𝘾𝙃𝘼𝙋𝙏𝙀𝙍 𝙁𝙊𝙐𝙍.

— Нет, Риндо, Ран, ну вы представляете?! — я не унималась, продолжая возмущаться. Ярость так и переполняла меня, пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. — Просто взял и поспорил на меня! Я выдохнула, пытаясь успокоиться. Не получилось. — Да и этот идиот... Как же его, — я наморщила лоб, пытаясь вспомнить имя того парня, с которым мне предстояло соревноваться. — Ха-а-а... нма... Да! Точно! Ханма! Хайтани переглянулись. Этот взгляд ничего хорошего не предвещал. — Ты с Ханмой будешь кататься?! — спросили они в унисон. В их голосах смешалось удивление и что-то ещё. Что-то, чего я не могла распознать. Я вела байк Риндо, сосредоточенно глядя на дорогу, но боковым зрением видела, как братья обменялись ещё одним взглядом. Коротким. Многозначительным. — Вы че? Знакомы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Не получилось. Даже у меня в голосе прорезалось любопытство. — Не то слово, — произнёс Ран. И замолчал. Что было на него совсем не похоже. — Вы меня пугаете, — призналась я. — Говорите уже. Риндо вздохнул. Посмотрел на брата. Тот кивнул — мол, давай. — Ну если коротко... — начал Рин, закатив глаза. — То два года назад нас посадили из-за его дружка. Мы были в одной группировке. Да и не раз пересекались на драках, — продолжил Риндо. Я переваривала информацию несколько секунд. Одна группировка. Драки. Посадка. Ханма. Всё это складывалось в какую-то не очень приятную картину. — И что? Он сильнее вас? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ну-у-у... — замялся Ран. Риндо закашлялся. Тишина затягивалась. — Вы ахуели?! — возмущение вырвалось наружу. Я резко нажала на тормоз, байк дёрнулся. — У меня вообще-то план был! В случае проигрыша — отмудохать его! Братья переглянулись. Ран нервно усмехнулся. Риндо покачал головой. — Ёбать ты умная, конечно! — выдал Ран. — Вот сама и отмудохаешь его! — Ага, спасибо за поддержку, — фыркнула я. — Вы — моя надёжная команда, блин. Риндо развёл руками, изображая искреннее сожаление. Не поверила. — Подставили, как обычно, — буркнула я себе под нос, зажигая байк. — А мне всё разгребай. Двигатель взревел — старенький, но надёжный. Риндо иногда называл его «корытом», но меня устраивал. Главное, что едет. — Ты быстрее просто так тренируйся, а не планы строй, — крикнул мне вслед Ран. — А то план у неё — отмудохать Бога Смерти! — Заткнись, — рявкнула я и нажала на газ. Байк сорвался с места, ветер ударил в лицо. И я сразу забыла про этих двоих. Осталась только дорога, ночь и я. Ветер приятно отрезвлял. Он бил в лицо упругой, холодной струёй, выдувая из головы остатки злости, страха и сомнений. Волосы вырывались из-под шлема, хлестали по щекам, но я не чувствовала боли — только свободу. Воздух наполнился запахами ночного города, бензина и разогретого асфальта — тем самым коктейлем, который когда-то заменял мне наркотик. Я вжимала газ на полную, ощущая, как байк сливается со мной в одно целое. Сначала это было просто движение — я поворачиваю ручку, мотоцикл ускоряется. Но уже через несколько секунд границы исчезли. Мои пальцы, сжимающие руль, стали продолжением вилки. Мои бёдра, прижатые к бензобаку, чувствовали малейшую вибрацию двигателя. Мои глаза видели дорогу не просто перед собой — я чувствовала её на пять поворотов вперёд, читала асфальт, как открытую книгу. Руль чуть дрожал — и я понимала, что покрышки нагрелись до предела. Лёгкое биение в педалях — ABS намекал на скользкий участок справа. Я чуть сместила центр тяжести, перенесла вес на левую ногу, и байк послушно вильнул в сторону, избегая опасного места, ещё до того, как мозг успел сформировать мысль. Мы двигались как единый организм. Я наклонялась в поворот — и мотоцикл падал следом, без страха, без сомнений. Я выпрямлялась — и он возвращался в вертикаль так легко, будто нас обоих держали не законы физики, а что-то другое. Адреналин. Доверие. Та самая магия, которую невозможно объяснить словами. На прямых я выжимала газ до упора. Рёв мотора перекрывал все звуки мира. Сердце билось где-то в горле, пульс отдавался в кончиках пальцев, но я не сбавляла скорость. Наоборот — я хотела больше. Быстрее. Ещё быстрее. Ветки деревьев сливались в сплошную полосу. Огни города превращались в размытые пятна. Время растянулось, будто кто-то замедлил плёнку — и одновременно сжалось до одного бесконечного мгновения. Я не думала о завтрашней гонке. Не думала о Ханме. Не думала о проигрыше, свободе или о том, что будет, если я упаду. Я остановилась недалеко от своего подъезда. Время уже перевалило за полночь, двор спал — ни огней в окнах, ни случайных прохожих. Только жёлтый свет фонарей да моя тень, длинная и чужая. Нужно было спрятать байк и дождаться Хайтани. Я слезла с железного коня, и сразу же ноги ощутили тяжесть — адреналин схлынул, оставляя после себя приятную усталость в мышцах. Мотор щёлкал, остывая. Я провела ладонью по бензобаку — тёплый, живой. Свой. Чужой, но на эту ночь — свой. Я прислонила его к стене дома, под навес, где обычно паркуют велосипеды. Соседская старушка, если увидит, точно вызовет полицию — «подозрительные личности оставили мотоцикл». Но сейчас было не до неё. Я начала ждать парней. Скрестила руки на груди, прижалась спиной к холодной стене. В голове гудело — не от усталости, а от мыслей. Повороты, скорость, завтрашний заезд. Ханма. Его наглая улыбка. Акира, который опустил глаза в пол и не нашёл слов. Я сжала кулаки. Нет. Не сейчас. Не думать об этом. Нужно было придумать, куда спрятать байк. Не оставлять же его под открытым небом. Отчим, если увидит, устроит скандал. Или хуже — продаст, как прошлый. А этот мне нужен. Завтра. И, возможно, потом. Хайтани не заставляли себя ждать. Две тени на байке вынырнули из темноты, обдали меня ветром и запахом бензина. — Долго вас, — буркнула я, хотя сама только что слезла. — Рано тебя, — огрызнулся Ран, паркуясь рядом. Риндо молча снял шлем, покачал головой, посмотрел на моё лицо. — Ты готова? — Готова, — ответила я. — Спрятать байк поможете? — Найдём место, — кивнул он. — Не ссы. Я закатила глаза, но улыбнулась. С этими двумя даже самый дурацкий вопрос решался в три минуты и без лишней драмы. Хотя драма, конечно, потом будет. С ними иначе нельзя. — Может, в гараж? — предложил Риндо. Просто, как нечто само собой разумеющееся. Я повернулась к нему. Посмотрела долгим взглядом. Вздохнула. — Рин, а ты очки носишь, чтобы умнее казаться? Он моргнул. Не понял. — Прикинь ебало отчима, когда он завтра заходит в гараж, — я даже изобразила руками — вот так, типа, открывает дверь, — а там волшебным чудом байк. Риндо замер. Ран усмехнулся, но негромко — скорее выдохнул. — Я не подумал, — признался Риндо и закатил глаза. — О, правда? — я сложила руки на груди. — А я думала, это твой гениальный план. Байк прямо в логово врага. Отличная идея. Прямо «Оскара» давай. — Ладно, ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Других идей нет? — У меня есть, — сказал Ран, до этого молчавший. Мы оба уставились на него. — Есть парковка под одним торговым центром. Заброшенная уже лет пять. Я там раньше иногда катался, когда прятаться надо было. — И никто не палит? — уточнила я. — Камеры не работают. Охраны нет. Местные бомжи уже облюбовали, но им плевать на байки. Им тепло нужно. Я задумалась. Заброшенная парковка. Звучало не очень надёжно. Но лучше, чем гараж отчима. Или оставлять байк под окнами. — Веди, — сказала я. — Покажешь где? — Провожу, — кивнул Ран. *** Половину ночи я проворочилась. Спальня утопала в темноте — только тонкая полоска света из-под двери да тусклый блеск луны за окном. Я лежала на спине, уставившись в потолок, и не могла закрыть глаза. Перед ними всё ещё мелькали повороты, огни, скорость. Думала. Мечтала. Вспоминала. Как впервые села на байк. Как выиграла свой первый заезд. Как толпа скандировала «Ангел». Как ветер выдувал из головы всю дурь, оставляя только чистый, прозрачный кайф. Потом предвкушала. Думала. Представляла все возможные варианты. Старт. Первый поворот. Ханма слева. Акира — на обочине, с лицом, которое я запомнила навсегда. Толпа. Юто с секундомером. Хайтани — у ограждения, сжимают кулаки. А потом финишная черта. И тишина. В этой тишине я услышала себя. Настоящую. И тогда я поняла. Мне всё равно на результат. Выиграю, проиграю — плевать. Я снова буду на треке. Я снова буду сжимать ручку газа, чувствовать, как байк вибрирует подо мной, как ветер срывает слёзы, как сердце колотится в унисон с мотором. Всё остальное — просто шум. Отчим, который не верит в меня. Модельное, которое душит своей фальшью. Акира, который предал. Ханма, который хочет меня заполучить. Их голоса, требования, ожидания. Просто шум. Который исчезает, когда я на скорости. Я перевернулась на бок, свернулась калачиком и закрыла глаза. Внутри стало тихо. Спокойно. Завтра я выйду на старт. Не ради победы. Не ради свободы. Даже не ради мести. Ради того самого чувства, когда ты и дорога — одно целое. Ради ветра. — Спи, Ангел, — шепнула я себе. — Завтра тебе летать. *** Проснулась я в три часа дня. Солнце уже клонилось к закату, золотистые лучи пробивались сквозь щели в шторах, рисуя полосы на полу. Я потянулась, хрустнув шеей, и села на кровати. Тело помнило вчерашнюю тренировку — приятная тяжесть в мышцах, ноющая боль в спине. Хорошая боль. Настоящая. Времени, чтобы собираться, было много. Восемь вечера. Целых пять часов. Успею всё. Я прошлась по комнате, накинула халат, выглянула в коридор — тихо. Отчим, наверное, на работе. Мама — на кухне, возится с посудой. Никто не спросит, куда я собираюсь. Я завязала низкий хвост. Волосы послушно легли на спину, не мешают, не лезут в глаза. В зеркале отражалась девушка с серыми глазами и острыми скулами — бледная после бессонной ночи, но с каким-то странным, почти лихорадочным блеском во взгляде. Затем я вытащила из шкафа давно забытый гоночный комбинезон. Он был сделан не как обычно — не лосинами, а шортами, выше середины бедра. Почему именно такой? Всё очень просто: так я чувствовала кожей холодный металл. Бензобак, рама, вибрация двигателя — всё это становилось частью меня, когда не было толстого слоя ткани между моими ногами и мотоциклом. Несмотря на то, что холод на скорости иногда пробирал до костей, я будто не замечала этого. Адреналин глушил всё — и ветер, и стужу, и страх. Оставалось только ощущение полёта. И свободы. Я надела комбинезон. Ткань приятно облегала тело, как вторая кожа — знакомая, почти родная. На поясе застегнула молнию, проверила, ничего не болтается, ничего не жмёт. Всё как два года назад. Будто и не было этой долгой паузы. Обула свои старые ботинки — потёртые, с царапинами на металлических вставках. Каждая отметина напоминала о каком-то повороте, обгоне или просто неудачном дне, когда я падала, но поднималась и ехала дальше. Потом тихо вышла из дома. Мама даже не заметила. Сидела на кухне, смотрела телевизор и пила чай. Я спустилась по лестнице, стараясь не стучать каблуками. На улице уже смеркалось. Хайтани ждали у подъезда — Ран на своём байке, Риндо — сзади него. Увидев меня, оба присвистнули. — Боевой раскрас, — заметил Риндо. — Похоже, Ангел настроен серьёзно, — добавил Ран. — Я всегда настроена серьёзно, — ответила я, направляясь к своей железной лошади. Она стояла за углом, в тени. Братья позаботились о ней и довезли её сюда. Чёрная, низкая, с агрессивными линиями — как хищник перед прыжком. Я провела рукой по сиденью, завела мотор. Он взревел — и внутри меня всё отозвалось на этот звук. — Поехали, — сказала я, не оборачиваясь. И мы втроём выехали на дорогу — в вечер, к треку, к судьбе. Солнце, уходившее за горизонт, слепило глаза. Золотисто-рыжие лучи били прямо в лицо, заставляя щуриться, но мне не обязательно было видеть дорогу. Мотоцикл сам вёз меня в нужном направлении. Я чувствовала его — каждую вибрацию, каждый наклон, каждое изменение покрытия под колёсами. Асфальт, гравий, трещины, заплатки — всё это отзывалось в моём теле, в кончиках пальцев, в позвоночнике, в напряжении бёдер, прижатых к бензобаку. Я была закрытыми глазами. Я была мотором. Я была покрышками, что цепляются за холодный асфальт. Солнце уходило всё ниже, тени удлинялись, воздух наполнялся прохладой. Но внутри меня горело что-то тёплое, почти горячее. Не страх. Не азарт. Что-то древнее, первобытное — предвкушение битвы. Мы разделились с Хайтани, когда подъезжали к треку. Ран коротко мигнул фарой — «удачи» — и они свернули в сторону зрительской парковки, к ограждению, где уже толпились люди. Я видела их спины в зеркале: два брата, два моих самых верных идиота. С ними я была спокойна. Почти. Они поехали занимать места. А я — в домик к Юто. Нужно было взять шлем. Мой шлем. Я остановилась около дома, припарковала байк и слезла с него. Ключи зазвенели в замке зажигания — резкий, металлический звук, который вырвал меня из транса на секунду. Я сунула их в карман джинсов, провела ладонью по сиденью. Перед домиком горел свет. Я толкнула дверь и шагнула внутрь. Юто сидел за столом, перед ним лежали бумаги, на столешнице дымилась кружка с кофе. Рядом — шлем. — Хана, — кивнул он, даже не поднимая головы. — Время. — Я в курсе, — ответила я, подходя к столу. — Ты не фаворит, — произнёс он. Голос — спокойный, почти ленивый. Ни насмешки, ни жалости. Просто факт. Такой же, как «трава зелёная» или «небо голубое». Я даже не обиделась. Я взяла шлем, который так и ждал меня. Новый. Пыльно-золотистый — под цвет закатного солнца — с объёмными белыми крыльями на боках. Юто постарался на славу. Я провела пальцами по гладкому пластику, чувствуя едва заметные выпуклости. — Тем интереснее, — произнесла я и натянула шлем на голову. Мир сжался до щели забрало. Пыльно-золотистый пластик, объёмные белые крылья по бокам — шлем был красивым, почти церемониальным. Будто я собиралась не на гонку, а на войну. Хотя, может быть, это было одно и то же. Я поправила ремешок, пару раз моргнула, привыкая к затемнению стекла. — Юто, а у тебя не будет перчаток для меня? — спросила я, оборачиваясь. — Я свои потеряла, кажется. Он поднял голову от бумаг. Посмотрел на меня, потом на мой боевой комбинезон. Покачал головой. — Перчатки в кармане, Ангелок. Лежат уже два года. Ждут, когда ты за ними вернёшься. Я опустила руку в боковой карман куртки, которая висела на крючке. Пальцы нащупали знакомую кожу — старые, потёртые, с пятнами масла и потрескавшимися вставками. Мои. Спасённые. Сохранённые. — Ты... — я не нашла слов. — Я знаю, — перебил Юто. — Ничего не говори. Лучше выиграй. Я сжала перчатки в кулаке, вытащила их, натянула на руки — плотно, с привычным щелчком липучки на запястьях. Всё. Теперь я была укомплектована. Шлем, перчатки, комбинезон, ботинки. Мотоцикл, который ждал за дверью. И дорога, которая манила. — Юто, — сказала я, уже на выходе. — Мм? — Спасибо... что ждал. — Ждал не я, — ответил он, не поднимая головы. — Трек ждал. Он тебя никогда не отпускал. Я вышла на улицу. Села на байк. Завела мотор. Я поехала к старту, чувствуя, как старые перчатки будто смыкаются с рулём в одном знакомом, забытом рукопожатии. Кожа скрипнула, пальцы легли в выемки — всё на своих местах. Будто и не было этих двух лет. Как только я начала подъезжать к треку, уже услышала, как толпа скандирует. «Анђео! Анђео! Анђео!» Сербское слово, которое они выучили ради меня. Чужой язык, чужое имя — но они кричали так, будто я была их, родной. Внутри разлилось приятное тепло, от которого защипало в глазах. Ждали. Два года ждали. И я не фаворит — Юто был прав. Но это не имело значения. Они верили в меня. Значит, я не имею права подвести тех, кто верит. Я подъехала к линии финиша, где меня уже ждал Ханма. Он стоял, прислонившись к своему байку — чёрному, низкому, агрессивному, как и он сам. Руки скрещены на груди, поза расслабленная — но я видела, как напряжены его плечи. Он ждал. Может быть, даже волновался. — Опаздываешь, Ангелок, — произнёс он, подняв защитное стекло своего шлема. Блондинистая чёлка прилипла ко лбу — жарко, наверное. Или адреналин гонит кровь быстрее. Я въехала на своё место, заглушила мотор. Тишина на секунду оглушила — после рева двигателя и криков толпы. — Ангелы не опаздывают, — ответила я, поднимая своё стекло. — Они появляются ровно тогда, когда нужны. Ханма усмехнулся. — Красиво сказала. А теперь покажи, на что способна. А то я уже заждался. Я посмотрела на него. В его глазах — не насмешка, не жалость. Азарт. Чистый, неподдельный азарт хищника, который наконец нашёл достойную добычу. — Замерзнешь ждать, Ханма, — ответила я, опуская стекло обратно. Он опустил своё в ответ. Мы выехали на стартовую прямую, встали рядом. Светофор ещё не зажёгся, но воздух уже звенел от напряжения. Толпа затихла. И в этой тишине я услышала только своё сердце. И его мотор. Сейчас всё начнётся. Грид-гёрл вышла к нам, и светофор зажёгся. Сердце стучало где-то в висках — глухо, тяжело, как колокол перед казнью. Или перед триумфом. Адреналин приятно расползся по всему телу, вызывая внутри сладкую, почти болезненную дрожь. Пальцы на руле чуть подрагивали — не от страха, от нетерпения. Толпа затихла. Так бывает только перед стартом — когда воздух становится плотным, как кисель, а каждый звук кажется слишком громким. Я слышала, как шины прогреваются на асфальте, как где-то далеко кашлянул зритель, как ветер колышет флаги над трассой. Я видела боковым зрением, как Ханма кинул на меня быстрый взгляд. Короткий. Колющий. Проверяющий — дрожу ли я, боюсь ли, готова ли сдаться до старта. Я не удостоила его ответным. Смотрю прямо. Только вперёд. Только на светофор. Красный свет сменился жёлтым. Я посильнее схватилась за руль. Пальцы вцепились в резину — побелели костяшки. Локти прижаты к корпусу, корпус — к бензобаку. Вес тела — вперёд. Я приготовилась вжать газ со всей силы, на какую способна. Организаторы словно специально долго не переключали светофор на зелёный. Или это время так медленно тянулось? Секунды ползли, как патока — густые, липкие, невыносимые. Я слышала, как бьётся моя кровь в ушах. Как Ханма перегазовывает рядом. Как толпа замерла в едином выдохе. Жёлтый. Жёлтый. Жёлтый. — Давай уже, — прошептала я в шлем. — Давай. Зелёный! Я сжала газ настолько сильно, насколько могла. Ручка ушла в упор — мотор взревел так, будто его резали. Байк дёрнулся вперёд, пытаясь вырваться из-под меня, как норовистый жеребец. Не будь я с байком одним целым, меня бы откинуло назад. Вероятно, даже сбросило бы. Но я прижалась к нему сильнее — всем телом, каждой мышцей. Бёдра сжали бензобак, локти вцепились в бак, позвоночник выгнулся дугой. Мы слились. Я и он. Человек и машина. Байк Ханмы был мощнее того, на котором ехала я. Я чувствовала это по тому, как легко он выходил из поворотов, как быстро набирал скорость на прямых. Мой железный конь был старше, слабее, но он слушался каждого моего движения. А этого иногда бывает достаточно. И наши стили вождения были похожи. Я заметила это уже на втором повороте. Мы оба не сбрасывали скорость на входе — только на выходе, когда заднее колесо начинало гулять и просило пощады. Мы оба входили в дугу поздно, почти касаясь плечом отбойника. Мы оба не боялись предела — мы танцевали на его грани, как на лезвии ножа. Поэтому обогнать его будет очень тяжело. Слишком тяжело. Я стиснула зубы и прижалась к бензобаку плотнее. В зеркале заднего вида мелькнули огни толпы — там, где остались Хайтани, Юто, все те, кто скандировал «Анђео». Я не могла их подвести. Но и рисковать, падая на слепом повороте, — не выход. — Думай, Хана, думай, — прошептала я в шлем. Третий поворот. Ханма уходит вправо, я — следом. Он знает трассу. Я тоже. Он быстрее на прямой. Я — чуть лучше вхожу в связку. Но этого недостаточно, чтобы вырваться вперёд. Мне нужен план. Мне нужен риск. Мне нужно то, на что он не пойдёт. Четвёртый поворот. Я вижу его пятую точку в нескольких метрах впереди. Близко. Но не достаточно. — Ладно, — выдыхаю я. — Будем играть по-твоему. Я чуть сбрасываю газ, давая ему оторваться на полкорпуса. — Что ты делаешь? — спрашиваю я саму себя. А потом понимаю. Он поведётся. Он слишком самоуверен. Пятый поворот — и я снова вжимаю газ, сокращая разрыв. Мне нужен огромный отрыв — такой, чтобы на прямой финиша он не смог меня обогнать. У него мощнее байк, длиннее ход, больше привычка к предельным скоростям. Если мы выйдем на финишную прямую рядом, я проиграю. Просто потому, что его железо сильнее моего. Поэтому я готова обманывать. Не подрезать, не толкать, не рисковать падением — это не для меня. Но заставить его ошибиться. Вынудить сбросить скорость там, где не надо. Войти в поворот не так, как он ожидает. Готова быть более хитрой. Я закрываю глаза на секунду — и в голове проносится план. Грязный? Возможно. Но я не нарушаю правил. Я просто играю на его самоуверенности. Он думает, что я слабее. Он думает, что я боюсь. Он думает, что выиграл ещё до старта. Я могу выиграть только умом. Байк Ханмы был мощнее. Его стиль — похож на мой, но он мужчина, он тяжелее, его мотоцикл тяжелее. Ему нужно больше пространства для манёвра. Я легче. Я быстрее вхожу в поворот. Я быстрее меняю траекторию. Значит, я заставлю его ошибаться. Седьмой поворот. Я не сбрасываю газ — я вхожу в дугу шире, чем обычно. Ханма, ожидая привычного движения, чуть смещается влево, чтобы занять внутреннюю траекторию. Но я резко доворачиваю руль и проскакиваю между ним и отбойником. Пространство, которого он не ждал. — Что? — слышу я его мысленно. Он сбрасывает скорость. На долю секунды. Этого достаточно. Я вылетаю из поворота на полкорпуса вперёд. Восьмой поворот. Я вхожу позже обычного — он снова ждёт стандартную дугу и оставляет внешний радиус свободным. Я проскакиваю там, где он не ждёт. Снова отрыв. — Давай, — шепчу я. — Ещё немного. Финишная прямая уже виднеется впереди. Ещё два поворота. Я чувствую его взгляд в затылок — злой, удивлённый. Он не ожидал, что я буду играть в кошки-мышки. — Прости, Ханма, — выдыхаю я. — Сегодня не твой день. И вдавливаю газ в пол, уходя в последний поворот с таким отрывом, который он уже не сократит. Я выхожу на прямую и финиширую, оставляя за собой след от шин на асфальте — чёрный, дымящийся, как автограф на чистом листе. В последний момент я вижу в зеркале, как Ханма пытается сократить разрыв. Поздно. Слишком поздно. Моя передняя шина пересекает финишную черту первой. Его — второй. С разницей в долю секунды, которую никто не запомнит, кроме нас двоих. Я сбрасываю газ. Байк урчит, успокаиваясь, будто тоже выдыхает после бешеной гонки. Аккуратно ставлю байк на подножку. Руки дрожат — от адреналина, от напряжения, от счастья. Я снимаю шлем и теперь, в полную силу, слышу, как голоса толпы смешались. Кто-то кричит на сербском, кто-то на японском, кто-то на английском. Все эти голоса звучат по-разному, но у них одно значение. Они предназначены мне. Я смотрю на них всех, как зачарованная. Ряды лиц, огни, флаги, руки, поднятые вверх. Хайтани — у ограждения, Риндо что-то орёт, Ран улыбается во весь рот. Юто — в домике, но я знаю, он смотрит. Акира — потерянный где-то в толпе, но мне плевать. Они все здесь. Ради меня. Ради Ангела, который вернулся. А потом я делаю взмах руками, словно крыльями — широкий, плавный, торжественный. Белые крылья на моём шлеме блестят в свете прожекторов. И толпа взрывается с новой силой. Крики становятся громче, пронзительнее, почти истеричными. Кто-то свистит, кто-то хлопает, кто-то плачет. Я улыбаюсь — впервые за долгое время не для камеры, не для отчима, не для мамы. Для себя. Для них. Для ветра, который снова стал моим. Я поворачиваюсь к Ханме. Сердце всё ещё колотится где-то в горле, дыхание не сбилось, но я чувствую лёгкую дрожь в коленях — отходняк после адреналина. Толпа орёт за спиной, но их голоса для меня сейчас — просто шум. Я смотрю на него. Жду. Жду злости. Жду, что он сожмёт зубы, швырнёт шлем об асфальт, назовёт меня сумасшедшей или скажет, что я ехала не честно. Любой нормальный мужик на его месте бесился бы. Проиграть девчонке, да ещё и с таким отрывом? Обидно. Но в его глазах нет ни злости, ни разочарования. Ничего. Что за хуйня?! Я моргаю. Может, показалось? Нет. Он смотрит на меня — спокойно, чуть прищурившись, с этой вечной своей полуулыбкой. Будто не гонку только что проиграл, а так, кофе попил в приятной компании. Я рвала жопу там, на трассе. Думала, как мне его обогнать. Каждый поворот просчитывала, каждое движение. Рисковала, выжимала из своего старого байка всё, что можно, и даже чуть больше. А он... Восхищается?! Я вижу это. В его взгляде, в том, как он медленно кивает, будто говоря: «Ну, молодец, Ангел. Удивила». Я открываю рот, чтобы что-то сказать. Может, поблагодарить. Может, спросить, какого чёрта он не злится. Может, просто послать его. Но не успеваю. Ханма делает шаг ко мне, снимает шлем — и я вижу его лицо целиком. Без стекла. Блондинистая чёлка прилипла к потному лбу, на скуле — свежая царапина, возможно от камня, вылетевшего из-под моего колеса. — Хорошо едешь, — говорит он. — Я знаю, — выдыхаю я. Он усмехается. — Но в следующий раз я не дам тебе так легко уйти. — В следующий раз, — отвечаю я, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются вверх, — я буду быстрее. Он протягивает руку. Для рукопожатия. Я смотрю на его ладонь — широкую, сбитые костяшки, чёрные разводы масла. — У меня гаптофобия, — произнесла я, не протягивая руку в ответ. Рука Ханмы замерла в воздухе. Он моргнул. Раз. Два. Потом его брови медленно поползли вверх, а на губах заиграла знакомая полуулыбка. — Ты меня на сербском оскорбила сейчас? — спросил он, вскинув одну бровь. Голос звучал скорее любопытно, чем обиженно. Я выдохнула. Шумно, устало, будто только что пробежала марафон — хотя, по сути, так и было. — О Боги, — я закатила глаза. — Это болезнь, Ханма. Не ругательство. Гаптофобия — это страх чужих прикосновений. Я боюсь, когда меня трогают. Понятно? Он опустил руку. Не обиженно, не зло — просто убрал, как что-то ненужное в данный момент. — Понятно, — сказал он. Серьёзно. Без издёвки. — Это лечится? — Нет, — ответила я. — Но я могу терпеть короткие касания. Если предупреждают. — Ясно, — он кивнул и сунул руки в карманы куртки. Выглядел расслабленным, но я видела — запомнил. Повисла пауза. Толпа всё ещё гудела где-то за нашими спинами, но между нами возникла странная тишина. Будто мы были одни на всём треке. — Ладно, Ангел, — сказал он наконец. — Без рукопожатия, так без рукопожатия. Но ты всё равно крутая. — Я знаю, — повторила я. Он усмехнулся и пошёл к своему байку. На полпути остановился, обернулся. — Мы ещё обязательно встретимся, Хана, — он бросил на меня тот самый хитрый взгляд, от которого хотелось то ли рассмеяться, то ли дать пощёчину. Я закатила глаза, демонстративно отвернулась и уставилась в сторону трибун, где всё ещё толпились люди, выкрикивая моё имя. Пусть думает, что мне плевать. Пусть уезжает с этим своим самомнением. Мотор его байка взревел, и он растворился в ночи — высокий силуэт, блондинистая чёлка под светом фар. Я выдохнула. Свободно. Наконец-то. Ко мне тут же подбежали Хайтани. — Хана, это было ахуеть как круто! — Ран едва не подпрыгивал на месте, глаза горели. — Я думал, ты без шансов отсосёшь! — Блять, ты тоже давай дохуя не пизди! — Риндо толкнул брата в плечо. — Байк-то мой! Она не могла проиграть! Я смотрела на них — двух идиотов, которые спорили о моей победе так, будто сами выиграли эту гонку. Грубые, шумные, бестактные. Но мои. — Вы оба заткнитесь, — сказала я, но уголки губ предательски поползли вверх. — Рин, спасибо за байк. Ран... за поддержку. Хотя ты мог бы и не говорить про «отсосать». — А что такого? — искренне удивился Ран. — Это я от души, типа комплимент. — Идиот, — выдохнула я и покачала головой. — Зато твой, — оскалился он. Я не стала спорить. Потому что он был прав. — Ладно, — я поправила шлем под мышкой. — Юто ждёт. Пошли отмечать. — А Ханма? — спросил Риндо, косясь в сторону, куда уехал тот. Я прищурилась, медленно повернулась к нему, изображая на лице притворное подозрение. — А он тебе что, понравился? — спросила я серьёзно, почти строго. Риндо опешил. Открыл рот, закрыл, покраснел — насколько это вообще возможно при свете прожекторов. — Ч-чего? Да я просто... Но я уже не могла держаться. Я брызнула смехом — громко, свободно, впервые за весь вечер. Смех вырывался из груди, сотрясая плечи, и остановиться было невозможно. — О, боже, ты видел своё лицо? — я схватилась за живот. — Рин, ты серьёзно покраснел! — Да пошла ты! — огрызнулся он, отворачиваясь. Ран тоже заржал, хлопая брата по спине. — Повёлся, идиот! — Сам ты идиот! — рявкнул Риндо, но в его голосе не было настоящей злости. Я вытерла выступившие слёзы и выдохнула, успокаиваясь. — Больно он нам нужен, — сказала я, уже спокойнее. — Победила я его. Всё. Закрыли тему. — Ага, — хмыкнул Ран. — Как же. Ты бы видела свой взгляд, когда он уезжал. — Ничего я не видела, — отрезала я и зашагала в сторону домика Юто. — Пошли, мясо стынет. Хайтани переглянулись, но спорить не стали.