Танец на битом стекле

Это был не просто бой — это было безумное, смертоносное танго двух израненных, отчаявшихся душ, которые умели общаться друг с другом только через боль и насилие. Тоука взмыла в воздух, используя балки под потолком как точки опоры. Её укаку вспыхнуло, и она выпустила в Канеки колоссальный, непрерывный рой Rc-кристаллов. Они летели сплошным потоком, выбивая каменную крошку из колонн. Кен среагировал мгновенно — его четыре щупальца закрутились перед ним в живой, высокоскоростной бур, создавая абсолютную защиту ринкаку. Кристаллы взрывались при столкновении с его кагуне, склад заполнялся едким дымом, запахом гари и каплями их общей крови. «Она слишком быстая, на открытом пространстве укаку меня измотает, нужно лишить её мобильности», — холодный, расчетливый разум следователя, взращенный в Кокурии, работал внутри Канеки помимо его воли. Он видел траекторию её движений, замечал уязвимые зоны. Используя ринкаку как гигантские пружины, Канеки с силой оттолкнулся от пола, взлетая к самому потолку склада. Одно из его щупалец удлинилось на добрых семь метров и, словно живой стальной хлыст, обвило тяжелую несущую двутавровую балку прямо над Тоукой. Кен резко крутанул корпусом и рванул её на себя. Железная конструкция с оглушительным скрежетом вырвалась из бетонных пазов и обрушилась вниз, увлекая за собой тонны кирпича и штукатурки прямо на девушку. Тоука в полете успела совершить невероятный финт, сложив крыло и проскочив в сантиметре от падающей балки, но этот маневр стоил ей скорости. Канеки просчитал это. Он оказался рядом с ней в то же мгновение, когда она коснулась земли. Его ринкаку нанесло мощный боковой удар, целясь в корпус. Тоука успела выставить свое кагуне в качестве щита, но массивный удар ринкаку буквально смял её защиту. Девушку с силой отбросило назад, она спиной пробила кирпичную межкомнатную перегородку склада и вылетела на погрузочную платформу. Не давая ей ни секунды на передышку, Канеки ринулся в пролом. Но Тоука уже ждала его. Как только его силуэт показался в пыли, она, собрав все оставшиеся Rc-клетки, сформировала из своего крыла один сплошной, огромный и острый как бритва клинок укаку. Она совершила яростный рывок вперед, нанося рубящий удар сверху вниз, способный расколоть броневик. Канеки не успевал уклониться. Он выставил руки вперед, перехватывая её ладони и клинок кагуне в самый последний момент, в считанных сантиметрах от своего лица. Они сцепились в глухом, силовом клинче. Бетон под их ногами трескался и крошился от колоссального давления. Они стояли грудь к груди, тяжело, со свистом дыша, глядя глаза в глаза. Сила Канеки как типа ринкаку была физически выше, его мышцы напряглись, вены на шее и лице вздулись, и он начал медленно, сантиметр за сантиметром, прижимать её руки к полу, блокируя любые попытки вырваться. Тоука хрипела, её зубы были оскалены, из-под ногтей на руках, которыми она впивалась в его ладони до мяса, текла кровь. Она теряла силы — тип укаку жрал слишком много энергии, и её запасы были на исходе. — Отпусти... Канеки... пожалуйста... мы найдем выход... — сквозь слезы и боль прохрипела она, глядя на него со смесью ненависти и любви. — Мы снимем эту дрянь... только не возвращайся к ним... — Выхода нет, Тоука, — прошептал он, и в его единственном живом глазу на долю секунды мелькнула такая беспредельная, глубокая нежность и скорбь, от которой у неё сжалось сердце. — Этот мир изначально сломан. И я — часть его поломки. Тоука поняла, что словами его не пронять. В ней проснулась та самая дикая, уличная девчонка, которая привыкла выгрызать право на жизнь зубами. Пользуясь тем, что Кен сосредоточился на блокировке её рук, она резко подалась всем телом вперед и со всей дури ударила его лбом прямо в лоб. Звук удара получился сухим и звонким. От неожиданности и резкой вспышки боли в глазах Канеки на долю секунды ослабил хватку. Тоуке этого хватило. Она мгновенно вывернула кисти, освобождаясь, и её багровое крыло жестким, скользящим движением полоснуло его по правому бедру, рассекая плащ, брюки и плоть до самой кости. Канеки глухо вскрикнул, теряя опору, и упал на одно колено. В этот же миг его ринкаку, сработав на чистых, вбитых на тренировках в Кокурии рефлексах самосохранения, совершило мощный, неконтролируемый круговой выпад. Одно из тяжелых щупалец наотмашь влетело Тоуке прямо в правый бок. Раздался страшный хруст ломающихся ребер. Тоука сорвалась с места, пролетела через весь погрузочный зал и с тяжелым, глухим стуком врезалась спиной в стальные ворота склада, оставляя на них вмятину. Её багровое крыло с шипением испарилось, рассыпавшись искрами. Она упала на бок, судорожно пытаясь вдохнуть воздух сломанными легкими, её выгнуло от боли, а изо рта на бетон закапала густая, темная кровь. На складе повисла мертвая, страшная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за стенами. Канеки стоял на одном колене, тяжело дыша. Его кагуне медленно, с неохотой втягивалось обратно под кожу поясницы. Когда до его сознания дошло, что он только что сделал, его левый глаз расширился от ужаса. Он ударил Тоуку. Он чуть не убил её. Тот самый монстр, от которого он пытался её защитить, сидел внутри него самого. Прихрамывая, оставляя за собой на полу длинный, тянущийся след из собственной крови из разрезанного бедра, Кен медленно, шаг за шагом, пошел к противоположному концу зала. Его движения были похожи на движения сломанной куклы. На его лице больше не было маски — только искаженное смертной мукой, бледное лицо двадцатилетнего парня, который потерял абсолютно всё. Он подошел к ней и медленно, бережно опустился перед ней на колени. Тоука лежала на боку, прижимая здоровую руку к сломанным ребрам, её дыхание было свистящим и редким. Она подняла на него свой взгляд, в котором уже не было злости — только бесконечная, выжигающая душу усталость. Она ждала, что сейчас он добьет её или уйдет навсегда. Но Канеки просто сидел перед ней. Его руки, испачканные в её и своей крови, крупно, судорожно дрожали. Он медленно протянул ладонь к её лицу, но замер в нескольких сантиметрах, боясь осквернить её своим прикосновением. Из его глаз — и из живого серого, и из багрового какугана — рекой покатились крупные, горячие слезы, смывая грязь с его щек. — Зачем?.. — его голос сорвался на хриплый, задушенный плач. — Зачем ты делаешь это, Тоука? Зачем ты держишься за такого уродца, как я? Я же приношу только смерть и несчастья. Из-за меня погиб директор Йошимура, из-за меня разрушен «Антейку», я... я своими руками убиваю гулей... Я чудовище, Тоука... Пожалуйста, возненавидь меня. Так будет проще. Тебе будет проще жить... Тоука смотрела на него, и её разбитые губы тронула слабая, болезненная, но невероятно теплая усмешка. Она не дала ему закончить этот монолог самобичевания. Собрав последние, крохотные крохи сил, она резко подалась вперед. Её здоровая рука взлетела вверх, намертво, до побеления пальцев вцепляясь в воротник его разорванного черного плаща, и с силой притянула его к себе. Тоука впилась в его губы жестким, отчаянным, почти яростным поцелуем. В этом поцелуе не было ни капли романтики из тех книг, что Канеки любил читать в юности. В нем был вкус холодной дождевой воды, привкус железа от их общей крови и горький, въевшийся в подкорку сознания запах кофе. Это был поцелуй двух тяжело раненных, тонущих в океане существ, которые уцепились друг за друга перед тем, как пойти на дно. Тоука кусала его губы до крови, с дикой страстью и болью, словно пыталась силой вбить в его тупую, упрямую голову одну-единственную мысль: «Ты жив. Ты человек. Ты чувствуешь эту боль, а значит — ты не железка на поводке». Канеки замер. Его единственный серый глаз широко раскрылся от шока. Все его мысли, все логические построения, вся та ледяная броня хладнокровного убийцы CCG, которую он так старательно выстраивал внутри себя все эти месяцы в Кокурии, с грохотом рассыпалась в прах от этого одного прикосновения. Она принимала его. Такого — искалеченного, с белыми волосами, со шрамом на пол-лица, жрущего себе подобных. Она не боялась его. И Кен сдался. Из его груди вырвался глухой, надрывный стон, и он обнял её в ответ. Он прижал её к себе с такой силой, словно пытался растворить её в своем теле, спрятать от всего мира, бережно обходя её сломанный бок. Он уткнулся носом в её мокрые синие волосы, вдыхая её запах, и его плечи судорожно вздыхали от рыданий. — Идиот... какой же ты идиот, Кен Канеки... — прошептала Тоука ему прямо в шею, утыкаясь лицом в его плечо. Её сердце бешено, испуганно колотилось о его грудную клетку. — Думаешь, если ты стал сильнее всех, ты имеешь право решать, кому умирать, а кому страдать? Мы живы. Я жива. И мы не откажемся от тебя, сколько бы ты ни убегал. Даже если весь этот чертов мир обернется против нас — я буду на твоей стороне. Слышишь меня? Кен не мог ответить. Он просто держал её, чувствуя, как внутри него впервые за долгие месяцы разливается настоящее, живое тепло. Ему показалось, что он снова сидит в уютном зале «Антейку», за окном мирно течет городская жизнь, пахнет свежесваренным кофе, а Тоука снова ворчит на него за то, что он опять зачитался своей дурацкой литературой и забыл протереть столы. «ПИИИИП... ПИИИИП... ПИИИИП...» Внезапно этот мирный морок был безжалостно разорван. Ошейник на шее Канеки, до этого мирно горевший красным, резко замигал ядовитым, пульсирующим фиолетовым светом. Звуковой сигнал стал непрерывным и высоким, переходя в ультразвуковой свист, от которого у Кена внутри черепа словно провернули раскаленный штырь. Интегрированная система слежения зафиксировала, что «Стервятник» вступил в длительный физический контакт с незарегистрированным биологическим объектом повышенной Rc-опасности (гулем типа укаку). В штаб CCG автоматически ушли координаты и сигнал о неисправности ошейника. Сигнал тревоги. — Сюда едут... — Канеки с трудом отстранился от неё, его лицо в секунду вернулось в состояние боевой готовности, хотя в глазах всё еще стояли слезы. Он аккуратно, но твердо разжал её пальцы, держащие его плащ. — Через три, максимум пять минут этот квартал будет полностью блокирован штурмовыми группами. У них с собой тяжелые куинке S-класса. Они не будут разбираться, кто я. Для них мы оба — цели на уничтожение. Он поднялся на ноги, его бедро всё еще кровоточило, но регенерация работала на пределе возможностей, стягивая края раны. Он подобрал с пола свою стальную маску палача. — Тоука, слушай меня внимательно, — Кен посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде была абсолютная решимость. — В конце этого зала, под погрузочной рампой, есть дренажный люк, ведущий в старую систему подземных каналов Двадцатого района. Уходи туда. Они не знают тех лабиринтов. Спрячься. Живи дальше. Открой новую кофейню... ради меня. Я задержу их. Тоука сидела, тяжело опираясь спиной о ворота, её лицо было бледным от потери крови и боли в сломанных ребрах, но её синие глаза горели упрямым, несгибаемым огнем. Она посмотрела на свои ладони, испачканные его кровью, а затем перевела взгляд на него. — Мы найдем способ снять с тебя этот ошейник, Кен, — твердо, без единой капли сомнения сказала она, с трудом поднимаясь на ноги, держась за стену. — Слышишь меня? Я найду Цукияму, найду Йомо, мы перевернем весь Токио, но мы вытащим тебя из этого дерьма. Это не конец. Только попробуй сдохнуть здесь. Канеки медленно поднес маску к лицу. Замки на затылке защелкнулись со знакомым, сухим металлическим звуком. Одноглазый Белый Гуль вернулся, пряча ранимого, плачущего мальчика глубоко под стальной броней. — Я буду ждать, Тоука, — глухо раздалось из-под стали. — А теперь — беги!