𝘾𝙃𝘼𝙋𝙏𝙀𝙍 𝙊𝙉𝙀.

Hana. Моё детство пришлось на первую чеченскую войну. Когда она началась, мне только-только исполнилось четыре года. Отец был военным — поэтому ушёл воевать. Я тогда не понимала, что это значит. Для меня «воевать» было где-то далеко, как сказка или страшный сон, который рассказывают про других. Мама плакала, когда он уезжал. Я не понимала, почему. Думала, она просто скучает. Я ошибалась. Каждый его отпуск превращал жизнь мамы в ад. Война очень сильно влияет на психику — это неоспоримый факт. Он привозил с собой не подарки и не рассказы о подвигах. Он привозил тьму. Она въелась в него там, в горах, пропитала каждую клетку. И дома эта тьма вырывалась наружу. Он вечно пил. Пил по-чёрному. С утра до ночи, а иногда и ночью — просыпался, шарил рукой по тумбочке в поисках бутылки, делал несколько жадных глотков и снова проваливался в тяжёлый, хриплый сон. Когда он был пьяным, то избивал маму. Я помню звуки. Это самое страшное — звуки. Глухие удары, которые хочется забыть, но которые въелись в память намертво. Мамин всхлип, который она пыталась сдержать, чтобы не разозлить его ещё больше. Её тело, глухо ударяющееся об пол или о стену. А иногда — тишина. Такая тишина, когда слышно, как муха бьётся о стекло. Эта тишина была хуже криков. Я в такие моменты пряталась под кроватью. Забиралась в самый дальний угол, где пыльные клубки собирались в серые комки. Сжималась в маленький тугой клубок, обхватывала колени руками и закрывала уши. Крепко-крепко. Так, чтобы ногти впивались в кожу. И шептала что-то несвязное — молитвы, которые бабушка когда-то читала надо мной перед сном, или просто бессмысленные слоги, лишь бы не слышать. И мечтала. О том, что сейчас придёт какой-нибудь супергерой. В плаще, как в мультиках. Или с мечом. Или просто большой и сильный. Он откроет дверь, схватит отца за шиворот, швырнёт о стену и скажет: «Больше ты их не тронешь». А потом возьмёт меня за руку, и мы уйдём. Все втроём — я, мама и он. Туда, где тихо. Где не пахнет перегаром и страхом. Где можно спать спокойно и не вздрагивать от каждого шороха. Но никто не приходил. Дверь оставалась закрытой. Отец продолжал буянить. А мама... мама почему-то не уходила. Я не понимала тогда почему. Мне казалось, что если бы кто-то бил меня так, я бы убежала. Далеко-далеко. На край света. Но мама оставалась. И я оставалась с ней. Однажды я попыталась защитить её. Мне было шесть. Я вылезла из-под кровати — дрожащая, мокрая от слёз, с солёным вкусом во рту — и встала между ними. Подняла голову, посмотрела на отца. Он был огромным. Как гора. Как великан из страшной сказки. — Не бей маму! — закричала я тонким, срывающимся голосом. — Не бей её! Он посмотрел на меня. Мутными, ничего не выражающими глазами. И я увидела, что его внутри нет. Вообще нет. Там только пустота и злоба, которая ищет, кого бы сожрать. Он ударил меня. Не различая, что перед ним ребёнок. Не различая ничего, кроме того, что кто-то посмел встать у него на пути. Я упала. Ударилась виском о ножку кровати. В глазах поплыли красные круги. Мама закричала, бросилась ко мне — и тут же получила снова. Я лежала на полу, сжимаясь в комок, и смотрела на пыль под кроватью. Туда, где только что пряталась. Мне казалось, что всё это происходит не со мной. Что я сейчас закрою глаза — и открою их в другой жизни. Где нет войны. Где нет пьяного отца. Где мама смеётся. Но когда я открывала глаза, ничего не менялось. Из-за его побоев у меня развилась гаптофобия. Я даже не знала этого слова тогда. Для меня это был просто ужас, который включался каждый раз, когда чья-то рука тянулась ко мне. Даже если этой рукой хотела погладить меня по голове. Даже если это была мама. Отныне каждое прикосновение сопровождалось животным страхом. Не просто неприятием. Не просто «мне это не нравится». Нет. Это было что-то глубокое, первобытное. Как у зверька, который замер перед лапой хищника. Сердце ухало куда-то в пятки. Кожа покрывалась мурашками, а следом — холодным потом. Мышцы каменели, а внутри всё сжималось до размеров точки. Я хотела закричать, но не могла — голос пропадал. Я хотела убежать, но ноги прирастали к полу. Я просто замирала. Как тогда, под кроватью. Мама замечала это. В её глазах появлялась та самая боль, которую она не показывала при отце. Она переставала меня трогать. Но смотреть на это было ещё тяжелее. Она водила меня по врачам. Много. В разные кабинеты, в разных городах, к разным дяденькам и тётенькам в белых халатах. Я сидела на кушетках, поджав ноги, и не позволяла никому дотрагиваться до меня. Даже слушать сердце — и то было пыткой. Врачи ничего не могли сделать. Только качали головами и говорили маме одно и то же: — Дай бог, перерастёт. «Дай бог». Как будто Бог вообще был на моей стороне. Как будто Он вообще был. Они выписывали какие-то успокоительные, которые превращали меня в овощ. Я спала по шестнадцать часов, а когда просыпалась, всё равно была как тряпка. Мама быстро перестала давать мне их. Сказала, что «лучше живая и напуганная, чем живой труп». Я не знала тогда, что она готовила побег. Тогда к нам в гости приехала мамина подруга. Она жила в Японии — далеко-далеко, за многими морями, там, где, наверное, никогда не идёт война. Я плохо её помнила, только что от неё всегда вкусно пахло — ванилью и корицей, а не перегаром и страхом. Я сидела в своей комнате, обхватив колени, и слушала. Они разговаривали на кухне. Не на сербском — привычном для меня. А на японском, который я тогда ещё не понимала. Но интонации не нужно переводить. — Ну если ты не думаешь о себе, о малышке подумай, Тиана, — шептались они. Голос подруги был настойчивым, почти сердитым. — Ты ведь умная, языки знаешь. Думаешь, не найдёшь себе работу в Японии? Мама молчала. Я слышала, как скрипнула её чашка о блюдце. — Он найдёт нас, — сказала она наконец тихим, разбитым голосом. — Он везде найдёт. — Как он вас найдёт, если он военный? — голос тёти Бранки стал жёстче, настойчивее. — К тому же, ты ему не жена. Ты можешь вылетать за границу. — Не знаю я, Бранка... — мама покачала головой. — Не знаю. Я слышала, как стучит её чашка о блюдце. Мелко, часто. Руки тряслись. — Тиана, посмотри на меня, — тётя Бранка понизила голос, но от этого он стал только страшнее. — Посмотри на себя. Он же тебя убьёт. Не завтра, так через год. А потом и дочку. Ты хочешь, чтобы она выросла в этом аду? Мама молчала. — Ты думаешь, она не понимает, что происходит? — продолжала тётя. — Она всё видит. ВСЁ. Ты хочешь, чтобы она выросла и вышла за такого же? Или сама стала бить? Дети повторяют, Тиана. Они не слушают, что им говорят. Они смотрят, что делают родители. — Она не станет... — прошептала мама. — Откуда ты знаешь? — отрезала тётя Бранка. — Откуда? Я сидела в своей комнате, прижав ухо к холодной стене. Я не понимала многих слов. Но я понимала, что они говорят о нас. О папе. О том, что надо бежать. Я не знала, где эта Япония. Но мне казалось, что это очень далеко. Дальше, чем луна. Дальше, чем звёзды. Туда он точно не достанет. Я закрыла глаза и представила. Большой город. Огни. Никакого папы. Никакой войны. Только я и мама. И никто не кричит, не бьёт, не пахнет водкой. Уже следующим днём мы стояли в аэропорту Белграда. Вещей много брать не стали — один чемодан на двоих. Ну и дорожная сумка тёти Бранки. Мама сказала, что всё остальное — это просто вещи. А вещи не стоят того, чтобы за них умирать. Я тогда не до конца поняла, что она имела в виду. Но сейчас, вспоминая, понимаю: она оставила там не только одежду и фотографии. Она оставила страх. И надежду, что он изменится. Аэропорт пах чужими странами и свободой. Я никогда раньше не была в таких больших зданиях. Всё сверкало, люди говорили на разных языках, бежали куда-то с билетами и кофейными стаканчиками. С этого момента Сербия перестала быть моим домом. И в прямом смысле — потому что мы больше туда не вернулись. И в переносном — потому что внутри меня что-то оторвалось, зашипело и зажило чужим рубцом. Теперь мне предстоял тяжёлый путь в Японии. Первое время я не понимала, почему дети не хотят со мной играть. Я же не кусалась. Я не дралась. Я просто хотела, чтобы кто-то сел со мной за одну парту, угостил конфетой или хотя бы просто посмотрел без презрения. Но они смотрели с презрением. Я была не похожа на них. Как минимум — внешне. В Японии большинство людей шатены или брюнеты, с тёмными глазами и смуглой кожей. А я — блондинка. Светлая, почти белая, как привидение. С серо-зелёными глазами, которые здесь казались дикими, неестественными. Как максимум — у меня был европейский рост. Высокая для своих лет, я возвышалась над одноклассниками на полголовы, а то и на целую. Я чувствовала себя великаншей среди маленьких, аккуратных, одинаковых детей. И они делали всё, чтобы я чувствовала себя чужой. — Гайдзин, — шептали за спиной. Чужачка. Иностранка. Это слово я выучила одним из первых. У меня не было друзей. Потому что дети бывают очень жестоки. Жестче взрослых иногда. Взрослые хотя бы притворяются, что у них есть совесть. А дети — нет. Они говорят то, что думают. И делают то, что хотят. Мою парту толкали, когда я вставала. В туалете меня запирали в кабинке. Учебники исчезали из рюкзака. На переменах никто не подходил ко мне, а если я подходила сама — расходились, как стая рыб, которую вспугнули. Я не плакала при них. Ни разу. Я приходила домой, закрывалась в ванной и сидела на полу, прижав колени к груди. Включала воду, чтобы мама не слышала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Как тогда, под кроватью. Но мама знала. Она не лезла с расспросами. Не трогала меня без спроса — она помнила про мою гаптофобию. Она просто готовила мои любимые сендвичи, заваривала чай с молоком, как дома, и ставила на стол рядом с моей комнатой. — Всё наладится, — говорила она иногда. — Мы справимся. Я в то время в это не верила. Но однажды, сидя на подоконнике и глядя на яркие огни Токио, я поняла одну вещь. Я уже выжила в одном аду. Второй меня не сломает. Я просто стану сильнее. Потом в нашей жизни появился мужчина. Мой отчим. Мне тогда исполнилось десять. Я уже начала забывать звук отцовских ударов. Уже привыкла к тому, что дома тихо. Что мама улыбается. Что никто не прячется под кроватью. И тут появился он. Я думала: «Вот он. Супермен, которого я так отчаянно ждала, будучи совсем крохой.» Сильный. Высокий. С добрыми глазами. Он приносил мне шоколадки и помогал с домашним заданием, хотя японский давался мне тяжело, а его японский был каким-то неправильным, смешным. Он смеялся, когда я коверкала слова. И я смеялась вместе с ним. Мама рядом с ним выглядела иначе. Спокойнее. Моложе. Иногда я ловила себя на мысли, что не помню, когда в последний раз видела её такой в Сербии. Он был заботливым. В какой-то степени заменил мне отца. Не того — настоящего, которого я почти не знала. А того, что я себе придумала. Который не бьёт. Который приходит домой трезвым. Который говорит «спокойной ночи» и не пропадает на войну. Он водил меня в парк аттракционов. Учил кататься на велосипеде — держал за руль и бежал рядом, пока я визжала от страха и восторга. Покупал мороженое в жаркие дни и разрешал смотреть телевизор допоздна, когда мама была на ночной смене. Я почти поверила, что чудеса случаются. Что из прошлого можно сбежать навсегда. Что если ты очень сильно хочешь, чтобы кто-то тебя спас — он придёт. Просто надо подождать. Десять лет. Или больше. Но придёт. Я так сильно хотела в это верить. Но — вы уже догадались — так мне казалось только тогда. Потому что даже супергерои носят маски. А под ними иногда скрывается совсем другой человек. Я доверяла ему. Ведь он исправил мою ситуацию в школе. Перевёл меня в другую — ту, где учителя не смотрели на меня с брезгливой жалостью. Я так и не узнала, как он это сделал. Деньги? Связи? Угрозы? Мне было всё равно. Я просто была благодарна. В новой школе я всё так же ни с кем особо не общалась. Друзей не заводила — разучилась, наверное. Или боялась. Слишком больно было каждый раз доказывать, что ты нормальная, когда тебя уже заранее записали в чужие. Но теперь надо мной хотя бы не издевались. Не толкали парту. Не прятали вещи. Не шептали «гайдзин» в спину. Я была невидимкой — и это было лучше, чем быть мишенью. Я сидела на последней парте, у окна. Смотрела, как за стеклом меняются времена года. Сакура цвела и опадала. Лето плавило асфальт. Осень устилала землю рыжими листьями. Зима укутывала город в редкий, нелепый снег. У меня была одна подруга — тишина. Я привыкла к ней. Мама радовалась, что я стала спокойнее. Что не прихожу домой в синяках. Что не плачу по ночам. Она не знала, что я просто перестала ждать, что кто-то захочет со мной дружить. Не знала, что внутри меня всё ещё та маленькая девочка под кроватью — просто научилась не издавать звуков. Отчим пожимал плечами: «Главное, что учёба в порядке. А друзья появятся». Я верила ему. Он же лучше знает. Он — взрослый. Он — сильный. Он — мой супергерой. В тринадцать лет, когда мой рост уже был почти сто восемьдесят сантиметров, мама и отчим предложили отдать меня в модельное агентство. Я согласилась. Не потому, что мечтала о подиуме. Не потому, что хотела блистать на обложках. А потому, что это было лучше, чем снова быть «белой вороной» в школе. И потому, что отчим смотрел на меня так, будто я — инвестиция, которая наконец начала приносить дивиденды. В какой-то степени модельный бизнес стал моим спасением. Там со мной начали разговаривать. Не как с «гайдзин», не как с «чудачкой, которая не умеет дружить». Ко мне обращались с уважением, даже с восхищением. — Какая необычная внешность! — Какой рост! — Какой типаж! Я была не чужой. Я была особенной. Впервые в жизни моя «непохожесть» перестала быть проклятием и стала преимуществом. Меня хвалили. Фотографировали. Приглашали на кастинги. Я получала деньги за то, что просто стою перед камерой и смотрю в объектив пустыми глазами. А у меня всегда хорошо получалось смотреть пустыми глазами. Я тренировалась много лет. Но если быть честной — я хотела не этого. Я хотела другого. Мне нравилось по ночам, когда мама и отчим засыпали, включать старенький компьютер. Тот самый, который купили для учёбы, с залипающими клавишами и вечно гудящим вентилятором. Я открывала браузер, находила записи гонок. Мотокросс. Автогонки. Дрифт на ночных трассах Токио — том самом городе, где я теперь жила, но который всё ещё не стала своим. Я смотрела, как мотоциклы влетают в повороты, задирая колёса. Как машины проходят дугу в сантиметре от отбойника, высекая искры. Как гонщики на пределе срывают голоса, смеются в шлемах и пьют шампанское из горла после победы. И внутри меня что-то загоралось. Тихо. По-детски. Глупо. Я завидовала им. Не деньгам, не славе — а свободе. Адреналину. Ветру в лицо. Тому, что они могут просто взять и уехать. От всего. От школы, от модельного, от дома, где тебя считают вещью. Я закрывала крышку ноутбука и смотрела на свои руки. Длинные пальцы. Ухоженные ногти — для съёмок всегда идеальный маникюр. Ни одной мозоли. Ни одной ссадины. В тринадцать я ещё не знала, что когда-нибудь сяду за руль. Что буду мчаться по тем самым трассам, которые смотрела на чужом, потрескивающем видео. Я просто мечтала. Однажды я даже побывала на нелегальных гонках. Меня привёл туда случай. Или судьба. Или просто упрямство — я тогда уже начала находить такие гонки через старые форумы, где шептались о местах и времени. Я стояла у ограждения, сжимая холодный металл пальцами, и смотрела, как мотоциклы срываются со старта. Как они влетают в повороты, задирая колёса почти до вертикали. Как воздух взрывается рёвом моторов и запахом жжёной резины. Сердце бешено билось. Даже от того, что ехала не я. Адреналин захлёстывал, хотя я просто стояла и смотрела. Мои ладони взмокли. Под коленями дрожали мышцы — тело готовилось к гонке, разум отказывался верить. И тогда я поняла. Я тоже хочу. Не просто смотреть. Не просто мечтать. А сесть за руль. Вдавить газ. Почувствовать, как вибрирует рама, как ветер срывает слёзы, как мир сжимается до узкой полосы асфальта перед носом. Я тоже хочу быть быстрой. Я начала откладывать деньги с показов. Сначала по чуть-чуть. Потом всё больше. Отказывала себе в сладком, в новой одежде, в походах в кино. Мама удивлялась, куда уходят гонорары. Я врала — копила на учёбу. За пару месяцев я накопила на свой первый мотоцикл. Слабенький. Не самый мощный. С потёртым сиденьем и царапинами на бензобаке. Настоящее корыто. Я купила его у какого-то парня на окраине Токио. Он смотрел на меня как на сумасшедшую. Может, так и было. Но именно на нём я впервые выиграла нелегальные гонки. Я помню, каким взглядом смотрел на меня организатор, когда я пришла к нему зарегистрироваться. Лысый, накачанный, с цепями на шее. Он окинул меня с ног до головы — высокая худая девочка, белая, светловолосая. «Гайдзин», — подумал он. Я прочитала это в его глазах. — Тебе хоть шестнадцать есть? — спросил он, прищурившись. Я опустила взгляд в пол. Рисовала носком кеда линию на пыльном асфальте. — Ну... мне только четырнадцать исполнилось, — сказала я тихо, готовая к тому, что меня выгонят. Он молчал. Секунду. Две. А потом расхохотался. — Четырнадцать, — повторил он, качая головой. — С ума сошли эти иностранцы. Я подняла глаза. — Я быстрее всех, кого ты сегодня увидишь, — сказала я. Это было нагло. Это было глупо. Это была не я — тихая, послушная модель, которая делает, что скажут. Но это была настоящая я. Организатор перестал смеяться. Посмотрел на меня внимательнее. Кивнул. — Заполняй бумаги, мелкая. Но если разобьёшься — я не легализую труп. Я взяла ручку. И впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. В ту ночь я выиграла. Всего на полкорпуса. Но выиграла. А когда сняла шлем, мои волосы рассыпались по плечам, и кто-то из толпы выдохнул: «Это что за ангел?» Я усмехнулась. Ангел. Теперь каждый раз, когда я приезжала на трек, трибуны скандировали «анђео». Я не знаю, откуда они узнали, что я сербка. Может, кто-то из механиков проболтался. Может, они сами сложили два и два — моя внешность, моё имя, моя дикая манера езды. А может, им просто понравилось, как звучит это слово. Нежнее, чем «ангел» по-японски. Чужая, далёкая нежность. Но мне нравилось. Здесь меня любили. Здесь я была своей. Я была гонщицей. Лучшей на этой трассе. Той, кто заставляет толпу взрываться криками, когда я вхожу в поворот на заднем колесе. Они не знали моего прошлого. Они не знали, что я пряталась под кроватью. Что я боялась прикосновений. Что я годами молчала, чтобы не привлекать внимания. Они просто видели девушку на мотоцикле. Быструю. Смелую. Живую. И скандировали моё имя. Иногда, когда шум стихал и я оставалась одна в гараже, я закрывала глаза и слушала эхо этих криков. «Анђео. Анђео. Анђео». И думала: «Если они называют меня ангелом, значит, я всё-таки выбралась из того ада.» Хотя, наверное, настоящие ангелы не водят мотоцикл как одержимые. И не копят деньги на бензин, пряча их от отчима. Но какая разница? Здесь, на треке, я сама решала, кем быть. И я выбирала быть той, кого боятся соперники. Кого любят трибуны. Кто мчится вперёд так быстро, что прошлое не может догнать. Но я не смогла скрывать это долго. Я прокатала в районе полутора лет. Лучшие восемнадцать месяцев моей жизни. Они пахли бензином, жжёной резиной и свободой. Я была счастлива. По-настоящему. Впервые с тех пор, как мы покинули Сербию. Но всему приходит конец. Я не знаю, как он узнал. Может, кто-то из его знакомых видел меня на треке. Может, он нашёл заначку. Может, просто почувствовал, что я стала слишком яркой для его серого мира. Отчим продал мой мотоцикл. Я пришла домой после очередного показа, уставшая, но внутри всё ещё горела та искра — сегодня я придумала новый маршрут на завтрашнюю гонку. А он сидел на кухне. Молчал. Перед ним на столе лежали ключи. Мои ключи. От того самого слабенького, драного, но моего мотоцикла. — Развлекалась? — спросил он тихо. И в этом голосе не было злости. Было что-то похуже. Разочарование. Приговор. Я не ответила. Смотрела на ключи, как на надгробие. — Больше этого не будет, — сказал он и убрал их в карман. На следующий день мотоцикла не стало. Он продал его какому-то знакомому. Я даже не попрощалась. А потом начался ад под названием «контроль». Целый год он следил за моими передвижениями. Я больше не могла оставаться после школы. Он встречал меня у ворот. Провожал до дома. Иногда я замечала его машину в зеркале заднего вида, когда ехала на такси. Он не скрывался. Он хотел, чтобы я знала: я в клетке. Мой телефон проверяли. Мои карманные деньги — урезали. Мои вечера — проводились дома, под присмотром. Он даже уволил моего тренера по вождению, к которому я ходила якобы «для прав». Я не могла никому позвонить. Не могла никуда уехать. Не могла даже мечтать — потому что мечты пахли дорогой, а он заколотил все окна. Жизнь тут же вновь стала серой. Я ходила в школу. Потом на съёмки. Потом домой. Ела. Спала. Делала уроки. Улыбалась в камеру. Повторяла этот круговорот день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем. Я снова стала моделью. Послушной. Удобной. Идеальной. Но внутри меня что-то умерло. Я не плакала. Не кричала. Не просила. Я просто замолчала. Ещё сильнее, чем раньше. Я перестала включать старенький компьютер по ночам — потому что не могла смотреть на гонки. Перестала выходить на балкон — потому что ветер напоминал о скорости. Я превратилась в тень. И тогда в моей жизни появились два брата. Два человека, которые были безбашенными и смогли привести меня в чувство. Братья Хайтани стали моим спасением, хотя изначально наше общение не заладилось.