Башня. Потушение. Дрожь.

Коридоры дворца были пусты. Обычно здесь сновали десятки демонов - слуги, стражники, писцы, палачи, - но сейчас Джон Доу очистил путь. Никто не должен был видеть ангела. Никто не должен был знать, что в его царство упало нечто, способное нарушить равновесие, изменить правила, переписать законы. Никто, кроме него. Башня находилась в западном крыле дворца, той части, которую сам Король посещал редко. Она была выше всех остальных: такой высокой, что её шпиль терялся в вечной тьме, которая служила этому миру небом. Она была выше всех остальных залов, выше тронного зала, выше даже личных покоев Короля Демонов. Туда вела только одна дорога: узкая винтовая лестница, высеченная прямо в толще чёрного камня, со ступенями, которые помнили шаги тысяч демонов, но ни разу - шаги ангела. Стены башни были сложены из того же чёрного обсидиана, что и тронный зал, но здесь камень был грубее, старше, словно башню построили задолго до того, как Джон стал королём. Зала, куда слуги внесли бесчувственное тело ангела, находилась в западной башне - самой старой и самой высокой во всём королевстве Джона Доу. Её называли Башней Забытых Отражений, потому что чёрный обсидиан, которым были выложены стены, пол и потолок, обладал странным свойством: он не отражал мир таким, какой он есть, а показывал зрителю его самую потаённую, самую тёмную сущность. Демоны-прислужники старались не смотреть в стены - каждый из них видел там свою смерть, многократно повторённую, бесконечную, как падение в чёрную дыру. Комната была круглой. Идеально круглой, словно выточенной из одного гигантского куска вулканического стекла гигантским, нечеловеческим резцом. Диаметр - примерно двадцать шагов могучей поступи Короля Демонов, но для маленькой фигурки ангела пространство казалось бесконечным, пугающе пустым. Высота потолка терялась в темноте - даже светильники, которые прислужники уже успели зажечь по периметру (низкие, кованые, с голубым пламенем, пожирающим не масло, а кости побеждённых врагов), не могли разогнать мрак, гнездящийся под самым сводом. Стража с крыльями и телом поднялась по винтовой лестнице - узкой, тёмной, с низкими сводами, которые заставляли даже прислужников пригибаться. Крылья ангела, огромные и неудобные, приходилось нести вертикально, и они возвышались над демонами, как белые паруса над чёрным кораблём. Лестница закончилась. Дверь в комнату была массивной, из цельного куска того же чёрного обсидиана, что и стены. Она не имела ручки: только едва заметное углубление, куда нужно было положить ладонь, и дверь бесшумно открывалась, повинуясь чужой воле. Поверхность её была покрыта резьбой - но не той, что можно разобрать с первого взгляда. Символы изгибались, переплетались, уходили вглубь камня и возвращались обратно, создавая иллюзию движения. Старшие демоны говорили, что эта резьба - древний язык, который помнит времена до того, как мир раскололся на Небо и Ад. Что на двери вырезана история о том, кто построил эту башню и зачем. Но никто уже не мог прочесть её. Король, который шёл за процессией, не произнося ни слова, коснулся двери когтем - и она бесшумно открылась. Комната внутри была... пустой. На первый взгляд. И огромной. Гораздо больше, чем можно было предположить, глядя снаружи на башню. Казалось, архитектура здесь подчинялась иным законам - не законам камня и силы, а законам желания и воли. Пространство растягивалось, дышало, ждало. Его можно было наполнить - или оставить пустым. Сейчас оно было наполнено только тьмой. Стены уходили вверх, теряясь в темноте. Потолка не было. Вообще. Вместо потолка - только бесконечная, бездонная чернота, в которой иногда вспыхивали и гасли крошечные огоньки, может быть, похожие на далёкие звёзды. Хотя... нет, они не были похожи на звёзды - звёзды дают свет, а эти огоньки были скорее дырами в ткани тьмы, через которые пробивалось что-то, что не должно было существовать. Они вспыхивали хаотично, без ритма, и каждый раз, когда один гас, в комнате становилось чуть темнее. Но тьмы здесь и так было достаточно - так что никто не замечал разницы. Пол тоже был чёрным, но не обсидиановым - из какого-то другого, более древнего камня, иссечённого тонкими, едва заметными прожилками, которые при определённом угле падения света начинали слабо пульсировать багровым. Здесь камень был полирован - отполирован до такого зеркального блеска, что в нём можно было увидеть своё отражение. Но отражение это было странным. Оно не повторяло движения смотрящего - оно жило своей жизнью, улыбалось, когда смотрящий плакал, и плакало, когда смотрящий улыбался. Говорили, что в этих плитах отражаются не лица, а души. Кто это сказал впервые - неизвестно, но демоны старались не смотреть в пол, когда проходили по этой комнате. В центре комнаты - ничего. Пустота. Ни трона, ни кровати, ни стола, ни стула. Просто пол, покрытый слоем чёрного шёлка - мягкого, скользкого, холодного, как вода в горном ручье. Шёлк был расстелен небрежно, но в этой небрежности чувствовалась рука мастера: он лежал волнами, складками, создавая иллюзию движения, хотя в комнате никогда не было ветра. Под шёлком, в нескольких местах, угадывались бугорки - может быть, камни, может быть, что-то ещё, что служило ложем для того, кому суждено было здесь находиться. В дальнем углу комнаты - четыре шкуры. Огромные, мохнатые, тёмно-серые, почти чёрные. Шкуры зверей, которых уже не существовало в этом мире - они вымерли тысячи лет назад, и только эти шкуры напоминали о том, что когда-то землю населяли существа, способные бросить вызов даже Королю Демонов. Джон Доу убил их сам - говорят, в честь своей коронации. Шкуры были мягкими, тёплыми, и если лечь на них, можно было забыть, что находишься в царстве вечной тьмы. Они пахли лесом и древностью, и этот запах был единственным ароматом в комнате, кроме запаха камня. У одной из стен - тонннизкий, широкий подоконник. Окна в комнате не было - ни одного. Но подоконник был. Он выступал из стены на несколько футов, гладкий, прохладный, идеально отполированный. На нём стояли свечи - чёрные, в тяжёлых серебряных подсвечниках. Свечи никогда не зажигали - они стояли как украшение, как обещание света, которое никогда не исполнялось. Но иногда, в самые тихие часы, казалось, что здесь чувствуется запах воска. Может быть, это были галлюцинации. Может быть, память о том, что когда-то здесь действительно горел огонь. В противоположном углу - ниша. Маленькая, тёмная, почти незаметная. В нише стоял кувшин. Тёмное стекло, толстое, непрозрачное, с узким горлышком, запечатанным смолой. В кувшине была вода - та самая, бирюзовая, из фонтана слёз. Её теперь будут приносить каждое утро, и каждое утро кувшин был полным, даже если накануне Иллюмина будет выпивать всю. Кто его наполнял - она не будет знать. Демоны-прислужники появлялись и исчезали, не оставляя следов, и кувшин просто... становился полным. Как по волшебству. Или по приказу. Рядом с кувшином - маленькая деревянная чаша. Тоже тёмная, но не чёрная - коричневая, почти чёрная, с прожилками, похожими на морщины. Чаша была старой - старше, чем любой демон в этом дворце, старше, возможно, даже самого Короля. В ней лежали фрукты. Каждое утро - будут лежать новые. Фрукты с кожурой цвета индиго, с мякотью, светящейся изнутри. Фрукты, которые росли только в одном месте в этом царстве - в саду, который никто никогда не видел, но о котором все слышали. Говорили, что этот сад посадил сам Джон Доу, поливая его своей кровью. Может быть, это была правда. Может быть, нет. В левом дальнем углу стояла небольшая алтарная плита из того же чёрного обсидиана. На ней - ничего. Только тонкий слой пыли, которая здесь не имела цвета - она была просто отсутствием всего. Но если присмотреться, на плите можно было разглядеть едва заметные углубления - следы от шипов, от цепей, от чьих-то коленей. Эта плита помнила много молитв. Только молились здесь не светлым богам. И - цепи. Цепи были везде. Они свисали со стен, тонкие, изящные, с мелкими звеньями, которые блестели даже в полной темноте. Они лежали на полу, между складками шёлка, змеясь и переплетаясь. Они крепились к кольцам, вделанным в стены - кольцам, которые были такими древними, что камень вокруг них успел оплыть, как воск, поглощая металл. Но цепи не были замкнуты. Они не держали никого - пока. Они просто ждали. Как и вся эта комната. И ни одного окна. Ни одного источника света. Только пустота и тьма. Джон Доу прошёл в центр комнаты и обвёл её взглядом - красным, горящим, оценивающим. -"Сюда", - сказал Джон Доу, указывая на центр комнаты. - "Опустите её на шёлк. Крылья не разворачивайте. Просто положите рядом. Она сама их расправит, когда очнётся." Демоны опустили носилки на пол. Осторожно, почти невесомо, перекатили тело ангела на шёлк. Крылья, всё ещё закутанные в чёрную ткань, уложили по бокам, как огромные свёртки. -"Ткань снимите", - приказал король. - "Но осторожно. Не дёргайте." Они начали разворачивать крылья. Слой за слоем, узел за узлом, осторожно, как сапёры, обезвреживающие бомбу. Ткань упала на пол, открывая перья, белые, чистые, мерцающие слабым, почти умирающим светом. Демоны отступили, пряча руки, которые покраснели и покрылись волдырями даже через ткань. -"Шарф положите рядом", - сказал Джон Доу. - "С левой стороны. От головы до ног. Как он лежал." Демон с шарфом опустился на колени и развернул бирюзовую ткань - длинную, почти бесконечную, - укладывая её вдоль тела ангела. Шарф тут же засветился ярче, словно почувствовав себя на месте. -"Еда. Вода." - Джон Доу кивнул на столик. - "Всё в порядке. Можете идти." Демоны выпрямились. Их жёлтые глаза на мгновение задержались на ангеле. На этом хрупком, светящемся теле, которое было таким чуждым, таким неправильным в этом царстве тьмы, и они исчезли. Растворились в тенях, даже не успев сделать шаг к выходу. Джон Доу остался один. Он стоял у стены, прислонившись плечом к холодному обсидиану, и смотрел на неё. На ангела. На свет. На ту, кого он ещё не знал, но уже назвал своей. Красный глаз его горел. Чёрный глаз был пуст. Но в этой пустоте, может быть, впервые за три тысячи лет, появилось что-то новое. Не надежда. Нет, он не позволил бы себе такую роскошь. Но - любопытство. Острое, почти болезненное любопытство. -"Кто ты?" - прошептал он, обращаясь к бессознательному телу. - "Зачем ты упала? Чего ты хочешь? Чего боишься?" - Он сделал паузу. - "И почему я не могу отвести от тебя взгляд?" Ответа не было. Он и не ожидал. Только её дыхание. Тихое, ровное. Только стук её сердца - четыре удара, пауза, четыре удара. Джон Доу подошёл к свечам, которые, как говорится, никогда не горели. Но на этот раз... Он чиркнул когтем по фитилю - и синее, холодное пламя вспыхнуло, осветив комнату призрачным, мёртвым светом. -"Спи", - сказал он, не оборачиваясь. - "Спи пока можешь. Потому что когда ты проснёшься, начнётся самое интересное." Он вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно, как и открылась. И комната погрузилась в тишину, нарушаемую только дыханием ангела и мерцанием четырёх синих свечей. Тишина башни была абсолютной, той особенной тишиной, которая бывает только в местах, где время забыло свой ход. Чёрный шёлк неподвижно лежал на полу, шкуры в углу замерли, как спящие звери, а четыре синих свечи горели ровным, немигающим пламенем, не потревоженные даже намёком на сквозняк. И в центре этой безмолвной вселенной, на мягкой ткани, распластав свои четыре огромных крыла, спала Иллюмина. Она не была неподвижна. Сон её был беспокойным, таким, какой бывает у тех, кто упал с большой высоты и продолжает падать даже в забытьи. Её пальцы, тонкие, белые, с едва заметным бирюзовым свечением на кончиках, то сжимались в кулаки, то разжимались, словно она пыталась ухватиться за что-то, что ускользало. Ногти её, идеальной формы, полупрозрачные, иногда впивались в ладони, оставляя крошечные полумесяцы, которые тут же затягивались, потому что ангелы заживают быстро. Слишком быстро для того, кто не должен был чувствовать боли. Но она чувствовала. Её лицо - белое, как свежевыпавший снег, не было спокойным. Брови, тонкие, изогнутые, чуть темнее волос, то хмурились, собираясь в едва заметную складочку у переносицы, то взлетали вверх, словно она видела что-то ужасное или, наоборот, невероятно прекрасное. Ресницы, длинные, белые, с бирюзовыми кончиками, трепетали, как крылья бабочки, попавшей в банку. Они двигались даже тогда, когда глаза были плотно закрыты, мелко, часто, нервно, выдавая внутреннюю бурю, которая бушевала где-то глубоко в её сознании. Губы её были чуть приоткрыты. Она что-то шептала во сне. Слова были неразборчивыми. Обрывки фраз, звуки, не складывающиеся в язык, который знал Король. Иногда это был просто выдох, долгий, тяжёлый, похожий на вздох утопающего, который уже не надеется на спасение. Иногда - короткий, отрывистый звук, похожий на вскрик, который не успел родиться, потому что кто-то зажал рот ладонью. Но иногда, очень редко, из её губ вылетало нечто более осмысленное. -"Не надо..." - шептала она, и голос её был тонким, как серебряная нить. - "Пожалуйста... Не надо..." Кому адресовалась эта мольба? Падению? Тьме? Тому, кто столкнул её с небес? Или просто самой себе, которая не могла остановить полёт? Она не уточняла. Её сердце, маленькое, бирюзовое, видимое сквозь полупрозрачную грудную клетку, билось неровно. То слишком быстро, почти панически, то замедлялось до четырёх ударов с паузой. Своего естественного, правильного ритма, который она, видимо, пыталась удержать даже во сне. Четыре удара. Пауза. Четыре удара. Пауза. А потом вдруг, сбой. Пять ударов подряд. Потом три. Потом долгая, пугающая пауза, после которой сердце билось снова, словно извиняясь за свою слабость. Крылья. О, её крылья жили своей жизнью. Четыре огромных, величественных крыла на спине не были неподвижны, как можно было бы ожидать от бессознательного существа. Они двигались. Медленно, плавно, почти грациозно, то слегка приподнимались, создавая над её телом подобие шатра, то опускались, плотно прижимаясь к бокам, то вдруг одно из них вздрагивало и расправлялось чуть шире, будто пыталось взлететь. Перья шелестели. Этот звук, тихий, сухой, похожий на шелест страниц древней книги, которую перелистывает невидимая рука, был единственным, что нарушало тишину комнаты, кроме её дыхания. Перья двигались не все сразу. Они переливались, как волны на воде: одно поднялось, другое опустилось, третье чуть повернулось, ловя несуществующий ветер. Иногда, редко, очень редко, с одного из крыльев срывалось маленькое, почти незаметное пёрышко. Оно медленно, кружась, падало на чёрный шёлк и замирало, слабо мерцая. Белое. С бирюзовым отливом. Как то, что нашёл король. Маленькие крылышки на её голове были ещё более беспокойными. Они дрожали. Четыре крошечных крыла, похожих на крылья бабочки или стрекозы, трепетали непрерывно, создавая вокруг её головы ореол движения. Они то прижимались к пышным белым волосам, прячась в них, как птенцы прячутся в гнезде, то вдруг расправлялись во всю свою небольшую ширину, пытаясь услышать что-то или почувствовать. Они реагировали на каждый звук. На каждый шорох. На каждое изменение в комнате. Когда одна из свечей чуть треснула, от тепла, от времени, от какой-то древней усталости, тогда маленькие крылышки дружно взметнулись вверх и замерли, напряжённые. А когда ничего не произошло, то медленно опустились, но остались чуть приподнятыми, готовыми к новому сигналу. Белая, с серебристыми прожилками, броня на её руках и поясе не мешала спать. Она была лёгкой, почти невесомой, и во сне Иллюмина иногда касалась её, неосознанно, автоматически, как будто проверяла, всё ли на месте. Её пальцы скользили по гладким пластинам, и броня тихо звенела. Нежно. Во сне она что-то проговаривала. Один раз. Только один раз за всю ночь. Она вскрикнула. Громко. Отчаянно. Так, что эхо прокатилось по комнате, отразилось от обсидиановых стен и вернулось обратно искажённым, чужим. -"НЕТ!" Её глаза распахнулись. Бирюзовые. Яркие. Безумные от страха. Они смотрели в потолок. В эту бесконечную черноту, где иногда вспыхивали далёкие огоньки, и не видели ничего. Только пустоту. Только тьму. Только собственный ужас, отражённый в чёрном камне. Она дышала тяжело, часто, её полупрозрачная грудь вздымалась, и маленькое бирюзовое сердце колотилось, как бешеное. -"Где..." - прошептала она, но не договорила. Взгляд её упал на стены. На шёлк. На свечи. На шкуры в углу. -"Что..." - она попыталась сесть, но крылья не слушались - одно из них затекло и лежало под неестественным углом, другое навалилось сверху, придавливая её к полу. Она замерла. Воспоминания - падение, тьма, красные камни - хлынули потоком, захлестнули её, и она зажмурилась, зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали золотые искры. -"Это сон", - сказала она себе, но голос дрожал. - "Это просто сон. Я проснусь. Я сейчас проснусь. Я..." Она открыла глаза. Чёрный шёлк. Чёрные стены. Синее пламя свечей. Не сон. Она снова закрыла глаза. И снова открыла. Ничего не изменилось. Тогда она сделала то, чего ангелы не делают никогда. То, что было запрещено, стыдно, недостойно. Она заплакала. Тихо. Беззвучно. Только слёзы, золотые, светящиеся, покатились по её белым щекам, упали на чёрный шёлк и зашипели, испаряясь, как капли воды на раскалённой плите. Она плакала недолго. Может быть, минуту. Может быть, четыре. Или четыреста. А потом усталость взяла своё. Слёзы высохли. Дыхание выровнялось. Сердце снова забилось ровно: четыре удара, пауза, четыре удара. Крылья опустились, закрывая её, как одеяло. Маленькие крылышки на голове прижались к волосам и замерли. Шарф обвил её талию, успокаивая, согревая, защищая. Иллюмина снова закрыла глаза. На этот раз её сон был глубже. Спокойнее. Там, где-то в его глубине, не было ни падения, ни тьмы, ни красных камней. Было что-то другое. Что-то тёплое. Что-то большое. Что-то, что пахло грозой и старой кожей. Она не знала, что это. Но её сердце знало. Бедный, маленький ангелок.