Глава 12, или взрослая хищная птица расстроена из-за злобного дранного зацензуренного, а котёнок маг огня смотрит видео про этого самого дранного зацензуренного

      Отступление началось с раздражения — липкого, тягучего, оседающего на коже, как грязный туман.       Лига нервничала. Это уже было проблемой само по себе, потому что, когда Лига нервничала, каждый её член превращался в ходячую бомбу замедленного действия. Шигараки психовал, сжимая и разжимая узловатые пальцы так, что они безостановочно хрустели, и этот звук раздражал всех, но никто не решался попросить его остановиться. Курогири молчал слишком долго — его тишина давила сильнее, чем любая угроза, потому что в ней было что-то похоронное. Тога пыталась делать вид, что всё нормально, но даже она перестала улыбаться как обычно, и это было самым тревожным знаком из всех.       Потому что Даби пропал.       Не «ушёл». Не «задержался». Пропал. Без предупреждения, без связи, без привычного «не нойте, вернусь». И это было ненормально. Очень. Даже для него.       Ястреб не должен был переживать из-за этого. Вообще. Это был злодей. Террорист. Потенциальный массовый убийца с комплексом бога и ожогами вместо здравого смысла. Но что-то было не так — слишком тихо, слишком долго. Поэтому документы комиссии так и остались лежать у него в кабинете: не переданные, не оформленные, задержанные на тонкой грани между нарушением и интуицией.       Это уже было нарушением. Серьёзным. Но Ястреб хотел попробовать ещё раз. Хотя бы один. Попробовать понять, куда Даби мог исчезнуть. И почему.       За окном давно стемнело. Город за стеклом мерцал огнями — живой, шумный, равнодушный. В кабинете тихо шелестели бумаги, которые Кейго перебирал уже не в первый раз. Устало, почти механически, с чувством, что он занимается чем-то бессмысленным. Он листал старые дела, отчёты, архивы, маршруты, связи — всё подряд, пытаясь найти хоть какую-то закономерность в хаосе, который оставил после себя Даби.       И случайно наткнулся на собственное досье.       Старое. Засекреченное. Очень засекреченное. Он нахмурился — и открыл, сам не зная зачем. Может, просто чтобы отвлечься. Может, чтобы напомнить себе, что он тоже был ребёнком, которого никто не спасал.       Отец арестован за кражу и домашнее насилие.       Пальцы медленно сжались на бумаге. Следующая страница.       Мать демонстрировала эмоциональную отстранённость.       Следующая.       Ребёнок передан комиссии как перспективный актив.       Тишина в кабинете вдруг стала вязкой. Неприятной. Ястреб замер, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, который он не мог проглотить. Он знал эти строки наизусть, но каждый раз, когда он их видел, внутри что-то сжималось. Как будто он всё ещё был тем ребёнком, которого передавали из рук в руки, как вещь.       А потом память услужливо подбросила чужой голос. Хриплый, ленивый, почти скучающий.       — Забавно, что некоторым нужно быть полезным, чтобы иметь ценность.       Следующая страница.       — Некоторые взрослые смотрят на детей как на инвестицию.       Следующая.       — Мои старики любили деньги больше меня.       Ястреб резко захлопнул папку. Нет. Подождите. В груди что-то неприятно сжалось — холодно, больно, почти физически. Он снова открыл документы. Перечитал. Потом ещё раз. Потом медленно откинулся в кресле, чувствуя, как внутри поднимается тошнота, смешанная с чем-то тёмным и горьким.       Слово в слово. Не «похоже», не «напоминает» — слово в слово.       В голове вспыхивали воспоминания, как вспышки камеры: как Даби слушал его слишком внимательно. Как задавал правильные вопросы — те, что никто не задавал, потому что не знал или не хотел знать. Как смотрел этим жутким спокойным взглядом, от которого хотелось отвести глаза, но было невозможно. И как потом, словно невзначай, начинал говорить вещи, от которых внутри всё неприятно скребло. Будто он знал. Будто он всегда знал.       Ястреб тяжело опёрся локтями о стол, пряча лицо в ладонях. Нет. Нет, нет, нет. Он понял. Понял почти сразу — и от этого стало только хуже. Потому что Даби не просто случайно задел его слабые места. Он знал. Знал всё. Знал, что Ястреб был ребёнком в системе, что его растили как оружие, что его не любили, а использовали.       И он начал методично скармливать Ястребу его же собственную жизнь — не ради информации, не ради прикрытия, а просто потому, что мог. Потому что увидел чужую рану и начал давить в неё пальцами, проверяя, насколько глубоко она болит.       В груди стало мерзко. Но хуже всего было не это. Хуже всего было другое. Некоторые разговоры всё ещё казались настоящими. Вот что ломало сильнее всего. Потому что Даби не выглядел счастливым, когда говорил всё это. Не выглядел победителем. Скорее — озлобленным человеком, который настолько привык к боли, что начал швырять её в других автоматически, чтобы никто не подошёл слишком близко. Чтобы никто не увидел, как ему самому больно.       Ястреб медленно закрыл глаза. И именно в этот момент телефон завибрировал. Сообщение от Цукаучи:       "Восстановили записи с нападения на Камино. Там был Даби. Приезжай."       Он резко выдохнул, потёр лицо ладонью и встал. Потому что сидеть одному в кабинете становилось слишком тяжело.

***

      Тойя не понимал, зачем Ястреб пытается с ним разговаривать. Не в плохом смысле — просто зачем? Они шли по коридору полицейского управления вместе с Токоями, пока Ястреб непринуждённо болтал о чём-то совершенно бессмысленном. Шаги эхом разносились по пустому коридору, и Тойя чувствовал странное ощущение дежавю — будто он уже был здесь, хотя знал, что нет.       — И вот тогда я понял, что нельзя доверять голубям.       Токоями серьёзно кивнул, его перья чуть дрогнули.       — Птицы действительно бывают коварны. Их внешняя безобидность часто обманчива.       — Спасибо, Токоями. Хоть кто-то меня понимает.       Тойя молчал, и это молчание было таким же естественным, как дыхание. Он чувствовал, как Ястреб косится на него, но не подавал виду.       — А ты что думаешь, Тойя-кун?       — О голубях?..       — О жизни.       Это был ужасный вопрос. Слишком большой, слишком расплывчатый, слишком личный. Тойя честно попытался придумать ответ — но не придумал. В голове было пусто, как в выгоревшем доме.       — Не знаю.       Ястреб покосился на него — долгим, внимательным взглядом, в котором мелькнуло что-то, чего Тойя не смог прочитать.       — Ты вообще часто чего-то не знаешь?       — Да.       — Например?       Тойя задумался, перебирая в голове десятки вещей, которые он не понимал. Почему люди смеются над чужими ошибками. Почему взрослые говорят одно, а делают другое. Почему отец стал лучше только после того, как Тойя умер. Почему он сам чувствует себя так, будто потерял что-то, чего никогда не имел.       — Зачем люди устраивают школьные фестивали, — наконец сказал он.       Токоями задумчиво кивнул, и в его голосе послышалась тёплая серьёзность.       — Справедливо. Многие мероприятия лишены практического смысла.       Ястреб фыркнул, пряча улыбку в воротнике. Странный ребёнок. Очень. И опять это ощущение — будто что-то знакомое мелькает в интонациях, в реакции, в раздражении на бессмысленность. Но мысль снова ускользнула раньше, чем он успел её поймать, оставляя после себя только лёгкое беспокойство.

***

      Комната наблюдения встретила их шумом голосов и запахом кофе — крепкого, чёрного, того самого, что пили все, кто работал в полиции. На экране уже крутилась запись нападения — старая, но всё ещё вызывающая у присутствующих смесь ужаса и злости.       — Это шутка какая-то… — пробормотал один из героев, качая головой.       Главный холл полицейского участка выглядел как филиал катастрофы: сирены, дым, офицеры, ному, разбитые стены. И посреди всего этого — Даби. Спокойный. Не бежит, не уворачивается, не прячется. Идёт. С руками в карманах, будто вышел на вечернюю прогулку и случайно забрёл не туда.       Тойя нахмурился. Почему-то это сразу вызвало раздражение — не на Даби, а на то, как легко он двигался. Слишком расслабленно для места, где хаос. Слишком уверенно для человека во время нападения и в полицейском участке.       — Почему никто его не остановил?! — не выдержал кто-то из офицеров.       — Потому что все были заняты настоящей угрозой, — сухо ответил Цукаучи. В его голосе не было раздражения, только усталая констатация факта.       На записи один из офицеров буквально пролетел через коридор, впечатавшись в стену в нескольких метрах от Даби. Тот даже не вздрогнул — только чуть сместился в сторону, как будто пропуская невидимый поток воздуха, и пошёл дальше. Не ускоряясь, не замедляясь.       — Да он издевается… — простонал кто-то.       Даби свернул в административное крыло. Абсолютно уверенно, без поиска пути, будто заранее знал планировку наизусть. Ястреб медленно напрягся — он тоже заметил эту странную уверенность. Это не было похоже на случайное знание. Это был человек, который изучил здание до мельчайших деталей.       Тойя тоже. Сам не понимая почему, он чувствовал, как внутри что-то сжимается при виде этой фигуры на экране. Какое-то странное, почти болезненное узнавание, которого не должно было быть. Он никогда не видел Даби вживую. Только на записях. Только в новостях. Но внутри что-то шевелилось, будто он смотрел на себя.       На записи Даби вдруг остановился. Возле стены сидел раненый полицейский — молодой, без сознания, под ним медленно растекалась кровь, и это зрелище было почти гипнотическим в своей жестокости. Мимо пробегали люди, никто не остановился. Даби несколько секунд просто смотрел, и в его позе было что-то почти человеческое — любопытство? узнавание? — а потом он раздражённо цыкнул, подошёл к шкафу, достал аптечку и швырнул её на колени офицера.       - У вас там раненный у 216.       Злодей сказал это выбегающей медсестре и пошёл дальше, не оглядываясь.       Повисла тишина. Тойя нахмурился сильнее. Что-то в этой реакции казалось… логичным. Неприятно знакомым. Он не мог объяснить, почему, но внутри что-то шевельнулось, как чужое воспоминание, пробежало мурашками по спине. Словно он сам когда-то поступал так же. Словно эта логика была ему знакома.       На записи Даби уже сидел за чужим компьютером. Спокойно, уверенно, быстро — слишком быстро. Его пальцы летали по клавиатуре с пугающей лёгкостью, без единой заминки.       — Какого чёрта он вообще умеет пользоваться системой?.. — пробормотал один из детективов.       — Меня больше интересует, почему он делает это быстрее наших сотрудников, — мрачно ответил Цукаучи.       Тойя невольно перевёл взгляд на экран. Даби двигался раздражающе эффективно — никакой суеты, каждое движение точное, почти выверенное. Даже документы он перебирал слишком аккуратно, будто знал, что ищет. Потом на записи Даби вдруг замер, открыл ящик стола, достал толстую папку, полистал. И тихо рассмеялся — коротко, сухо, безрадостно.       Нехорошо. Очень нехорошо.       Он взял маркер и крупно написал поверх первой страницы:       «Идиоты»       Токоями рядом тихо выдохнул, и в его голосе смешались восхищение и отвращение.       — Какая наглость.       Тойя почему-то смотрел не на надпись — на почерк. Странно знакомый наклон букв, размашистые линии, уверенный нажим. Он где-то видел этот почерк. Где? В старых тетрадях? В документах отца? В школьных записях, которые он не помнил? Он резко отвёл взгляд. Глупость. Просто совпадение. Не может быть, чтобы…       На записи принтер начал печатать документы. Даби дождался окончания, аккуратно выровнял листы, скрепил степлером. Во время нападения на полицейский участок. Айзава устало прикрыл лицо ладонью, и Тойя заметил, как дрогнули его пальцы.       — Он ведь специально, — сказал Айзава, и в его голосе послышалась та самая усталость, которая бывает только у взрослых, слишком много видевших.       — Всё здесь специально, — мрачно ответил Цукаучи.       Ястреб молчал. Слишком внимательно глядя на экран. Потому что внутри снова скреблось это ощущение — что-то не так. Очень.       На записи Даби уже направился к выходу, остановился у двери, посмотрел прямо в камеру. Его глаза — пустые, усталые, почти мёртвые — смотрели сквозь экран, сквозь время, сквозь всех, кто его смотрел. Тойя почувствовал, как по спине пробежал холод. Он смотрел на Даби, а Даби смотрел на него — и в этом взгляде было что-то до боли знакомое.       А потом Даби вдруг вернулся обратно к столу, открыл нижний ящик, достал пачку наличных, посмотрел на неё с лёгким пренебрежением. Потом демонстративно положил деньги поверх папки с коррупционными делами. Рядом поставил табличку, которую написал тем же маркером:       «ВЗЯТКИ ЯМОТО».       Повисла мёртвая тишина. В комнате стало так тихо, что Тойя слышал собственное дыхание.       Он вдруг почувствовал странное желание закрыть лицо руками. Это было ужасно. Но почему-то не так ужасно, как должно было быть. Будто часть мозга понимала логику происходящего. Будто он сам мог бы сделать то же самое. И это пугало сильнее всего.       — Я хочу его посадить, — очень спокойно сказал один из детективов. В его голосе не было гнева — только холодная, ледяная решимость.       На записи Даби только показал камере большой палец вниз и ушёл. Дверь закрылась, и на несколько секунд на экране осталась только пустая комната, залитая искусственным светом.       Тишина стала тяжёлой, почти физической.       — Сколько времени заняла вся операция? — тихо спросил Айзава.       — Семь минут сорок секунд, — ответил Цукаучи.       И почему-то после этого цифра прозвучала страшнее всего. Семь минут. Сорок секунд. За это время Даби успел: проникнуть в административное крыло, спасти жизнь полицейскому, взломать компьютер, найти документы, оставить насмешливую надпись, распечатать и скрепить улики, и уйти через парадный выход.       Как будто он знал. Знал каждую секунду наперёд.       Тойя стоял в углу комнаты наблюдения, смотрел на экран, где уже застыла чёрная пустота, и чувствовал, как внутри разрастается странное, неприятное чувство. Будто он смотрел на себя. Или на того, кем мог бы стать.       Он не знал, что это значит. Но знал, что запомнит этот момент навсегда. И где-то глубоко внутри, там, где он прятал все свои самые страшные мысли, зарождалось сомнение: а что, если Даби — это не просто злодей? Что, если в нём есть что-то, что Тойя понимает лучше, чем хотел бы?       Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставил себя отвести взгляд от экрана.       Но образ Даби — его уверенная походка, его усталые глаза, его насмешливый почерк — уже врезался в память, как клеймо. И Тойя знал, что теперь он не сможет забыть его. Никогда.