Часть 2. Рудаур. День 5. Эльфы.

Хальбарад остановился у двери трактира, его пальцы замерли на железной скобе. Ночь была холодной, но не настолько, чтобы объяснить дрожь в его руке. Он знал — нет, скорее чувствовал — что за спиной у него сидели не просто бандиты, переметнувшиеся от более жестоких бандитов. В них было что-то... другое. Как узор на клинке Тени — видимый, но не поддающийся прочтению. Капитан следопытов глубоко вдохнул запах сосновых дров и конского пота. Его разум, привыкший раскладывать мир на четкие категории — друг/враг, правда/ложь, человек/нечеловек — впервые за долгие годы столкнулся с чем-то, что не укладывалось ни в одну из них. Он закрыл глаза, вспоминая, как Силенния описала смерть Громуш. Не как воина — как охотницу. Как девушку. Его пальцы непроизвольно сжались — он сам видел таких орков в предгорьях: молодых, с грубыми луками и стрелами, оперёнными перьями диких уток. Никто из его людей не поднял бы на них руку, разве что случайно приняв за разведчика. Даже если бы мог. Хальбарад стоял у коновязи, ощущая холодное железо скобы под пальцами. В его памяти всплывали орки из Рудаура — не воины, не бандиты, а те, кто просто жили. Молодые, с грубыми луками и стрелами, оперёнными утиными перьями. Иногда такие шли в бой, следуя за старшими. Тогда с ними обращались как с воинами. Но насиловать, рубить голову и спрашивать "а что такого?"... Даже те, у кого от рук орков погибли родные, не опускались до такого. "Что такого, она же орк" — фраза крутилась у него в голове. Нет, тот, кто такое говорил, сам становился орком — не по крови, а по испорченности, той самой, что когда-то разливалась из Чёрной бездны Утумно, из ворот Ангбанда. Той, что когда-то распространял по Арде падший Вала. Тот же, что изуродовал разумных, превратив их в орков. Из трактира донёсся смех — неестественно громкий, нервный. Хальбарад вздрогнул. Эти люди внутри... они не были просто бандитами. В их глазах читалось что-то, чего он не мог назвать. Как будто они смотрели на мир сквозь толстое стекло, видя очертания, но не чувствуя сути. Он повернулся к своим людям, стоящим в тени. — Никого не трогать, — прошептал он. — Но если попытаются уйти... Хальбарад увидел знакомую фигуру, соскользнувшую с коня ещё до того, как услышал голос. Эльф двинулся к нему через двор постоялого двора, его шаги бесшумны даже на гравии — не магия, просто тысячелетняя привычка. — Suilad, mellon nín — прозвучало на синдарине, и капитан следопытов невольно улыбнулся. Только Элладан мог сделать обычное приветствие звучащим как старинная поэма. — Владыка прислал тебя лично? — Хальбарад окинул взглядом дюжину воинов, разбивавших лагерь у коновязи. Его улыбка замерла, когда заметил золотистые доспехи среди них. Глорфиндель. Старейший из воинов Ривенделла, чьё имя упоминалось ещё в хрониках Гондолина. Всё настолько серьезно? Элладан слегка наклонил голову, его тёмные волосы, стянутые в походный узел, почти не отличались от цвета плаща. — Отец получил твоё письмо. — Его взгляд скользнул к окнам трактира, где за толстым стеклом маячили силуэты. — Но мы ехали сюда ещё до твоей вести. Элладан поднял руку, прерывая его, и пальцы капитана следопытов невольно сжались на эфесе меча. — Не здесь, — прошептал эльф, его глаза — серые, как дым перед рассветом — скользнули к окнам трактира. — Они слушают. Хальбарад кивнул, ощущая внезапный холод между лопаток. Он знал, что за стенами сидят не просто бандиты — но чтобы Элладан, сын Элронда, почувствовал необходимость понизить голос... Они отошли к дальним коновязям, где тени были гуще, а запах лошадиного пота перебивал любые попытки подслушать. — Девушка внутри... эльфийка, о которой я написал — Хальбарад начал медленно, подбирая слова, — Она не знает, кто она. И не знает синдарин. Элладан замер. Его пальцы, только что поправлявшие прядь волос, застыли в воздухе, будто время вокруг эльфа внезапно сгустилось в янтарь. Даже ветер, игравший листьями вязов, словно притих, ожидая продолжения. — Вы уверены? — спросил Глорфиндель, и в его голосе прозвучало что-то кроме простого вопроса. Капитан следопытов кивнул, вспоминая, как Силенния называла себя "просто человеком" — без тени сомнения, без намёка на ложь. Как она рассказывала о Громуш — не как о враге, не как о безумно искаженном существе, а как о девушке с костяными стрелами. Как её глаза расширялись в непонимании, когда он говорил на синдарине. — Выросла среди людей. Думает, что она одна из них. — Хальбарад провел рукой по подбородку, чувствуя под пальцами шрамы от давнего пореза — подарок орка из Мглистых гор. — Они... не святые. Но рядом с тем, что творил Хродгар... Элладан перехватил его взгляд, и в серых глазах эльфа мелькнуло понимание. — Они знают больше, чем говорят, — продолжал Хальбарад, переводя взгляд с Элладана на Глорфиндела, — но это не ложь. Они просто... не умеют это объяснить. Глорфиндел поднял брови, его золотистые доспехи тихо звякнули при движении. — Как ребёнок, пытающийся описать сон, — заметил он, и Хальбарад кивнул, вспоминая растерянность в глазах Силеннии, когда она говорила о "мелком луте". — Или слепой, объясняющий солнце, — добавил Элладан. Хальбарад объяснил, что дал контрабандистам время найти объяснения до утра. Элладан скрестил руки на груди, его тень удлинилась на земле, сливаясь с тенями от коновязи. — До утра, — повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая трещина, будто ветка, гнущаяся под тяжестью невысказанной мысли. — Ты уверен, что это разумно? — Если бы они хотели бежать, уже попробовали бы это, — ответил Хальбарад, вспоминая, как Падаль бросил кубик, словно ища в нём ответ. Его пальцы машинально сжали скобу двери, оставляя на железе влажные отпечатки. — Они боятся. Но не нас. Глорфиндел поднялся с пня, его золотистые доспехи не издали ни звука. В его движении была та же плавность, что и у старых деревьев в Ривенделле — медленная, но неотвратимая. — До утра, — согласился он, и Хальбарад почувствовал, как воздух вокруг них сгустился, словно перед грозой. — Но если они попытаются уйти... Глорфиндел хмыкнул, его взгляд скользнул к окнам трактира, где за стеклом мелькали тени. — Орки в горах, — начал он, меняя тему так плавно, что только эльф мог это сделать, — ведут себя не как обычно. Хальбарад поднял голову от тлеющих углей костра. — Не как разрозненные банды, — ответил он, и в его голосе прозвучала усталость человека, слишком много видевшего. — Они организованы. Как муравьи, когда разрушаешь их холм. Они ставят дозоры на дорогах, которых раньше не охраняли. Собирают трофеи — не золото, а... — Он запнулся, подбирая слова для абсурда. — Доспехи. Обувь. Даже пустые фляги.Всё, что осталось от людей Хродгара. Хальбарад стиснул зубы, понимая, что сейчас скажет неожиданное, ощущая, как слова застревают у него в горле. — Они напали на молодую орчанку... Громуш. Она охотилась на птиц и зайцев — судя по стрелам в её колчане. — Его пальцы непроизвольно сжались, вспоминая ту самую связку стрел, оперённую утиными перьями, которую Силенния описала с такой странной точностью. Глорфиндель замер. "Охотилась?" переспросил он. — Изнасиловали, — продолжил Хальбарад, слыша, как собственный голос звучит неестественно ровно, — и отрубили голову. Глорфиндель резко вскинул голову. — Изна... Что? И отрубили голову? — Эльф произнёс это так, будто слова обжигали ему язык. — Свидетельница этого сейчас в трактире. — Хальбарад кивнул в сторону постоялого двора, где за мутными стёклами маячили тени. — Эльфийка, воспитанная людьми, Силенния. Она пыталась протестовать, но... её оскорбляли. Высмеивали. Он замолчал, вспоминая, как девушка произнесла фразу "она же орк" с таким отвращением, будто это было самое грязное слово в её лексиконе. Элладан встал с пня, его движение было плавным, но под плащом видно было, как напряглись плечи. "И орки ответили." Это не был вопрос. — Сначала поймали насильников.— Капитан следопытов нахмурился, ловя себя на том, что не чувствует к пойманным орками сочувствия, чувствуя, как пальцы дрожат. — Кастрировали. Потом разгромили весь отряд Хродгара. — Он замолчал, переводя дыхание. — Но странное... Глорфиндель медленно опустил руку на эфес меча, его пальцы не сжимали рукоять, а лишь касались её, будто проверяя температуру металла. То, что орки пытали пленных, увы, не удивило эльфов. Орки были известны такими деяниями. Но именно в данном случае многие, слишком многие, люди тоже не дали бы людям Хродгара легкой смерти. Это не странное. Это обычное в искаженном Морготом мире. Часть всеобщего кошмара. "Странное" должно быть другое. Элладан внезапно замер, его пальцы застыли в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену. — Странное не в орках, — произнёс он медленно, словно слова вытягивали из него клещами. — А в самом отряде Хродгара. Гном среди разбойников — уже удивительная редкость. А эльфийка вовсе невозможна. Эльфийка, не знающая синдарина невозможна тем более. Глорфиндель резко повернулся, его плащ взметнулся, обнажив на мгновение рукоять меча. — Оружие, — бросил он. Хальбарад кивнул, его пальцы непроизвольно сжали скобу двери до побеления костяшек. — У самого Хродгара чешуйчатый панцирь гондорской работы, под заказ. Не трофей — заказ. — Он провёл рукой по груди, показывая место, где должна быть фамильная гравировка. — У всех шлемы — гномья работа, но разных кланов. Без единого стиля, словно собирали по одному у каждого кузнеца от Эребора до Синих гор. Элладан медленно выдохнул, его глаза сузились до серебристых щелей. — Гондорские и гномьи кольчуги... — продолжил Хальбарад, — почти у всех. Кроме части стрелков. И лекарей. — Он замолчал, наблюдая, как Глорфиндель проводит пальцем по воздуху, будто ощупывая невидимый доспех. — Мечи... Бронебойные стрелы в колчанах. Рохан. Луки — как наши, дунаданские, так и роханские. У одного был эльфийский лук из сумеречья. — Его голос стал тише, почти шёпотом. — Всё — качественное, до последней пряжки на ремнях. Со всего Средиземья. Элладан резко вскинул голову, его пальцы сжали край плаща. — Это не просто бандиты, — пробормотал он, и в его голосе звучало что-то кроме тревоги — почти отвращение. Глорфиндель медленно поднял брови. — Сколько их было? — Девятнадцать, считая самого Хродгара и не считая свидетельницу. — Хальбарад выдохнул. — И все в таком снаряжении, будто каждый — сын князя из какого-нибудь небольшого людского княжества. Глорфиндель замер, его золотистые доспехи отражали свет костра, будто он сам стал частью пламени. — Именно людского? — эльф провёл пальцем по гравировке на клинке своего кинжала, где эльфийские узоры переплетались с рунами гномов. — Гномья и гондорская работа? А Гундабад? — Нет. "Рыбьей чешуи" из Гундабада на них не было. — Дунадан провёл рукой по щеке, ощущая под пальцами шершавый шрам. — Возможно, несколько ножей. Возможно, несколько наконечников для стрел. В основе — именно то, что доступно людям. Не эльфийское и не орочье. Элладан провёл рукой по лицу. Его глаза, обычно спокойные, теперь отражали тревогу. "Это невозможно. Даже нуменорцы в дни расцвета не..." Глорфиндель резко поднял руку, прерывая его. Старый воин шагнул к костру, его золотистые доспехи отражали пламя странными бликами. "Ты осмотрел тела?" — Восемь тел не осмотрел, — ответил Хальбарад, его голос звучал странно глухо в ночной тишине. — Их уже осмотрели и обобрали орки. Шесть видел своими глазами — тех, что напали на наш патруль у ручья. Люди. Остальные...— Он замолчал, переводя взгляд на темные очертания гор вдали. — Остальные бежали из Рудаура как крысы с тонущего корабля. Глорфиндель медленно провёл пальцами по золотистой чеканке своего нагрудника. В свете костра его лицо казалось вырезанным из древнего дуба — морщины не старили его, а лишь подчёркивали возраст, словно годовые кольца. "Шесть человек," повторил он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. "Все — в доспехах гондорской работы?" — Из этих шести, — Хальбарад провёл рукой по бороде, словно счищая с неё невидимую пыль, — двое носили куртки такие же, как у моих бойцов — дунаданской выделки, со швами под мышками. Один — в ламеллярном панцире работы гномов Синих Гор, с их клеймом на застёжке. — Он замолчал, вспоминая крохотную руну, выбитую на медной пластине. — Двое — в гондорских кольчугах, но...— Его пальцы сомкнулись в воздухе, изображая несоответствие. — Одна — старая, сделана в Пеларгире, мастер Сулион уже умер лет пятьдесят назад, с ремонтом на правом плече. Вторая — новая. — А шестой? — Глорфиндель наклонился вперёд, его плащ скользнул по траве без звука. — Кольчуга из Эребора. — Хальбарад выдохнул, видя перед глазами тот самый доспех — стальные кольца, сплетённые с мастерством, недоступным людям. — Но... — Он резко сжал кулак. — Подбита шкурой горных козлов — такое носят только в Дунланде. И капюшон пришит позже, другими нитками. Глорфиндель замолчал, его пальцы замерли над пламенем костра, словно вытягивая из огня воспоминания. Тени танцевали на его лице, подчеркивая древние морщины, похожие на трещины в камне. — Это не Эребор, — наконец произнёс он, и его голос звучал так, будто доносился сквозь толщу веков. — Это работа гномов Торина Дубощита и его клана. — Дубощит? — переспросил Элладан. — Да. Он жил одно время в Дунланде, прежде чем перебраться в Синие Горы. — Глорфиндель медленно провёл пальцами по воздуху, словно очерчивая невидимую карту. — Но этой кольчуге… тогда лет двести. Хальбарад кивнул: —Тогда, наверняка, она была у местных вождей сокровищем, которое передают по наследству, от отца к сыну. Такое не продают. Такое можно только снять с трупа. — Его пальцы непроизвольно сжались, будто ощущая в воздухе вес того самого доспеха. — И вот он теперь мы её сняли с разбойника из банды Хродгара. Элладан резко вдохнул, его глаза расширились — внезапное озарение било по нему, как молния. "Ты думаешь... они нападали на наследников?" Его голос дрогнул на последнем слове, будто язык отказался произносить такое вслух. Глорфиндель медленно провел рукой по эфесу меча, его пальцы скользили по древним рунам, выгравированным там столетия назад. — Сколько потеряли орки за этих восьмерых? — спросил он, и его голос звучал странно глухо, будто слова пробивались сквозь вату. Хальбарад выдохнул, вспоминая доклады следопытов — разорванные бандажи, следы крови на камнях, но ни одного трупа. — Ни одного убитого. Пять или шесть ранены, несмертельно. Тишина стала гуще, как туман перед рассветом. Даже лошади замерли, уши навострённые, будто уловили запах крови на ветру. Где-то вдалеке прокричала сова, и звук разнёсся по лесу, как трещина по тонкому льду. Глорфиндейл медленно повернулся к Элладану. Его глаза, обычно светлые, как утренний иней, теперь потемнели, будто отражая невидимую тень. — Ты понимаешь, что это значит? Элладан провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него внезапное озарение. Его голос прозвучал неестественно тихо, почти шёпотом: — Они не умеют воевать. Совсем. Как... — Он замолчал, подбирая слова, которые звучали бы не так нелепо. — Как если бы толпа деревенских парней нацепила на себя самое дорогое, что смогла найти, и пошла бить профессиональных солдат. Глорфиндель медленно повернул голову, его золотистые волосы скользили по доспехам без единого звука. — Не просто "не умеют", — прошептал он. — Они не понимают самой сути боя. Тень от костра дрожала на каменной стене конюшни, когда Элладан повернулся к Хальбараду. Его глаза, теперь казались чёрными от расширенных зраков. — Капитан. Ты говорил, орки собирали их доспехи. Все? Хальбарад медленно кивнул, его пальцы нервно постукивали по рукояти меча. — Да. Убитых орки раздели догола — доспехи, одежду, оружие, всё снаряжение. — Он замолчал, переводя взгляд на тёмный силуэт конюшни, где мерцал слабый свет фонаря. — Кроме одного. — Судя по следам, рванулся вперёд в безумной храбрости, поучил стрелу или дротик в бедро и был запорот копьями с безопасного расстояния. — Его губы искривились в подобии улыбки, лишённой всякой радости. — Кольчугу, шлем, пояс и сапоги с него сняли. Но штаны и рубашку оставили. Элладан замер, его пальцы застыли в воздухе, будто нащупывая невидимую нить. "Почему?" — Непонятно. — Хальбарад развёл руками, и в его движении читалось раздражение человека, столкнувшегося с неразрешимой загадкой. —Но это не всё. Первых двух — насильников — они брали живьём. А в сражении...— Он резко оборвал себя, переводя взгляд на тёмный лес за их спинами. — В сражении пленных не было. Глорфиндейл задумчиво провёл пальцами по золотистому орнаменту на наруче. — Не так много войн между людьми и орками, — произнёс он на синдарине, — про которые я мог бы сказать: а вот сейчас, я считаю, что правы не те, кто обычно — Его голос, обычно звонкий, теперь звучал глухо, словно доносясь из глубины веков. Хальбарад кивнул. То же самое он сказал час назад, но сформулировал тогда иначе: — Тот, кто насилует и срубает голову, а потом говорит 'да что такого-то, она же орк' — сам орк, не по крови, а по морготовой порче. Элладан медленно закрыл глаза. Его пальцы сжали плащ так, что костяшки побелели, но голос оставался спокойным, как поверхность озера перед штормом. — Они ещё и оправдывались? — Не то чтобы. — Хальбарад вспомнил Силеннию в трактире, как она повторяла слова Брана с таким отвращением, будто выплёвывала яд. — Свидетели говорят, они смеялись. Называли её "мелким лутом". Глорфиндель резко повернулся, его золотистые доспехи звякнули, словно раздражённый колокол. «"Мелкий лут"?» Он произнёс это так, будто слова обжигали ему язык. — Силенния объяснила.— Хальбарад сжал кулаки до хруста в суставах, ощущая, как гнев поднимается по спине горячей волной. — Для них убитая девушка — как... сорванный гриб. Или пойманная рыба. Вещь. Ресурс. Глорфиндель замер. Ветер внезапно стих, будто сама природа затаила дыхание перед его осознанием. Его пальцы, лишь мгновение назад дрожащие от подавляемого гнева, теперь окаменели. Он знал этот вкус на языке — не металл крови, не пепел сожжённых деревень, а нечто куда древнее. То, что он не чувствовал со времён Падения Гондолина. — Они так сказали? — Его голос упал ниже шёпота, став чем-то между звуком и тенью. Элладан резко повернулся к нему. Он не произнёс ни слова, но его взгляд — острый, как клинок в умелых руках — вонзился в Глорфинделя. Старый воин медленно поднял ладонь. Его золотистые доспехи, обычно сверкающие даже в тусклом свете, теперь казались тусклыми, будто покрытыми пеплом забытых эпох. "Они назвали её... ресурсом?" Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, пробуждая эхо древних залов Ангбанда. — Ты помнишь Ангбанд? — спросил он, и в этом вопросе звучало нечто большее, чем просто воспоминание. Элладан ответил не сразу. Его пальцы сжали плащ так, что ткань затрещала по швам. — Я родился позже, — наконец выдавил он, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он поднимал камень древней гробницы. Хальбарад почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опустилось у него в животе. Он вдруг осознал, что стоит перед чем-то, что превосходит его понимание — как ребёнок, впервые увидевший море. — А я помню. — Глорфиндель провёл ладонью по лицу, — Помню голоса тех, кто служил ему не из страха, а... по природе. Он резко поднял голову, и его глаза — всегда светлые — теперь казались чёрными, будто зрачки поглотили радужку целиком. Тишина стала физически ощутимой, как влажный туман перед грозой. Даже лошади замерли, уши прижаты, будто уловили запах чего-то древнего и страшного. — Не орки. Не люди. Не эльфы.— каждое слово Глорфинделя резало слух, как скрип ножа по камню. — Духи, что следовали за ним не потому, что он совратил их, а потому что узнали в нём родное. Хальбарад почувствовал, как холод пробежал по его спине, будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль каждого позвонка. Он видел, как Элладан, обычно невозмутимый как горное озеро, сделал шаг назад. Глаза эльфа расширились, отражая пламя костра странным золотистым светом, словно в них вспыхнуло что-то из глубины веков. Глорфиндель протянул руки к костру, будто греясь, но пальцы сжимали не пламя, а пустоту, словно пытаясь ухватить нечто, что скользило между мирами. — Они не просто убивают, — прошептал он, и его голос звучал так, будто доносился из-под земли. — Они собирают. Элладан медленно опустился рядом с ним, его серебристый плащ растекся по траве, как жидкий металл. «Ты думаешь, они... копируют?» — Нет. — Глорфиндель резко поднял голову, и его глаза — всегда светлые, как зимнее утро, — теперь казались черными, как беззвездная ночь. «Они примеряют». Он произнес это слово с отвращением, будто выплевывая кость. — Как дети надевают шкуры зверей в игре. Только эти шкуры... сняты с живых Элладан замер. Его серебристые доспехи, обычно сверкающие даже в лунном свете, вдруг потускнели, будто покрылись инеем древнего ужаса. «Ты говоришь о... духах?» Он не назвал их по имени — ни майар, ни улваири, ни тех древних названий, что сохранились лишь в архивах Лориэна. Но воздух между ними сгустился, как перед грозой. Хальбарад почувствовал, как его ладонь сама собой легла на рукоять меча. Он не понимал и половины из сказанного, но голос Глорфинделя — существа, пережившего три эпохи — была красноречивее любых слов. Капитан следопытов вдруг ощутил себя мальчишкой, слушающим страшные сказки няньки... только теперь он понял, что все эти сказки были правдой. — Не духи. Не совсем — Глорфиндейл повернулся к трактиру — Тени. Отражения. То, что осталось, когда их истинные формы сгорели в пламени Войны Гнева— Он повернулся к ним, — Они не могут творить. Только... собирать. Копировать. Подражать. Элладан почувствовал, как его пальцы сами собой сжали рукоять меча. Он вдруг осознал, что стоит перед чем-то, против чего его клинок, выкованный в кузнях Имладриса, может оказаться бессилен. — Девятнадцать, — повторил он шёпотом, и цифра звенела в воздухе, как колокольный звон над братской могилой. Голос его звучал чужим — не тем мягким тембром, каким он читал стихи у камина в Ривенделле, а каким-то древним, выкопанным из-под пластов забытых эпох. Глорфиндель медленно повернул ладонь к костру, и свет пламени заиграл на золотистых наручах. — Они не просто учатся, — прошептал он, и его слова падали в тишину, как камни в бездонный колодец. — Они растут. — Орки остановили их сейчас, — сказал капитан. Глорфиндейл медленно кивнул. — Для них нет разницы между орком, человеком или даже эльфом, — произнёс он, и каждый звук падал, как камень в бездонный колодец. Его пальцы скользнули по рукояти меча, но не для угрозы — скорее, как слепой ощупывает знакомую стену в чужом доме. — Они пробовали собирать с орков — не получилось. Пробовали с дунаданов — снова провал. Убежали. Элладан резко поднял голову. — Ты говоришь, будто они... набирают силу? — Не совсем. — Глорфиндель провёл ладонью по лицу, и в свете костра стало видно, как его пальцы дрожат — не от страха, а от древней, первобытной ярости. — Они ищут форму. Подходящую оболочку. Как ребёнок перебирает кукольные наряды, только... Он резко оборвал себя, его губы искривились в гримасе отвращения. — Только эти куклы ещё дышат, когда с них снимают кожу. Хальбарад почувствовал, как мурашки побежали по его спине. Глорфиндейл поднялся с колена, его золотистые доспехи звякнули глухо, как погребальный звон. Пламя костра отражалось в его глазах, превращая их в две узкие щели холодного огня. — Мы пойдём к контрабандистам втроём, — сказал он, и каждое слово звучало как приговор. *** Тень, Силенния и Бритва разом выдохнули, когда вслед за Хальбарадом в трактир зашли ещё двое. Нет, не люди — их походка была слишком лёгкой, почти бесшумной, словно они не касались пола, а лишь делали вид. Первый — высокий, с темными волосами, заплетёнными в воинские косы, — нёс на плече плащ цвета лунного света. Второй... Силенния непроизвольно вжалась в стену. Его золотистые доспехи не сверкали — они горели. Даже в тусклом свете трактирных свечей они излучали собственное сияние, будто выкованные не из металла, а из самого солнечного света. — Элладан, — представился первый, кивнув Тени. Его голос звучал мягко, но в нём слышался стальной оттенок, как у меча, ещё не вынутого из ножен. Золотой воин не назвал себя. Он лишь остановился у стола, и Силеннии вдруг показалось, что воздух вокруг него стал гуще, тяжелее, будто время текло здесь медленнее. Его глаза — светлые, как утреннее небо, — изучали их с невозмутимостью тысячелетнего дуба, наблюдающего за муравьями. — Глорфиндель, — шепнул Бритва, и его голос дрогнул так, что даже Падаль, обычно невозмутимый, резко повернулся к нему. Хальбарад застыл на пороге трактира, его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча. Вопросов было слишком много — как сорвавшийся с цепи водопад после горного ливня. Но какой задать первым? О доспехах? Об убийстве Громуш? О странном поведении орков? Его взгляд скользнул по лицам собравшихся: Тень, сжавшая кулаки так, что побелели костяшки; Бритва, чьи глаза бегали, как мышь в ловушке; Силенния, прижавшаяся к стене, словно готовая испариться в тенях. — Почему вы назвали её... ресурсом? — вырвалось у него наконец, и слова прозвучали хрипло, будто он пробежал десять миль без остановки. Силенния открыла рот, но слова застряли в горле комком горячего стыда. Она видела, как Глорфиндель медленно повернул к ней голову — не как живое существо, а как статуя, ожившая на мгновение. Тень резко вдохнула, её пальцы впились в деревянный стол так, что остались царапины. Силенния закрыла глаза, её губы беззвучно шевелились, словно она повторяла про себя заклинание. Бритва заёрзал на месте, его доспехи звякнули, нарушив тяжёлое молчание. — Мы... — её голос треснул, как тонкий лёд под копытами. Она внезапно осознала, что все эти месяцы в гильдии говорила на языке, который теперь казался чужим. «Фарм», «лут», «респа» — слова, которые раньше скользили по сознанию, как по экрану, теперь вонзались в горло осколками. — Это... игровой термин, — прошептала наконец Силенния, не поднимая глаз. Её голос дрожал, будто тонкий лёд под ногами. — Лут — это... вещи, которые падают с мобов. Мобов... — Она замолчала, её пальцы сжали край плаща в бессильной ярости. Глорфиндель медленно шагнул вперёд. Его золотистые доспехи не звякнули — они лишь мягко замерцали, будто само солнце решило войти в эту прокопчённую конуру. — Вы собирали... вещи... с убитых? — Его голос звучал спокойно, но в нём слышался гул далёкого грома. Силенния задрожала. Она вдруг поняла, что её тело — её настоящее тело, не аватар, а плоть и кровь — выдаёт её с головой. Каждый мускул, каждая клетка кричали о правде, которую она так старательно скрывала. Она почувствовала, как её колени подкашиваются, и в тот же миг Бритва резко встал между ней и эльфами, его доспехи звякнули, как предупреждение. — Они не знали, — прошипел он, его голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Они не понимали, что... — Что вы убивали живых? — Элладан перебил его, и его серебристый плащ внезапно застыл, будто воздух вокруг него окаменел. — Или что вы сами — живые? Тень резко поднялась, её пальцы сжимали рукоять меча так, что костяшки побелели. Она видела, как Элладан слегка наклонил голову — движение почти незаметное, но смертельно точное, как прицел лучника перед выстрелом. — Мы не хотели... — начала она, и слова повисли в воздухе, пустые и беспомощные, как прорванная сеть. — Мы не просили попасть сюда! — Горло её пересохло. Ложь? Правда? Она сама уже не помнила, где кончается одно и начинается другое. Первые убийства NPC казались тогда просто пикселями на экране — без запаха, без тепла, без этого ужасного хлюпающего звука, когда клинок входит в плоть. Глорфиндейл медленно наклонил голову, его золотые волны света мягко окутали дрожащую Силеннию. — Если бы живой отдал бы вещи добровольно... — он произнёс это медленно, растягивая слова, будто давая ей время осознать их вес, — ...его бы оставили в живых, раз с него нечего брать, или убили бы всё равно? Тишина. Даже дыхание Бритвы замерло где-то на полпути к лёгким. Силенния сжала кулаки, её ногти впились в ладони. Она знала ответ. И знала, что эти почувствуют ложь, лучше чем Хальбарад вчера почувствовал недосказанность. — Очки опыта, — выдохнула она. Тень застыла, будто её кинжалы вдруг стали свинцовыми. Глорфиндейл замер на мгновение, его свет словно заколебался, как пламя перед порывом ветра. —Очки... опыта? — Он произнёс это так, словно пробовал на вкус незнакомое слово, и оно оказалось горьким. — Зачем они нужны?— Его взгляд скользнул по дрожащим рукам Силеннии, по белому узору шрамов на запястьях Тени, по напряжённой спине Бритвы. Силенния проглотила комок в горле. — О-от них... становишься сильнее. — Её голос дрожал, как тростинка под ледяным ветром. Она не решалась поднять глаза, зная, что увидит там не гнев, а что-то куда более страшное — холодное, чистое понимание. — Не только... не только от убийств, — торопливо добавила она, словно это могло что-то изменить. — Ещё квесты, задания... Глорфиндейл переспрашивал, медленно артикулируя каждое слово, словно пробуя его на вкус: — Задания? Тень почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Его голос звучал так, будто он уже знал ответ, но хотел услышать его вслух, чтобы убедиться в чём-то ужасном. — Да, задания, — внезапно в разговор вступил Падаль, перекатывая между пальцами потёртую монету. Его голос был хриплым, но спокойным, как будто он говорил о погоде. — Их дают многие. Например, доставить табак из Бри в Эребор. Опасный маршрут, но хорошая награда. Он замолчал на секунду, его тёмные глаза скользнули к Хальбараду. — Или вот, Хальбарад. Он давал задания. «Очистить орочье логово». Хальбарад замер. Глорфиндель повернулся к нему, и в этот момент капитан дунаданцев почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Не буквально — его ноги стояли твёрдо на грубых досках пола трактира. Но внутри что-то рухнуло, как старый мост под тяжестью внезапного наводнения. Он действительно давал такие задания. "Очистить орочье логово". Сколько раз? Пять? Десять? Он даже не помнил. В его памяти всплывали лица — смутные, странные, будто нарисованные плохим художником. Они приходили, брали задание, уходили. Потом возвращались за наградой. И он... он даже не спрашивал, как они это сделали. Глорфиндель не говорил ни слова. Он просто смотрел. И этого было достаточно. — Я... — голос Хальбарада звучал хрипло, как будто он только что пробежал десять миль в полном доспехе. — Я не посылал своих людей. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Почему? Да, когда какая-то из орочьих банд нападала на деревни, он мстил. Но он не мог понять себя, почему он не послыл своих людей, а нанимал каких-то незнакомцев. Почему он нанимал незнакомцев? Логика была проста — меньше потерь среди своих. Но сейчас эта логика казалась ему чудовищной, как оправдание палача. Глорфиндель смотрел на Хальбарада, и золотой свет его глаз мягко проникал в сознание капитана, как тёплые лучи сквозь зимний лес. Хальбарад ответил, открываясь другу. Между ними вспыхнула тихая нить осанве — древнего эльфийского общения душ, где слова были излишни. В этот момент Хальбарад увидел себя глазами Глорфинделя. И ужаснулся. Он стоял перед зеркалом собственной памяти, но вместо чёткого отражения видел лишь смутные силуэты — будто кто-то стирал карандашные наброски ластиком времени. Те задания, что он раздавал... он не помнил лиц тех, кто их брал. Не помнил, как они выглядели. Лишь смутное ощущение, что "так было надо". Как будто не он отдавал приказы, а кто-то... водил его рукой. Глорфиндель ощутил это смятение, этот разрыв в логике Хальбарада, как трещину в древнем дубе. Он видел, как капитан искренне верил, что действовал по своей воле — но при этом не мог вспомнить детали, будто смотрел на свою жизнь сквозь запотевшее стекло. — Ты не виноват, — мысленно прошептал Глорфиндель, и в его "голосе" не было осуждения, лишь печальное понимание. — Они вплелись в твои мысли, как плющ в стену. Ты думал, что это твои решения. Глорфиндель посмотрел на Тень, вспоминая её испуганное "Мы не просили попасть сюда!". Её кинжалы всё ещё дрожали в руках, но уже не угрожали — просто не находили места, куда их убрать. Не страх воина перед смертью, а растерянность существа, внезапно осознавшего, что правила игры изменились без его ведома. Он решил не давить. — Вы не просили, — согласился он, и в его голосе вдруг прозвучала... жалость? Не та снисходительная жалость, которую испытывают к слабым, а тяжёлое понимание. — Но теперь вы здесь. И ваши действия имеют последствия. Он сознательно не договорил последнее: "Как и наши". Элладан понял это по тому, как пальцы Глорфинделя слегка сжали эфес меча — старый воин тоже когда-то ошибался, доверившись ложным союзникам. — Не просили попасть... сюда. —Глорфиндель повторил эти слова про себя, ощущая их странный вес. Они звучали не как оправдание, а как испуганное признание. Его золотые глаза сузились — значит, они действительно извне. Не тени старых слуг Моргота, пытающиеся набрать силу в этом веке, а новые, проникшие через шель из-за Врат Ночи. В трактире повисло молчание, нарушаемое только треском дров в очаге. Тень всё ещё сжимала кинжалы, но её плечи опустились — напряжение сменилось измождением. Силенния сидела, уставившись в свои ладони, где от ногтей остались красные полумесяцы. Элладан первым нарушил тишину, его голос прозвучал так тихо, что слова казались осторожными шагами по тонкому льду. — Когда вы... попали сюда — его пальцы слегка сжали край плаща, — были ли вы духами, ищущими тела? Или ваши формы уже существовали в Арде? Глубина вопроса заставила Силеннию вздрогнуть. Она вдруг осознала, что эльфы видят мир иначе — не как игроки, а как существа, для которых тела и души существуют. Для игроков и то и другое - код, один для графики, другой нет. Для эльфов - нет. — Мы... — её голос дрожал, когда она подняла руку, разглядывая тонкие пальцы с мозолями от лука, — никогда не были духами. Просто... открывали глаза в новых телах. Сразу с этими руками... — Она коснулась своего лица, словно проверяя его реальность. — Извне? — мысленно передал Элладан Глорфинделю, и их взгляды скрестились в воздухе, вспыхнув на миг золотисто-серебряным светом. Его пальцы непроизвольно сжали плащ — не для защиты, а чтобы унять дрожь, внезапно пробежавшую по телу. Глорфиндель не ответил сразу. Его глаза, обычно светлые как утреннее небо, потемнели до цвета грозовой тучи. Он медленно опустил руку, и в свете костра стало видно, как дрожат его пальцы — не от страха, а от древней, первобытной ярости. — Не тени слуг Моргота, — произнёс он наконец, и голос звучал странно — будто доносился из глубины веков. — Тени помнят. И у них нет тел, они могут только украсть. — А Музыку слышали? — Элладан выдохнул вопрос так, словно боялся ответа. Его пальцы дрогнули, темные пряди волос застыли в воздухе, будто время замедлилось. Силенния моргнула. Музыка? Она машинально вспомнила фоновые мелодии игры — эпичные оркестровки для битв, нежные арфовые переливы в Ривенделле. Но что-то в лице эльфа подсказывало, что он говорит не об этом. Его глаза, обычно холодные, как лезвие, сейчас напоминали растопленный металл — горячий и податливый. — Какую... музыку? — прошептала она, чувствуя, как Тень за её спиной замерла, будто услышала шаги хищника. Падаль резко поднял голову. Его пальцы, до этого нервно перебиравшие пряжку на поясе, замерли. Он не дыша вслушался в вопрос эльфа, и вдруг — как молния в ясном небе — в его памяти всплыли строки из Сильмариллиона, прочитанные когда-то в первые дни после релиза игры. "Блин", — мысленно выругался он. "Музыка айнур... Они спрашивают, застали ли мы момент сотворения мира..." Не майар ли мы. Его горло внезапно пересохло, будто он три дня шёл по пустыне. — Нет, — хрипло ответил Падаль, и слово вырвалось само собой, прежде чем он успел подумать. — Мы... не слышали. Тень взглянула на него с немым вопросом, но он лишь покачал головой, не в силах объяснить. Как объяснить то, чего сам не понимаешь? Что они — не духи, не майар, не дети Эру Илуватара... а что тогда? Призраки без родины? Глорфиндель застыл, как статуя из золота и стали. Только его глаза — теперь тёмные, как ночь за пределами Врат Ночи — выдавали бурю внутри. "Не майар...", — пронеслось в его сознании. Но и не дети Арды... Что-то новое. Что-то чуждое. Порождения диссонанса в музыке? Такое говорили про Унголиант... но про неё никто ничего не мог сказать достоверно. Элладан сделал шаг вперёд. Его серебристый плащ застыл, будто превратившись в металл. — Вы не просто чужаки, — произнёс он, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Вы не принадлежите Арде. Вообще. Глорфиндель закрыл глаза, и перед ним всплыли строки из древних свитков — не те, что хранились в Ривенделле, а те, что он помнил с детства, ещё до падения Гондолина. "За Стеной Ночи", — прошептал он, и его пальцы дрогнули, будто ощупывая невидимый край мира. Элладан замер, его брови сошлись в одной точке — он тоже знал эти предания, но никогда не видел, чтобы Глорфиндель цитировал их вслух. — Духи вне Музыки, — продолжил Глорфиндель, его голос звучал глухо, будто доносился из-под земли. — Те, кто отказался войти в Арду при её сотворении. — Мелькор брал слуг оттуда. Но кто сказал, что он тогда взял всех? — и, незаконченным предположением повисло в воздухе "и не может взять новых". Элладан резко вдохнул. Его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча, но не для атаки — чтобы удержать равновесие перед этим новым, чудовищным предположением. — Ты думаешь, они... — начал он, но голос сорвался на полуслове. — Не майар, — перебил Глорфиндель. Его золотистые доспехи вдруг потускнели, приняв цвет старой меди. — Майар помнят Музыку. Эти... не знают её. Хальбарад почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он стоял на краю пропасти понимания, чувствуя, что следующий шаг унесёт его в бездну, из которой нет возврата. — Вы говорите, будто они... не из этого мира вообще? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. Элладан провёл пальцами по резному узору на рукояти меча, мысленно складывая цифры. "Девятнадцать в группе Хродгара," — пробормотал он, и каждое слово падало как камень в тихий пруд его сознания. Его глаза сузились. "Эти четверо контрабандистов, их главарь где-то шляется... Йорик лысый..." — Минимум двадцать четыре, — заключил Элладан вслух, и его голос звучал так, будто он произносил приговор. Он повернулся к Глорфинделю, и между ними пробежала молния безмолвного диалога. — В Северном Рудауре. Почти ненаселённой местности." Хальбарад резко поднял голову. Он вдруг понял, что эльфы не просто складывали числа — они измеряли масштаб катастрофы. Рудаур — край руин, земля, так и не оправившаяся от Агмарских войн, граничащая с орочьими кланами. Место, где даже следопыты появлялись редко. И здесь — двадцать четыре чужака. Минимум. — Двадцать четыре... — прошептал капитан, и цифра осела в его горле как ком грязи. Он вспомнил карту, висевшую в штабе следопытов: почти пустой север, несколько точек — бывшие крепости, давно разрушенные. Пара поселков у тракта, включая этот. Ничего. Пустошь. Идеальное место, чтобы незаметно появиться в мире. Глорфиндель медленно поднял руку. Его пальцы, обычно изящные и уверенные, дрожали, будто ощупывая невидимые границы мира. — Они не просто появились в Рудауре, — произнёс он, и голос его звучал так, словно доносился сквозь толщу веков. — Они выбрали его. Как выбирают гнилой зуб, чтобы вонзиться в плоть. — Я не выбирала Рудаур, — резко ответила Тень. Её голос, обычно такой холодный, сейчас звучал как ржавый нож, застрявший в дереве. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки. "Я появилась на юге. Только потом... присоединилась к отряду Йорика." Глорфиндель медленно повернул к ней голову. Его золотистые доспехи не звякнули — они лишь чуть потускнели, будто реагируя на её слова. "Гондор?" — спросил он мягко, но в этом одном слове было столько знания, что Тень невольно отпрянула. — Да. Но не из Белого Древа, — прошипела она, её пальцы впились в обломок стола. — Не из тех, кто ведёт родословную от Нуменора. Я... — Она замолчала, будто слова застряли в горле. Силенния вдруг поняла — Тень никогда не говорила о своём прошлом. Никогда. Как будто его не существовало до этого момента, до этих синих глаз, смотрящих сквозь неё. Элладан наклонился вперёд. Его темные волосы упали на плечи, как водопад, застывший в движении. — Ты появилась в Гондоре? — уточнил он, и в его голосе не было осуждения — только странная, почти болезненная жажда понять. Тень впервые открыла глаза в узком переулке между гниющими рыбачьими лодками. Кожа на её висках слипалась от рыбьей слизи, а первые вдохи принесли едкую смесь морской соли, прогорклого масла и человеческого пота — запах портового дна, которого не было в рекламных роликах про "белоснежный Пеларгир". Этот Пеларгир был другим: тёмные переулки, где даже солнце казалось грязным, крики пьяных моряков, женский смех и воровские свистки из-за угла. Ни монет, ни оружия. Только грубый холщовый мешок вместо рубахи и деревянные башмаки, натирающие лодыжки. Возможно, разработчики хотели, чтобы она стала гондорским моряком... но игра поправила: вероятнее, шлюхой в портовой таверне, пока молода и чистильщицей рыбы в старости. Она предпочла стать ассасином. Тень сжала кулаки. С первых уровней у неё сохранился навык танцев. И она помнила эти голоса — смеющиеся, настойчивые, убеждённые в своей правоте. "Да ладно, не дрейфь, всё равно респнешься", — говорили они, пока их пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки. Тогда она поняла: даже здесь, где смерть была временной, боль оставалась реальной. Первый раз она ударила ножом в горло не из-за принципов — просто потому, что клиент слишком сильно сжал её шею, и она не могла дышать. Его лицо, обезображенное удивлением, всплывало перед глазами до сих пор — как будто он не мог поверить, что код игры позволяет ему убивать, но не защищает от ответного удара. Глорфиндель слегка наклонил голову, его золотистые ресницы отбрасывали тонкие тени на скулы. — Ты убила их? — спросил он без осуждения, будто спрашивал о погоде. Тень резко выдохнула через нос. — Нет. Я была слабой. Я просто убежала, пока он зажимал горло и искал лекаря. Бритва пришёл в себя от резкого запаха гнилой моркови. Его щёку давил мешок с прогорклым содержимым, а под ногами хлюпала лужа — то ли от дождя, то ли от испорченных овощей. Он провёл ладонью по лицу, ощущая щетину и странную мягкость кожи — не ту, что была в реальности. "Чёрт побери," — прошипел он, поднимаясь на ноги. Бри. Складской квартал. В ушах ещё стоял гул системы, сообщавшей о стартовом наборе: деревянная ложка, холщовый мешок и три медяка. Основной путь — батрачить на мельнице, потом скопить на козу. Козу, блять. Он пнул мешок, и оттуда брызнула тёмная жижа. Нет уж, спасибо.Он предпочел стать вором. Падаль проснулся от того, что острый камень впился ему в босую пятку. Он открыл глаза — над ним сияло безжалостное дэйлское солнце, а вокруг сновали люди, даже не глядя на бледного парня в рваной рубахе. Кожа под ногами была горячей, почти обжигающей, а в городе пахло жареным мясом, дрожжами и чем-то кислым — возможно, забродившим сидром из ближайшей таверны. Системное сообщение всплыло перед глазами: "Начальный инвентарь: пустая бутылка, кусок хлеба, 2 медяка. Рекомендованный путь: подённый рабочий на стройке. После 10 уровня — ученик каменщика." Падаль прибился к Йорику первым и стал лучником. Силенния закрыла глаза, и перед ней всплыли Серые Гавани — те, которые помнила она, почти игрушечные. Она помнила их такими: эльфы в белых одеждах, застывшие у причалов, их лица застывшие, словно вырезанные из дерева. Они повторяли одни и те же фразы, словно заевшая пластинка: "Запад ждет нас", "Время отплытия близко". Она стояла среди них, ещё не зная, что они — лишь тени, скриптованные тени, и чувствовала себя странно уютно. Они не смотрели на неё с подозрением, не задавали лишних вопросов. Они просто были. Как мебель. Как декорации. — Один из них, — продолжила Силенния, её пальцы непроизвольно сжали край плаща, — дал мне квест. "Принеси три ягоды". Я принесла. Он сказал: "Спасибо". И застыл. После этого Силенния ушла к игрокам группы Хродгара. Потому что в Серых гаванях было нечего делать. Глорфиндель не моргнул, когда Силенния закончила рассказ. Его золотистые ресницы оставались неподвижными, будто вырезанными из металла. В комнате стало так тихо, что слышалось, как трещит воск в свечах. Элладан первым нарушил молчание. Он провел пальцами по краю стола, оставляя едва заметные бороздки на дереве. — Серые Гавани, — произнес он, и слово повисло в воздухе, как туман над водой. — Ты говоришь, они... были застывшими? Силенния кивнула. Она помнила их стеклянные взгляды, направленные куда-то вдаль, за горизонт. Помнила, как её пальцы дрожали, когда она в отчаянии трясла одного из них за плечи — эльф лишь покачал головой и повторил свою фразу. Ни тепла, ни жизни в этих движениях. Как марионетка на нитках. Хальбарад сжал кулаки. Его ладони были влажными — он вспомнил, как сам давал задания чужакам. Как принимал их отчеты, кивал, выдавал награду. Ничего необычного. Никакого волшебства. Но сейчас, слушая Силеннию, он вдруг осознал: он не мог вспомнить ни одного раза, когда бы отказал им. Ни одного случая, когда бы сказал "нет". Глорфиндель медленно опустился на колени, его пальцы коснулись земляного пола, будто он пытался услышать голос самой Арды. — Они не притянулись, — прошептал Глорфиндель, и его голос звучал так, будто он говорил из глубины веков. — Их разбросало. Как семена по вспаханному полю. — Их десятки, — сказал Глорфиндель, поднимаясь. Его золотистые доспехи не звенели — они гудели, как струны огромной арфы. — Сотни, возможно. Но не тысячи. Элладан медленно провёл рукой по воздуху, словно ощупывая невидимые цифры. Его пальцы дрогнули на отметке "двадцать четыре" — число, которое он уже назвал вслух. Но теперь, глядя в пустоту, он словно видел что-то за ней. — Тысячи? — прошептал он, и слово повисло в воздухе, как дым от костра. Тень резко подняла голову. Её глаза, обычно такие холодные, расширились. Она поняла раньше других — эльф не просто спрашивал. Он *чувствовал*. "Он считает онлайн-игроков," — мелькнуло у неё в голове с леденящей ясностью. "Сейчас в игре пара сотен. Всего зарегистрированных... десятки тысяч." Силенния замерла. Её пальцы непроизвольно сжали край плаща. Она вдруг вспомнила таблицу статистики на форуме: "Активных игроков: 2,743". Цифра, которую она видела сотни раз, теперь казалась смертным приговором. Глорфиндейл медленно поднял руку, словно пытаясь нащупать невидимую стену в воздухе. Его пальцы дрожали не от страха — от древней, первобытной ярости, той самой, что бушевала в его крови со времён падения Гондолина. — Вы не просто чужие, — прошептал он, и голос звучал так, будто доносился сквозь толщу тысячелетий. — Вы пришли извне. Из-за Стены Ночи. Элладан резко вдохнул. Его глаза расширились — он понял сразу. "За пределами Эа," — мысленно пронзило его, и вдруг все кусочки мозаики сложились. Эти существа не просто не слышали Музыки Айнур — они существовали вне её, как тени за краем мира. Хальбарад почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он стоял перед лицом древнего ужаса — того самого, о котором говорили в полузабытых преданиях нуменорцев. "За Стенами Ночи" — место, куда выбросили Моргота после Войны Гнева. Место, откуда не должно быть возврата.