А может это он просто прислонился в собственной агонии к холодному камню алтаря. Он чувствует, как лозы разрывают одежду, как кровь стекает по спине. Чувствует, как сердце пытается пробить грудную клетку, а воздух становится тяжелее свинца, пронизанный удушающим запахом крови и характерным ароматом всех растений.       Вороны кричат у него прямо над ухом, а может, уже и вовсе забрались к нему в голову. Вырвали волосы, расклевали кожу и раскроили череп и теперь лакомятся его плотью.       Николас ощущает только больбольболь, бесконечное ощущение тяжести и огня, лижущего его внутренности.       Сквозь карканье он слышит шёпот. Приглушённые слова кажутся знакомыми и неясными одновременно. Николас не может сосредоточиться только на них, но от этого шёпота не больно. Он убаюкивает и пробирается куда-то глубже, в саму голову, отгоняя боль и заглушая другие звуки.       Больше Николас не слышит воронов, не слышит хруста лоз, не слышит звука льющейся крови. Только шёпот. Тихий и мелодичный, как будто кто-то что-то пытается ему сказать или напеть без музыки, одним только голосом. Почему-то от этого голоса внутри рождается ощущение потери и печальной радости. Если бы он мог, он бы заплакал, сам не зная почему. Просто из-за голоса. От его странной близости, которую Николас никогда не ощущал раньше.       Может, это конец? Именно так и ощущается та самая рука Безликого, забирающая души в свой бесконечно спокойный мир?       Николас не может думать. Физически не способен сейчас хотя бы попытаться проанализировать, что с ним происходит. А шёпот только дальше и дальше уводит его разум от реальности.       Дальше от боли.       Дальше от воронов.       Дальше от бесконечных человеческих распрей внутри него.       Но почему тогда не пропадает запах крови? Почему его тело всё ещё горит, покрывшись испариной?       Боль утихает вместе с шёпотом. Николас не понимает когда именно она уходит, но в какой-то момент осознаёт, что больше его собственная голова не пытается его убить. И что он вполне ещё дышит, а кожу холодит мокрый камень. Под коленями всё ещё липкая кровь, а сам он хватается пальцами за что-то тёплое и живое.       Николас слышит песню. Тихую, очень похожую на колыбельную, только слова разобрать не может. Голос раздаётся прямо у него над головой, а дыхание щекочет ему затылок и шею. Кожу на щеках стянуло, видимо, слёзы всё-таки были, но Николас не обращает на это внимание, растворяясь в умиротворяющей песне.       Если это его конец, то он не самый плохой.       Приходит в себя Николас также резко, как после ведра ледяной воды на голову. Тело сводит, дыхание сбито, а в голову даёт кровь от того, как быстро он садится. Правда, ложится он также быстро, ударившись затылком обо что-то и зашипев. Сверху звук повторяется.       — Ауч.       Николас приоткрывает глаза, растирая ушибленную голову, и видит, как Айден, запрокинув свою, трёт подбородок. Встретились. По вине Николаса, но справедливости ради, кто просил Айдена так низко к нему наклоняться?       Стоп.       Айден. Живой. И двигается свободно.       Николас крутит головой по сторонам, пытаясь найти злосчастные лозы, но вместо них видит обычный алтарь. А сам он лежит чуть в стороне. Приподнявшись на локтях, Николас убеждается — весь в крови. Но алтарь и пол чисты. Солнце уже скрылось, как и вороны, теперь лунный свет заливает весь зал. А Айден, сидящий между алтарём и самим Николасом, выглядит как-то странно.       Не сразу, но всё-таки Николас догоняет.       — Твои крылья! И одежда! — он тыкает в сторону Айдена пальцем.       На нём старомодного фасона мундир, застёгнутый на все пуговицы по горло, но совершенно точно такой же, какой Николас видел в книжках и музеях. Волосы выглядят как волосы, лицо больше не отдаёт чем-то сверхъестественным, а за спиной попросту ничего нет несколько секунд. Затем Айден выпрямляет спину и знакомые чёрные крылья снова появляются.       — На месте, — спокойно отзывается Айден, складывая крылья за спиной, а затем они исчезают. Одно мгновение — и нет!       Николас откидывается обратно на пол и судорожно вздыхает. О боже.       — Проклятье не снялось? — Николас не хочет признавать, но ему обидно. Горечь от неудачи собирается на корне языка.       — Снялось, — Айден поднимается с пола и отряхивает штаны. Он подходит к Николасу и протягивает ему руку. — Пошли.       — Куда? — Николас хватается за протянутую ладонь. Совершенно обычную, без когтей и перьев. А вот поднимает его Айден с нечеловеческой лёгкостью. Николас неуклюже подбирается и выпрямляется. Голова немного кружится, но больше не болит.       Он весь перепачкан в крови, на дворе ночь, а Айден тащит его за руку к двери. Николас едва не спотыкается о собственные ноги, и Айден закидывает его руку себе за плечо, помогая опереться. Слишком много сил осталось на том проклятом алтаре. Николас осматривается: никаких воронов, статуи снова выглядят как привычные тени, крови тоже нигде нет. Но Николас кожей ощущает фантомные шипы.       Айден резко открывает дверь и замирает на пороге. Николас чуть не врезается в косяк и тоже останавливается. На полянке никого. Никаких птиц. И никаких людей. Только свежий ночной воздух и уханье совы где-то в глубине леса. Николас отпускает чужое плечо и, чуть покачиваясь, идёт к кустам. Он и не думал, что сумеет так сильно соскучиться по ощущению песка и земли под ногами. Его сапоги находятся там же, где он их и оставил. Грязные и холодные, теперь они ощущаются на ногах совсем непривычно.       За спиной Николас слышит шаги. Подошва чужих ботинок стучит по вытоптанной дорожке. Айден молчит, когда подходит к нему. Николасу тоже особо не хочется разговаривать. Потом он присядет ему на уши и не слезет, пока не узнает ответ на каждый интересующий его вопрос.       Но пока они оба стоят перед молчаливо возвышающимся храмом за их спинами, и каждый думает о своём.       — Я не был среди людей сотни лет, — внезапно нарушает молчание Айден. Николас поворачивается к нему и с удивлением замечает, что Айден опустил глаза, смущаясь.       И внезапно всё, что было за эти дни, кажется Николасу каким-то несущественным. Пустяковым. Он слабо усмехается и хлопает Айдена по плечу, заодно снова опираясь на него.       — Ничего, вспомнишь. Учитель этикета из меня так себе, но чем смогу помогу. Если не дашь меня поднять на вилы, когда придём. Взаимовыгода, слышал о таком?       Айден перехватывает его руку так, чтобы удобнее было тащить, если придётся. Николас не видит всего его лица, но глаза, тёплые и тёмные, как горячий шоколад, по-человечески ему улыбаются.       — Слышал.

Когда лес путь мой свернёт петлёй,

Позволь преклонить колени,

Позволь мне во что-то верить,

И к тебе вернуться,

Бог мой.

Так позволь моим скромным словам Показать, к чему мы оба готовы.