𝘾𝙃𝘼𝙋𝙏𝙀𝙍 𝙏𝙒𝙊.

Я стояла на улице после очередного показа, ожидала отчима. Уткнулась носом в шарф и смотрела на землю, на которую падал первый снег — и тут же таял. — Привет, красотка, — услышала я мужской голос сбоку. Повернув голову, увидела двух парней. Оба блондины, но у одного волосы были покрашены в горизонтальные полосы чёрного и заплетены в косы, а у второго — голубые прядки и стрижка... wolfcut? Не знаю, я не сильна в их названиях. Братья. Это я заметила сразу. — Не хочешь развлечься? — улыбнулся тот, что с косами. Я наклонила голову набок. Чего?! Когда они подошли ближе, я смотрела на того, кто, как я поняла, был старшим. Он оказался чуть выше меня. В его глазах — не пошлость, не наглость, а какое-то дикое любопытство. Будто я была не девушкой на остановке, а запертой клеткой, которую хотелось открыть и посмотреть, что внутри. — Сдурел? — произнесла я. И ударила его по щеке. Звонко. Внятно. Со всей силы, на которую была способна. В воздухе повисло напряжение, а в груди расплылась тревога. Фобия. Опять. Хотя нет, не так. Как всегда. — Мне только пятнадцать исполнилось, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. Тишина длилась секунду. Две. А потом парень с голубыми прядками — младший, как я поняла — расхохотался. Громко, заливисто, на всю улицу. Он согнулся пополам, схватившись за живот. — Ран, ты такой придурок! — выдавил он между приступами смеха. Младший с голубыми прядями согнулся пополам, хлопая себя по колену, будто увидел самое смешное представление в своей жизни. Глаза Рана — то есть старшего — в этот момент были по пять копеек. Он так и застыл с рукой на щеке, на которой медленно расцветало красное пятно от моей пощёчины. Рот приоткрылся, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. — Ты... — начал он, но тут же замолчал. — Что — я? — спросила я спокойно. Убрала руку в карман куртки, чтобы не видно было, как дрожат пальцы. — Ты реально меня ударила, — констатировал он. Без злости. С каким-то детским удивлением, словно никто и никогда не смел поднять на него руку. — А ты реально приставал к несовершеннолетней, — парировала я. Между нами повисло молчание. Они разглядывали меня — от батфортов до макушки, без стеснения, но и без пошлости. Просто с каким-то звериным любопытством. А я смотрела вдаль, думая о том, как бы не увидеть машину отчима. Сердце колотилось где-то в горле. Если он застанет меня с двумя парнями — даже разговаривающей — это будет конец. — Дашь свой номер? — спросил Ран. Я перевела на него взгляд. — С чего бы это вдруг? — С того, что ты интересная, — ответил он, пожав плечами. Будто это было очевидно. Я усмехнулась. — Интересная? Я модель. Меня каждый день фоткают и говорят, какая я «интересная». Это не аргумент. — А мы не фотографы, — встрял Рин, выходя из-за плеча брата. — И не говорим всем подряд. — И что с того? — А то, — Ран сделал шаг ближе. Я не отступила. — Что ты первая, кто посмел меня ударить. Ты хоть знаешь, кто мы? — Нет, — честно сказала я. — И знать не хочу. — Ну и зря, — усмехнулся Ран. — Могли бы быть полезны. — Мне никто не нужен, — отрезала я. Это была ложь. И они это поняли. Рин хмыкнул. Ран просто смотрел — спокойно, чуть прищурившись. Будто читал меня как открытую книгу, хотя я старательно захлопывала все страницы. — Ладно, — сказал он наконец. Развернулся. — Пошли, Риндо. Не хочет — не надо. — Да подожди ты, — ответил ему Рин. — Ты же понимаешь, что если не дашь ты, мы всё равно найдём твой номер? Я посмотрела на него скептически. Угроза? Или констатация факта? Скорее второе. Эти двое не выглядели как те, кто бросает слова на ветер. — Доставай телефон, — буркнула я. — Только быстро. Риндо подчинился с неожиданной для такого наглого типа покладистостью. Экран телефона засветился в его руках — потёртый, с трещиной на стекле, но явно не из дешёвых. Я продиктовала номер. Скороговоркой, будто боялась, что передумаю. Рин записал, не переспрашивая, — пальцы бегали по сенсорному экрану быстрее, чем я успевала произносить цифры. — Как тебя зовут? — спросил Ран. Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к фонарному столбу. Смотрел не на меня, на снег. Но я чувствовала, что вниманием он весь здесь. Я помедлила. Секунду. Две. — Хана, — произнесла я наконец. Едва слышно. Почему-то не хотелось, чтобы кто-то из прохожих услышал. — Хана Божич. — Хана, — повторил Ран тихо. И кивнул, будто проверял, как имя ложится на язык. — Сербское? — Моя мама сербка, — ответила я коротко. Не объяснять же им всю историю. — А папа? — спросил Рин не из вредности, а с обычным, человеческим любопытством. — А папа... — я запнулась. — Неважно. Вы телефон получили. Имя знаете. Чего ещё? Ран отлепился от столба. Подошёл ближе — на шаг. Остановился. Посмотрел сверху вниз. — Пока ничего, — сказал он. — Мы позвоним. Не бойся. — Я не боюсь, — ответила я слишком быстро. Он усмехнулся. И они ушли. Растворились в снежной крупе, ещё не превратившейся в полноценный снегопад. Рин что-то говорил, жестикулируя, Ран шёл молча — его спина была прямой, будто он нёс на плечах что-то тяжёлое, но не жаловался. *** Они и правда позвонили. Не сразу — через неделю. Свалились на мою голову, как ливень в солнечный день. Учебный день закончился. Я направилась к выходу, но телефон в сумке зазвонил — пришлось остановиться у самой двери, пропуская мимо себя поток других учеников. Незнакомый номер. Сердце кольнуло где-то под рёбрами. — Привет, красотка. Это Ран Хайтани, узнала? — услышала я хрипловатый голос, когда поднесла телефон к уху. Я замерла. — Конечно, узнала, — добавил он, не дожидаясь ответа. Голос звучал лениво, будто он развалился на диване и говорит мне с улыбкой. — Можешь не отвечать. Я и не ответила. Просто вцепилась пальцами в ремешок сумки и замерла посреди коридора. — Есть небольшая авантюрка, — сказал Ран. — Не хочешь поучаствовать? Тишина в трубке. За спиной кто-то засмеялся. Кто-то пробежал мимо, задев меня плечом. — Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Мы знакомы всего неделю. И то — шапочно. — А кто сказал, что для авантюры нужно знакомиться дольше? — в голосе Рана прорезалась усмешка. — К тому же, ты интересная. Я уже говорил. — И что за авантюра? — я отошла к стене, прикрываясь колонной. Мало ли кто услышит. — Встретимся — расскажу. Не бойся, ничего противозаконного. Почти. — «Почти» меня не успокаивает, — сказала я. Но почему-то не бросила трубку. — Сегодня, девять вечера, Шибуя, у статуи Хатико, — перечислил Ран, будто зачитывал список покупок. — Приходи. Будет весело. — Было бы всё так легко. — Что такое? — скучающе протянул он. Будто я рассказывала ему, какая у меня скука в журнале, а не о клетке. — На данный момент я — Рапунцель, — сказала я. — Заточена в замке. — Типа под домашним арестом? — Без «типа». В трубке повисла пауза. Я слышала, как он пережёвывает что-то — чипсы? Жвачку? Мне показалось, он даже не воспринял меня всерьёз. — Ладно, — сказал Ран наконец. — Звякни нам, как будешь готова. Мы тебя около дома заберём. — И выйду из него я как? — Жопой об косяк, Хана! — он почти выкрикнул это, но без злости. С какой-то дикой, хулиганской усмешкой. — Не тупи. Через окно! В моём мире — где каждый шаг под контролем, где двери на замке, где отчим проверяет, сплю ли я — через окно не выходят. Через окно смотрят на звёзды, мечтая о побеге, но никогда не решаясь. А он сказал это так, будто открыть окно и спуститься вниз — это как снять пальто. Обычное дело. — Я живу на третьем этаже, — сказала я тихо. Проверить, не шутит ли он. — Нашла проблему, — отмахнулся Ран. — Решим на месте. Ты главное решись. — Ладно, — закатила я глаза и цокнула. — До встречи, красотка! Я сбросила вызов и уставилась в потолок. На самом деле мне хотелось приключений. Хотелось веселиться и сдвигать рамки, которые из раза в раз ставил отчим. Хотелось дышать полной грудью, а не через раз, как в тесной клетке. Хотелось быть не «послушной дочерью» и не «идеальной моделью», а той девчонкой, которая выигрывала гонки. Путь до дома был смутным. Я продумывала, как же мне всё это осуществить. Третий этаж... Боги, почему я не живу на первом или хотя бы на втором? Может, связать канат из простыней, как в фильмах? Точно нет. Постельное бельё лежит в комоде, а комод — в комнате родителей. Будут вопросы. А отчим задавать вопросы умеет. И не любит, когда ответы его не устраивают. Я представила, как объясняю пропажу трёх простыней и двух пододеяльников. «Это для искусства, мама». Она бы поверила. Он — нет. Может, просто спуститься по козырьку? Я видела его из окна — узкий, металлический, над входом в подъезд. С него до земли — ещё метра два. Прыгать. В темноте. На асфальт. Я никогда не задумывалась, есть ли лестница около моего окна. Раньше не было нужды. А теперь... Я шла по вечерней улице, вжимая голову в плечи, и прокручивала в голове фасад дома. Свой подъезд. Свой этаж. Окно, выходящее во двор. Боже, но лестницы я там не помню! Я остановилась посреди тротуара, заставив какого-то мужчину обойти меня с руганью. Пыталась представить. Бежевые стены. Козырёк над подъездом. Кондиционер соседей. Всё. Никакой чёртовой лестницы. — Ладно, — сказала я вслух, снова зашагав. — Не буду гадать. Просто проверю, когда буду дома. *** Уже к девяти вечера я была готова. Собираться пришлось тихо — лишний шум мог разбудить родителей. А мне нельзя было этого допустить. Я двигалась как тень: медленно открывала ящики, вытаскивала вещи, замирала при каждом скрипе половиц. В комнату дважды заглядывала мама. Первый раз — чтобы пожелать спокойной ночи. Второй — спросить, не хочу ли я чай. Я ответила, что устала и ложусь спать. Она улыбнулась, пожелала сладких снов и закрыла дверь. Я прижалась ухом к двери. Ждала, пока её шаги стихнут в коридоре. Пока не хлопнула дверь их спальни. Пока не стихли голоса. Только тогда выдохнула. Одела чёрные широкие джинсы — в них легко двигаться. Тёплую толстовку с длинным рукавом — на улице холодно. Достала из шкафа старую куртку и ботинки на плоской подошве — не те, что для съёмок, а те, в которых можно бегать. Всё тёмное. Всё незаметное. Написала сообщение Хайтани: «Я готова. Буду через пять минут.» Ответ пришёл почти сразу: «Ждём, Рапунцель. Не разбейся.» Я усмехнулась. Идиот. Открыла окно. Холодный вечерний воздух ударил в лицо. Я вдохнула его глубоко, до звёзд в глазах. Посмотрела вниз — двор казался далёким, почти чужим. А потом перевела взгляд вправо. Лестница. Старая, металлическая, ржавая в некоторых местах. Пожарный выход. Я сто раз видела её раньше — и ни разу не подумала, зачем она там. А теперь она стала моей дорогой к свободе. Она находилась справа от моего окна. До неё можно было дотянуться, если высунуться почти по пояс. Аккуратно переступить с подоконника на край металлической площадки. Я посмотрела вниз. Сердце колотилось где-то в горле. Я тяжело выдохнула и всё же ступила на эту лестницу. Адреналин в крови поднялся — поэтому я даже не заметила, как уже оказалась на земле. Ноги коснулись асфальта, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а ладони дрожали. Холодный воздух обжёг лёгкие. Я сделала шаг вперёд, отходя от стены дома. Из темноты ко мне уже подходили братья Хайтани. Две тени, которые вдруг стали реальными — свет фонарей выхватил их лица. — Так ты уже без нашей помощи справилась? — улыбнулся Ран, подходя ближе. Он закинул руку мне на плечо. Легко, по-дружески, без всякого намёка. Моё тело пробила дрожь. Не холод. Не страх перед ним. Другое. Глубокое, животное, которое не спрашивает, кто перед тобой — друг или враг. Оно просто помнит. Я выскользнула из-под его хвата, отойдя на пару метров. Резко, будто обожглась. Ран замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе. — Говорю сразу, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — До меня не дотрагиваться. У меня гаптофобия. Тишина. — Гапто... Что? — приподнял бровь Риндо. Ран тоже смотрел на меня, чуть прищурившись. Ни насмешки, ни жалости. Простое, животное любопытство. — Я хронически боюсь чужих прикосновений, — объяснила я. Старалась говорить ровно. Как на уроке. Как будто объясняю формулу по математике, а не своё личное, выстраданное. — Не просто боюсь, а... — я запнулась, подбирая слова. — Тело цепенеет. Сердце ухает. Мне становится физически плохо. Потому что раньше чужие руки приносили только боль. — Ладно, — лениво протянул Ран. — Поехали, такси ждёт. — Куда? — я сложила руки на груди. Холодный ветер пробирался под куртку, но отступать было поздно. — В клуб, — ответил Риндо, сунув руки в карманы. — Тебе надо расслабиться, а то слишком напряжённая. Я нахмурилась. — Мне пятнадцать. Тишина. Секунда. Две. Ран усмехнулся — криво, с каким-то внутренним весельем, которое он даже не пытался скрыть. — Кого ебёт? Я замерла. Он сказал это так легко, будто возраст — это такая же ерунда, как цвет носков. Будто законы, правила, «нельзя» — всё это для кого-то другого. Не для них. Не для меня. Не для этой ночи. Я посмотрела на Рана. Он явно что-то скрывал — в глазах прыгали бесенята. Риндо хмыкнул и отвернулся, делая вид, что разглядывает проезжающую мимо машину. — Ты хоть понимаешь, что меня могут задержать? Или — страшнее — вызвать отчима? — спросила я тихо. — Не ссы, разберёмся, — бросил Ран. — Поехали, он там уже наверняка накрутил счётчик за ожидание. Мы вообще-то не миллионеры. Он фыркнул и первым зашагал к машине. Риндо — за ним, даже не обернувшись, будто не сомневался, что я пойду следом. Я закатила глаза. Но всё же пошла. *** Клуб встретил нас неоновым светом прожекторов и огромной толпой. Музыка била в уши басами, воздух пах потом, духами и свободой. Но Хайтани... Хайтани словно были здесь хозяевами. Они шли впереди, и толпа расступалась сама собой. Не грубо, не с криками — просто люди отодвигались, будто чувствовали: этих двоих лучше не задерживать. Ран — с ленивой усмешкой, Риндо — нагло улыбаясь. А я плелась за ними, втянув голову в плечи, и понимала: они нарочно создают вокруг меня пузырь. Чтобы никто не коснулся. Чтобы я не запаниковала. Потому что запомнили. Потому что им не всё равно. Мы поднялись наверх — там было чуть тише, чуть свободнее. Отдельная зона, мягкие диваны, приглушённый свет. К нам тут же подошла официантка — высокая, с короткой стрижкой и серьгой в брови. — Привет, Мисато, — кивнул ей Ран, разваливаясь на диване. — Нам сегодня что-то полегче. Будем звезду подиумов посвящать в алкогольную культуру. — О, — Мисато перевела взгляд на меня. Окинула с ног до головы — не осуждающе, скорее с любопытством. — Звезду подиумов, значит? А выглядит как принцессу, которую украли из замка. — Так и есть, — хмыкнул Риндо, плюхаясь рядом с братом. — Только она сама согласилась. Я села на край дивана, подальше от обоих. Сложила руки на коленях. — Я не пила никогда, — сказала я тихо. — Вообще. Мисато улыбнулась — тепло, почти по-матерински. — Тогда начнём с чего-нибудь лёгкого. Коктейль с соком, почти без градусов. Идёт? Я посмотрела на Рана. Он пожал плечами. — Девочка — хозяйка своего вечера. Захочешь — выпьешь. Захочешь — нет. — Попробую. — Отлично! Мисато, неси! — Ран улыбнулся своей чеширской улыбкой, той самой, от которой хочется то ли ударить, то ли засмеяться. Мисато кивнула и ушла, оставив нас троих в полумраке вип-зоны. Музыка внизу гудела басами, но здесь, наверху, звук был приглушённым. Почти уютно. — Рассказывай, Хана, — Риндо откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу. — От чего же ты такая несчастная? Я перевела на него взгляд. Он не издевался. В его голосе не было насмешки. Только любопытство. Ран тоже смотрел — молча, внимательно, не мешая. Я опустила глаза на свои руки. Идеальный маникюр, аккуратная кожа. Пальцы длинные, холёные — «руки модели», как говорит мама. Кто поверит, что когда-то они сжимали ручку газа до онемения? — Были когда-нибудь на мотогонках у нас? Нелегальных, — выдохнула я. Братья переглянулись. — Допустим, — осторожно ответил Ран. Я подняла взгляд и уставилась куда-то в толпу внизу, где мелькали силуэты. Там было безопаснее, чем смотреть им в глаза. — Я тоже раньше там появлялась. — Мой голос звучал ровно, будто я рассказывала не о себе. — Когда приезжала, все кричали «Ангел». И вновь тишина. — Серьёзно? — выдавил Риндо. — Ты и есть тот самый Ангел, про которого все говорят даже сейчас? Я кивнула. — Ран, ты слышишь? — он пихнул брата в бок, за что сразу же получил оплеуху. — Слышу, блять, — прошипел старший, потирая ушибленное место. — Хана, так ты действительно та девчонка, которая делала всех? Он подался вперёд, опираясь локтями на колени. В его глазах — не просто любопытство. Что-то вроде уважения. — Почему ушла? — встрял Риндо, не дожидаясь моего ответа. — По тебе же видно, что не хватает гонок. Я сжала руки в кулаки. — Отчим узнал, — сказала я ровно. — Продал мотоцикл. Запер. Теперь я снова просто модель. — Просто модель, — усмехнулся Ран. — Модели не выигрывают ночные гонки. И их не называют Ангелом. — Меня называли, — я пожала плечами. — Но это было давно. — Не так давно, чтобы забыли, — заметил Риндо. — Я сам слышал. Главари до сих пор шепчутся. «Ангел вернётся», «Ангел просто ждёт». Я усмехнулась в бокал. — Дураки. — Может быть, — согласился Ран. — Ангелы не уходят навсегда. Они просто ждут правильного момента. Я подняла на него глаза. Он не улыбался. Смотрел серьёзно. — Я уже не смогу вернуться. Никогда, — последнее слово я прошептала. Было тяжело признавать такую реальность. Тяжело без гонок. Тяжело без того адреналина, который я испытывала когда-то. Гонки были смыслом жизни. Теперь я вообще не вижу смысла своего существования. Вокруг меня нет людей, которые разделяли бы мои увлечения. Я им интересна как модель, но никому не нужна обратная сторона медали. Моя настоящая сторона. Та, которая не улыбается в объектив. Которая не носит дизайнерские вещи и не дефилирует по подиуму. Та, которая в грязи, в бензине, в ветре. — Тот, кто хочет, ищет возможность, — произнёс Риндо. — А кто не хочет — оправдания. — Значит, я не хочу, — выдохнула я. И залпом выпила коктейль, который принесла Мисато. Сладкая гадость обожгла горло, но хоть немного притупила тупую боль в груди. Да, я всё ещё ангел. Но больше не летаю по треку. Больше никто не кричит «Ангел» при виде меня. Я ангел, но мои крылья вырвали, а спину зашили, чтобы новые не выросли. Я поставила пустой бокал на стол. Звякнуло стекло. — Я не хочу больше говорить на эту тему, — произнесла я, как отрезала, а после откинулась на спинку дивана. Ран фыркнул. — Ты, конечно, молодец. Сама рассказала об этом — а теперь говорить больше ничего не хочешь. — Может, в другой раз расскажу, — я закатила глаза и уставилась в потолок, где плясали разноцветные блики. Риндо хмыкнул, но ничего не сказал. Мисато принесла ещё один круг напитков — мне снова что-то розовое и безобидное, им — что-то покрепче. Мы сидели втроём в полумраке вип-зоны, слушали музыку, иногда перебрасывались короткими фразами. Ни о чём серьёзном. Просто были рядом. Не знаю, как и почему, но после этой встречи в клубе мы сдружились с Хайтани. Мы из разных миров, с разными характерами. Они — шумные, наглые, живущие одним днём. Я — тихая, замкнутая, привыкшая всё контролировать и взвешивать. Казалось бы, нам не о чем говорить. Но мы разговаривали. Часами. О глупостях, о музыке, о фильмах, о гонках. Они не лезли в душу. Не задавали лишних вопросов. Не трогали — ни словами, ни тем более руками. Они просто были рядом. Всегда. В любое время дня и ночи. Я звонила им, когда становилось невыносимо. Ран отвечал даже в три часа ночи, сонный, злой, но всегда — «Приезжай, адрес знаешь». Риндо присылал дурацкие мемы, когда видел, что я целый день не выходила на связь. Они стали моими друзьями. Настоящими. Первыми в этой стране, где я всегда была чужой. С братьями Хайтани я снова почувствовала себя живой. Не ангелом. Не моделью. Не беженкой из Сербии. Просто Ханой. Девчонкой, которая любит скорость и ненавидит, когда её трогают. Девчонкой, у которой есть два придурка, готовые вписаться за неё в любой драке. И ради этого стоило вылезать через окно. Отчим, конечно же, узнал, что я дружу с «гопниками». До него дошли слухи. Кто-то видел меня с ними. Кто-то доложил. Он устроил скандал — кричал, что я позорю семью, что эти парни плохо на меня влияют, что «модель не может шататься по улицам с отбросами общества». Я сидела и слушала. А когда он закончил, спокойно сказала: — Они мои друзья. Я их не брошу. — Ты сделаешь, как я скажу! — заорал он. — Нет, — ответила я. Впервые за долгое время — твёрдо. Без страха в голосе. Без дрожи в коленях. Он опешил. Не привык, чтобы ему перечили. Пытался давить, угрожать, забрать телефон, запереть в комнате. Но я не позволила. Потому что не могу представить своей жизни без них. Без этих двух идиотов, которые вечно подкалывают друг друга. Без Рана, который учит меня не бояться чужого мнения. Без Риндо, который может рассмешить даже в самый паршивый день. Они стали моей семьёй. Не по крови — по духу. Выбрали меня — странную, замкнутую, с кучей тараканов в голове — и не бросили. Даже когда я сама пыталась их оттолкнуть. И мои крылья, кажется, начинают срастаться. Не без помощи двух оболтусов, которые никогда не слышали слова «нельзя».