𝘾𝙃𝘼𝙋𝙏𝙀𝙍 𝙏𝙃𝙍𝙀𝙀.

С того момента прошло два года. На гонки, как вы могли уже догадаться, я так и не вернулась. Скучала по треку и мотоциклам невероятно сильно. Иногда по ночам, когда не могла уснуть, я закрывала глаза и представляла — рёв мотора, запах жжёной резины, ветер в лицо. А потом открывала и смотрела в потолок. Тишина. Только часы тикают. Но находясь в обществе Хайтани, в принципе скучать очень тяжело. Они не давали мне уйти в себя, раскиснуть, начать жалеть себя. Ран дёргал на прогулки, Риндо заваливал тупыми видео — и я отвлекалась. Смеялась. Злилась. Жила. У них были байки. Конечно, не гоночные — старенькие, драные, с кучей царапин и вечно барахлящим мотором. Но тоже ничего. И они давали мне на них покататься. Просто так. По городу. Без скорости, без дрифта, без риска. Со мной они ездить не решались. Оно и понятно. Для меня езда на байке — не просто как на транспорте. Для меня это ритуал, в котором я становлюсь с мотоциклом одним целым. Я не катаюсь — я сливаюсь. Я не поворачиваю — мы поворачиваем. И когда я сажусь за руль, мир перестаёт существовать. Остаюсь только я, дорога и ветер. Братья это видели. Чувствовали. И предпочитали держаться подальше — не потому, что боялись, а потому что понимали: в эти моменты я не нуждаюсь в свидетелях. Мне нужна только дорога. Они давали мне ключи, молча кивали и оставались ждать на парковке. Иногда по часу. Иногда больше. — Ну как? — спрашивал Риндо, когда я возвращалась, запыхавшаяся, с горящими глазами. — Нормально, — отвечала я и отдавала ключи. «Нормально» означало «я жива, я ещё дышу, я не забыла, кто я есть». Они это понимали без слов. Фобия за эти годы тоже никуда не делась. Не усиливалась — и на том спасибо. Я могла потерпеть прикосновения к себе недолгие: быстрые объятия, случайные касания в толпе, рукопожатия. Ритуалы, без которых не обойтись в нормальной жизни. Но не более. Любой контакт дольше нескольких секунд всё ещё вызывал дрожь. Чужие руки на моём плече — желание отшатнуться. Неожиданное прикосновение со спины — паника, от которой темнело в глазах. Но я научилась с этим жить. Контролировать. Говорить себе: «Это не опасно, это просто человек». Братья помнили. Никогда не трогали первыми. Никогда не обижались, когда я отстранялась. А если кто-то посторонний тянул ко мне руки — Хайтани оказывались между нами быстрее, чем я успевала испугаться. С ними я чувствовала себя в безопасности. Впервые в жизни — в полной безопасности. И это было дороже любых денег. Я верила, что однажды встречу человека, который сможет касаться меня, не вызывая внутри меня паники. Верила в то, что он будет избранным, но вероятно — это были всего лишь детские мечты. Потому что в любви мне не везло. Попадались одни придурки, которые даже не помнили о моём заболевании. Или делали вид, что помнят — пока им это было удобно. А потом — случайное прикосновение, моя резкая реакция, их обида: «Ты что, психованная?» Я не психованная. Я просто не могу, когда меня трогают без спроса. Особенно те, кто должен был запомнить. Они забывали. Всегда. Сначала клялись, что им всё равно. Что они подождут. Что привыкнут. А потом начинали злиться. Давить. Обижаться. Говорить, что я «ломаюсь» и «просто не хочу нормальных отношений». Я хотела. Очень хотела. Но не могла перешагнуть через себя. И не собиралась ломаться ради того, кто не готов понять. Братья Хайтани были единственными мужчинами, кто не пытался меня трогать. Не потому, что я была им неинтересна — нет. А потому, что они уважали мои границы с первого дня и никогда не ставили их под сомнение. Парни, с которыми я встречалась, этого не понимали. И поэтому каждый раз я возвращалась к Хайтани — злая, расстроенная, с чувством, что со мной что-то не так. Из-за того, что в школу я пошла не в шесть лет, как все дети в Японии, а в семь, в старшую школу я перешла только когда мне исполнилось шестнадцать! Отчим выбрал мне частную старшую школу в Роппонги. Дорогую, престижную, с хорошей репутацией. Он думал, что там меня никто не тронет, и я наконец буду учиться спокойно, без лишнего влияния. Он не подозревал, что Хайтани, которых он так ненавидит, там — короли. Они встречали меня после школы, и мы шли искать приключений на задницу, как делали это всегда. Ничего не изменилось — просто теперь у нас было больше времени и меньше контроля. Мы гуляли по городу, торчали на парковках, болтали ни о чём и обо всём сразу. Это был лучший год. Но отчим заметил, что я задерживаюсь допоздна. И ему это не понравилось. Сначала он просто ворчал. Потом начал проверять, во сколько я прихожу. Потом требовал, чтобы я сразу после уроков ехала домой, без «этих двоих». Когда это не сработало, он принялся действовать серьёзнее — звонил в школу, требовал от учителей следить за мной, угрожал, что заберёт меня из «этого рассадника». Он делал всё, чтобы сократить наше общение. Поэтому я отучилась в этой школе всего год. Но этот год стал одним из лучших в моей жизни. Я научилась не бояться. Научилась отстаивать себя. Научилась тому, что даже когда тебя пытаются запереть, всегда есть окно. До начала нового учебного года оставалось меньше недели. Быть честной, я вообще не понимала, зачем пошла в старшую школу, если даже после её окончания буду работать в модельном. Учёба не входила в мои планы. Точнее, не мои — отчима. Он говорил: «Образование никогда не бывает лишним». Мама молчаливо кивала, хотя я видела, что она тоже сомневается. Я не спорила. Бесполезно. Но внутри всё кипело. Зачем мне алгебра, если моя жизнь — это подиум и камеры? Зачем мне история, если моё прошлое я хочу забыть? Зачем мне эта школа, где меня снова будут считать чужой? Я сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на город и думала: «А что, если бы я могла просто взять и уехать? Бросить всё. Модельное. Учёбу. Отчима. Сесть на мотоцикл и укатить в закат, как в дешёвом фильме». Но вместо этого я пойду в новую школу. Буду делать вид, что мне это нужно. Улыбаться учителям. Терпеть одноклассников. Снова. Сегодня мой очередной парень пригласил на гонки. Нелегальные. Честно, я не представляла, как приеду туда спустя два года — не в статусе гонщицы, а в статусе зрителя. Сердце разрывалось. Я понимала, что если приеду туда, то не смогу уже уехать. Сяду на чей-то байк, выжму газ до отказа — и всё, назад дороги нет. Отчим убьёт. Мама заболеет от переживаний. А Хайтани... они просто улыбнутся и скажут: «Ну наконец-то». Но точно так же я хотела хотя бы посмотреть, что там нового. Что изменилось за два года. Кто теперь в топах? Кто сменил меня на троне, пока я позировала перед камерами и делала вид, что мне этого достаточно? Парень — Акира, кажется — что-то говорил про встречу, про время, про место. Я кивала, но почти не слушала. Перед глазами стоял трек. Асфальт, разогретый шинами. Свет фар. Дым от покрышек. Запах. Я закрыла глаза и вдохнула — пустой воздух комнаты. Бензином не пахло. Свободой тоже. *** В шесть вечера я уже вызывала такси. Посмотрев на себя в зеркало в последний раз, я накинула сумку на плечо и покинула квартиру. Шаг — уверенный. Сердце — колотится где-то у горла. Но я не остановлюсь. Не сегодня. Сегодня на мне были чёрные шорты. На улице потеплело — конечно, не настолько, чтобы щеголять голыми ногами, но я плевать хотела на комфорт. Я хотела выглядеть так, как чувствую себя внутри. Боди. Кожанка. Сапожки на внушительной платформе, которые делали меня ещё выше. Я даже не подумала о том, что могу быть выше своего парня в них. Раньше это было проблемой — некоторые комплексовали. Просили «не надевать эти чёртовы ботинки», чтобы не смущать их перед друзьями. Я надевала кеды и чувствовала себя маленькой, неудобной, чужой. Сегодня мне было всё равно. Пусть смотрит снизу вверх. Хороший парень не будет просить тебя стать меньше, чтобы ему не пришлось расти. Я захлопнула дверь такси, назвала адрес и уставилась в окно. — Поехали, — сказала я водителю. До трека — двадцать минут. Двадцать минут, чтобы вспомнить, кто я на самом деле. И забыть, кем меня пытаются сделать. Именно сегодня дорога до трека тянулась мучительно долго. Секунды ползли, как патока. Светофоры горели красным назло. Водитель такси ехал слишком осторожно, словно вёз хрусталь. Я сжимала пальцами край сиденья и считала про себя. Один поворот. Два. Три. — Не ускориться ли? — не выдержала я. — И так уже превышаю, — буркнул водитель, косясь на меня в зеркало. Я стиснула зубы. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я хотела поскорее туда приехать. Поскорее увидеть родной трек, на котором меня когда-то любили. Где воздух пах бензином и адреналином. Где я была той, кого боялись соперники. Той, кем я хотела быть на самом деле. Трек был моим домом. Настоящим. Не квартира с отчимом и вечным контролем, а этот кусок асфальта на окраине Токио, стёртый шинами до блеска. Я закрыла глаза и почти услышала — рёв моторов. Крики толпы. Свой собственный смех в шлеме, когда проходила поворот на грани безумия. — Приехали, — сказал водитель. Я открыла глаза. И увидела огни. Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще, чем когда-либо за последние два года. Я дома. Я расплатилась с водителем и вышла из машины. Ноги затряслись. Сердце, кажется, готово было выпрыгнуть из груди. Воздух ударил в лёгкие — бензин, жжёная резина, свобода. Я забыла, как это пахнет. Или просто сделала вид, что забыла. Здесь, как обычно, было шумно. Гомон толпы, рёв моторов, где-то вдалеке смех и крики. Прожекторы выхватывали из темноты лица, мотоциклы, дым. Я стояла и смотрела, как зачарованная. Асфальт. Тот самый. Я узнала бы его где угодно — потёртый, в масляных пятнах, с разметкой, которую никто уже не обновлял. Мой трек. Дом. — Какие люди? — раздался за спиной знакомый голос, ленивый, чуть хрипловатый. — Неужто у нашего ангелочка наконец-то отросли новые крылья? Я обернулась. Юто. Тот самый человек, который три года назад поверил в четырнадцатилетнюю девочку. Который не прогнал, не рассмеялся, не сказал «иди отсюда, малышка». А просто посмотрел, кивнул и допустил до гонок. Он почти не изменился. Та же бандана на лбу, те же цепи на штанах. Только морщин вокруг глаз прибавилось и седины в короткой бороде. — Юто, — выдохнула я. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за это. — Не обольщайся сильно. За парня приехала поболеть. Он усмехнулся. — Вот оно как. А я-то думал — это второе пришествие Ангела. Я улыбнулась его словам. И всё-таки Риндо был прав. Меня здесь любят. Ждут. Даже спустя два года. Даже после того, как я исчезла, не попрощавшись. — Как сама? — спросил Юто, и его голос стал тише, серьёзнее. — Как болезнь? — Всё хорошо, — ответила я. — Уже лучше. Могу терпеть прикосновения, но всё так же неприятно. Я выдавила улыбку. Надеясь, что он поверит. Что не увидит, как дрожат мои пальцы, когда я говорю об этом. Как внутри всё сжимается при одной мысли, что я могу вернуться на трек. — А врать не научилась, — заметил он спокойно. Я закатила глаза. — Ладно, ладно, — улыбнулся он. — Пошли, провожу тебя до лучших мест. И я пошла за ним. Не оглядываясь. Не сомневаясь. Просто пошла, потому что здесь, на треке, ноги сами знали дорогу. Тут было легко. Не было вечного контроля отчима, который следил за каждым моим шагом. Не было модельного агентства, которое буквально душило меня своим лицемерием — люди там говорят в лицо одно, а за спиной совершенно другое. Улыбаются, хвалят, а потом шепчутся: «Слышала, у неё проблемы с головой», «Бедная девочка, такая красивая, но такая странная». Здесь всё по-другому. Здесь не нужно носить маску. Не нужно улыбаться, если не хочется. Не нужно притворяться, что тебе комфортно, когда внутри всё сжимается от чужого взгляда. Здесь всё такое настоящее. И искреннее. Люди, которые выходят на старт, не прячут лица за косметикой и фильтрами. Они весёлые, уставшие, злые — любые. Но настоящие. Потому что на скорости врать невозможно. Трек выдаёт каждого с потрохами. Я шла за Юто, слушала шум толпы и чувствовала, как плечи сами собой расправляются. Как уходит напряжение, которое я носила в себе все эти два года. — Ну как? — спросил он, обернувшись. — Дышать легче, — честно ответила я. — Это потому что ты дома, — сказал он просто. И кивнул в сторону ограждения, откуда открывался лучший вид на трассу. — Отсюда всё как на ладони. И тебя никто не заденет. — Спасибо, Юто. — Не благодари. Просто возвращайся почаще. Я встала у ограждения, вцепившись пальцами в холодный металл. Вдохнула полной грудью. Я начала рассматривать гонщиков. Знакомых лиц почти не было. Видимо, те, с кем я каталась когда-то, давно ушли на пенсию. Или перебрались на другие трассы. Или просто... исчезли, как и я. Год в подпольных гонках — это вечность. Два года — эпоха. Я уже почти разочарованно перевела взгляд в сторону — и замерла. Один парень стоял чуть в стороне от остальных. Высокий. Чёрные волосы с блондинистой чёлкой, падающей на глаза. Цвета глаз я не видела — далеко, да и свет бил не в ту сторону. Но сложен он был хорошо. Широкие плечи, длинные ноги. Стоял расслабленно, руки в карманах — но в этой расслабленности чувствовалась скрытая пружина. Вероятно, он — фаворит. Такие всегда стоят чуть отдельно, не толпятся, не суетятся. Ждут. Он смотрел на меня. Не как на прохожую. Не как на случайную зрительницу. А как на ту, кого он, кажется, узнал — или хотел узнать. Я не отвела взгляд. Только вскинула бровь — мол, «Что уставился?» Парень усмехнулся. Отвёл глаза первым — но не потому, что проиграл. А потому, что ему стало интересно. Я это почувствовала. Он повернулся к своему соседу. Им оказался... Акира. Они о чём-то разговаривали. И этот диалог был явно не самым приятным. Акира что-то горячо втолковывал, жестикулируя. А высокий парень слушал его с ленивой усмешкой — той самой, которая говорит: «Ты мне не указ, я делаю что хочу». Потом Акира бросил взгляд в мою сторону. Побледнел. Снова заговорил — быстрее, злее. А высокий парень перевёл глаза на меня. Теперь я была уверена — речь шла обо мне. Я скрестила руки на груди и не отвела взгляда. В следующее мгновение они пожали руки. Спор. Сердце забилось быстрее. Я хотела верить, что Акира не додумается спорить на меня — на свою девушку. Что он хоть немного уважает меня. Что наши отношения — это не просто удобный трофей, который можно поставить на кон. Они разошлись по своим байкам. Вышла грид-гёрл. Она, кстати, тоже поменялась — но это уже не важно. Важно было то, что сейчас начнётся. Все затаили дыхание. На треке воцарилась идеальная тишина. Так бывает только перед стартом — когда толпа замолкает сама собой, когда даже ветер, кажется, задерживает дыхание, чтобы не мешать. Слышен был только звук светофора. Красный. Жёлтый. Я сжала ограждение так, что побелели костяшки. Зелёный загорелся. И толпа взревела. Гонщики сорвались со своих мест, будто их выстрелили из пушек. Рёв моторов ударил в уши, в грудь, в самое сердце. Запах жжёной резины и бензина резко ударил в нос. Я забыла, как это — стоять у ограждения и смотреть на старт. Не участвуя. Не сжимая ручку газа до хруста в пальцах. Просто наблюдать. Это было больно. И прекрасно одновременно. Потому что я всё ещё здесь. И трек меня помнит. Происходящее транслировалось на огромном экране сцены — чтобы все могли видеть, что же там происходит. Тот парень с наглой усмешкой, как я и думала, лидировал. Он шёл первым с самого первого поворота. Уверенно, почти лениво — будто не гнал, а катал новичков по трассе. Мотоцикл слушался его как продолжение тела. Ни одного лишнего движения. Ни одной ошибки. Акира был следующим. Шёл в хвосте, цеплялся, пытался дышать в затылок — но не догонял. Дистанция не сокращалась, а, наоборот, росла. Я понимала, что первым ему не стать. Не сегодня. Не с этим соперником. Парень с блондинистой чёлкой уходил всё дальше, проходя повороты с какой-то пугающей лёгкостью. Он не просто гнал — он наслаждался. Я видела это даже через экран: как он чуть наклоняет голову на виражах, как расслаблены его плечи. Он был фаворитом. И он это знал. Акира злился — это было видно по резким, дёрганым движениям. Злость мешала ему. Он перегазовывал, ошибался на входе, терял доли секунды. В конечном итоге тот парень приехал первым. А мой молодой человек едва не сошёл с дистанции — чуть-чуть, и он потерял бы управление. Я видела этот момент на экране: заднее колесо повело, Акира резко вывернул руль, и только чудо удержало его на трассе. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я выдохнула, только когда он выровнялся и докатил до финиша. Толпа гудела. Кто-то кричал, кто-то свистел. Но я не слушала. Я тут же перелезла через ограждение — быстро, почти не глядя — и направилась к нему. Ноги сами несли. Хотелось быть рядом. Поддержать. — Акира! — крикнула я, подходя ближе. — Не расстраивайся! Это было круто! Он снял шлем. Лицо было красным, мокрым от пота, глаза горели злостью. — Ты, кстати, не ушибся? — Я встаю между ним и победителем, кивая на его мотоцикл. — Там на третьем повороте было скользко. Я стараюсь говорить ровно, даже спокойно. Чтобы Акира не чувствовал себя ещё хуже. Чтобы брюнет не подумал, что я боюсь. Чтобы никто не увидел, как дрожат мои пальцы, вцепившиеся в рукава куртки. Акира сжимает челюсть. Молчит. — Хана, всё хорошо, не переживай... — начинает он, но его перебивают. Я оборачиваюсь. Тот парень уже рядом. Стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на меня сверху вниз. Чёрные волосы с блондинистой чёлкой, наглый прищур, усмешка, от которой хочется ударить. Или убежать. Я выбираю первое. Пока что мысленно. — Значит, Хана? — протягивает он, будто пробуя имя на вкус. — Твой парнишка проиграл тебя мне. Брюнет растягивается в улыбке. Довольной. Уверенной. Глаза, такие же янтарные как и у меня самой, блестят — в них нет жестокости, но есть что-то похуже. Охотничий азарт. Я чувствую, как внутри всё закипает. — Ты с ума сошёл, кретен?! — рявкнула я, не забыв оскорбить его на родном. Пусть не поймёт. Пусть подавится. Главное — я сказала. — Хана, я всё объясню! — он попытался оправдаться, но я и слушать его не хотела. — Чёрта с два мне нужны твои объяснения! Я влепила ему пощёчину. Звонко. Со всей силы, на которую была способна. Злость, обида, унижение — всё вложила в этот удар. Он даже не увернулся. Просто замер, прижав ладонь к щеке. Но внутренняя тревога заставила отдёрнуть руку. Будто ударили меня. Будто не я его, а он меня. Ожог. Гадость. Физическая боль, которая не имела отношения к телу — только к тому, что творилось у меня внутри. Как же он был противен мне в этот момент. Не за то, что проиграл. А за то, что поставил. Сделал из меня вещь. Трофей. Ставку в своей дурацкой игре. Я повернулась к тому парню и сделала шаг в его сторону. Даже на каблуках я была ниже него — сантиметров на семь точно. Пришлось поднять голову, посмотреть снизу вверх. Но это не сделало меня слабее. Наоборот — я чувствовала, как внутри закипает что-то опасное. — А ты... — начала я. — Завтра. Восемь. Здесь же. Складываю руки на груди. Требовательно. Жёстко. — Будешь соревноваться со мной. Он присвистнул. — С тобой? — Слова знакомые? — я прищурилась. — Или для тебя в новинку — девушка за рулём? — С девушками? Нет, — он растянул губы в улыбке — той самой, наглой. — С теми, кто только что прилюдно вынес мозг своему парню — да. Это в новинку. Я не отвела взгляд. Только зубы сжала плотнее. — Бывшему, — поправила я. — Теперь уже бывшему. Он усмехнулся, но промолчал. Акира, который всё это время стоял как громом поражённый, вдруг оживился и принялся давать мне советы, которых я не просила. — Хана, не глупи! Ты не понимаешь, кто он такой! Он опасен! — А ты понял? — я даже не обернулась. Голос — спокойный, почти ледяной. — Когда ставил меня на кон, ты понял, кто он такой? Акира замолкает. Отводит глаза. Не потому, что нашёлся с ответом. А потому, что ответа нет. — Я согласен, — отвечает мой новый соперник. Быстро, даже не думая. Будто ждал этого. — Вот и отлично, — бросаю я. И разворачиваюсь на каблуках. Не попрощалась. Не оглянулась. Шаг — уверенный, плечи — расправлены. Никто не увидит, что внутри трясётся. — А на что мы спорим?! — услышала я позади. — На мою свободу! — прокричала я, не оборачиваясь. Достала телефон из кармана шорт. Пальцы дрожали, но я сжимала их сильнее. Не сейчас. Не раскисать. Я направлялась в сторону домика Юто — туда, где собирались организаторы и главные. Нужно было предупредить его. Он хотел, чтобы я вернулась? Так вот — я готова. Не так, как он мечтал. Не в розовых лучах заката. А вся злая, взвинченная, с предательским комом в горле. Но я здесь. И буду на старте. Набрала номер Хайтани. Риндо ответил после третьего гудка. Голос сонный, недовольный. — Мне нужен мотоцикл завтра, — произнесла я тут же, стараясь сдерживать пыл. Говорить ровно. Спокойно. Как будто прошу одолжить ручку. — Че случилось? — сон как рукой сняло. — Ничего, блять, не случилось! — голос сорвался. — Мой парень проиграл меня на гонках! — выкрикнула я и на секунду зажмурилась. Сказала. Вслух. Теперь это реальность. В трубке повисла тишина. Секунда. Две. Потом Риндо сказал — спокойно, почти весело: — Мы через тридцать минут приедем за тобой. Всё расскажешь. — Я на треке, — бросила я. — Старом. — Значит, знаем где. Жди. Сбросила вызов. Выдохнула. В домике Юто горел свет. Я толкнула дверь и шагнула внутрь. — Завтра в восемь устрой мне заезд. Ты хотел возвращения Ангела! — мой голос звенел, но не ломался. А потом я сказала то, что рвалось наружу весь вечер. На сербском. Там, где меня никто не поймёт, кроме меня самой. — Анђео је поново сишао са неба на земљу! * Внутри всё кипело. Страх, ярость, надежда — всё смешалось в один тугой ком. Но я стояла прямо. Не отступала. Юто поднял голову от бумаг. Посмотрел на меня долго. Внимательно. Словно видел впервые — не ту испуганную девочку, которая два года назад исчезла с его радаров, а ту, которая когда-то выигрывала гонку за гонкой. Уголок его губ дрогнул. Потом он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Он вёл себя так, словно привык. Привык к тому, что я психую, нервничаю, раздражена. Хотя, возможно, так и было. Он всегда сдувал с меня пылинки — я была лучшей и приносила ему неплохие деньги. — Хорошо. Мотоцикл есть? — спросил он спокойно, возвращаясь к своим бумагам. — Есть, — я присела на стул, наконец позволяя ногам отдохнуть. — Только шлем нужен. Такой же, как раньше. — Сделаем, — он поднял голову и улыбнулся. — Даже лучше. Юто явно был рад моему возвращению. Я видела это по глазам — в них зажглась та самая искра, которую я помнила ещё с четырнадцати лет. — С кем хоть едешь? — спросил он, откидываясь на спинку. — Да чёрт его знает. Ну, такой высокий брюнет с осветлённой чёлкой. Выиграл сегодня... Я даже не успела договорить. — С Ханмой?! — он буквально закричал, вскакивая со стула. — Ты с ума сошла?! — Мой парень проиграл меня ему! — мой голос сорвался на крик. Я вскочила, упёрлась кулаками в стол. — Понимаешь? Не я выбрала. Меня поставили на кон как вещь. И теперь я либо выигрываю свою свободу обратно, либо... Я замолчала. Не договорила. Юто смотрел на меня тяжело. Нервно провёл рукой по лицу. — Либо что, Хана? — Либо я буду принадлежать ему, — выдохнула я. — Так что у меня нет выбора. Тишина повисла между нами. Потом Юто сел обратно, закурил — хотя обычно не курил в помещении. — Ханма, — повторил он, выпуская дым в потолок. — Ты хоть понимаешь, кто это? Его здесь все боятся. Не потому, что он быстрее всех — хотя это так. А потому, что он бешеный. На трассе он не оставляет шансов. Никому. — Я тоже не оставляла, — тихо сказала я. — Два года не ездила — и решила обыграть новоиспечённого чемпиона? — Юто покачал головой. Голос был ласковым, почти отеческим. Он явно хотел меня отговорить. — Ангелок, ты сумасшедшая. Потренируйся. Недельку другую. И тогда выходи с ним кататься. — Нет, Юто! — мой голос сорвался. Я вскочила со стула, упёрлась кулаками в стол. — Либо завтра, либо никогда! Он смотрел на меня долго. Тяжело. Потом откинулся на спинку и закурил — хотя обычно не курил в помещении. — Почему никогда? — спросил он тихо. — Потому что если я сейчас отступлю, — я выдохнула, стараясь говорить ровно, — то больше никогда не соберусь. Я и так два года ждала. Два года убеждала себя, что мне это не нужно. Что модельный бизнес — это моя жизнь. Я замолчала на секунду. Сглотнула ком в горле. — Но это не так. И если я сейчас не прыгну — останусь навсегда в этой клетке. С отчимом, с показами, с фальшивыми улыбками. И без гонок. Навсегда. Юто молчал. Курил. Смотрел на меня поверх сигареты. — А если проиграешь? — спросил он наконец. — Он же тебя не отпустит. Ты сама поставила на кон свою свободу. — Тогда буду решать проблемы по мере их поступления, — ответила я. — Но я не проиграю. — Уверена? — Должна быть, — честно сказала я. Он усмехнулся. Потушил сигарету. — Ладно, Ангелок. Будь по-твоему. Завтра в восемь — заезд. Но если что... — он поднял палец, — я тебе не говорил. Ты сама всё придумала. — Договорились, — кивнула я и направилась к выходу. * — Ангел вновь сошёл с небес на землю. (Серб)