1. 17

      Давина почувствовала, как жизнь возвращается в тело резко, почти жестоко — будто её швырнули обратно из темноты в яркий, оглушающий мир. Она буквально задохнулась, когда ощущения накатили волнами: сначала тепло, потом лёгкая, но острая боль, от которой хотелось свернуться в клубок. Поверхность под ней была холодной, твёрдой, словно отполированный камень. Возможно, это и был алтарь — кто знает, на что идут ведьмы ради нужного эффекта.       Резко вскочив, она тут же пошатнулась: голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Но прежде чем она успела упасть, её подхватили тёплые, надёжные руки Марселя. — Всё хорошо, всё хорошо, ты здесь, — повторял он, прижимая её к себе так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет, если хоть на секунду ослабить хватку. В его голосе звенело облегчение, а в глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть.       Но у Давины не было времени на слёзы. Не было времени даже на то, чтобы просто прийти в себя. Её взгляд метнулся в сторону — туда, где в большой каменной чаше лежала Кэролайн. Вода, наполненная мелиссой, лемонграссом и розой, раньше мягко мерцала, подчёркивая магическую суть смеси. А теперь она стремительно застывала, покрываясь ледяной коркой, будто сама магия обратилась против себя. Через считанные мгновения чаша превратится в ледяной гроб. Марсель удивлённо моргнул и резко обернулся к ведьме вуду: — Эй, мы так не договаривались! Вы сказали: привези того, кто её убил, — я привёз. Сказали, что он вытащит её, потому что ритуал сложный и их связали. Так что это значит? Возвращайте её! Ведьма — негритянка лет пятидесяти с густыми кудрявыми волосами и синими тенями на веках — вдруг рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — А ты думал, это всё? Это всего лишь часть платы. Духи говорили со мной. Она была платой за то, что ты её оживил. Древняя ведьма возвращается, и она потребовала её. Она на секунду затихла, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышали остальные, и задумчиво добавила:— Признаться честно, я и сама удивлена, что девушка жива. Там, в пограничье, она едва ли понимает, что здесь происходит. До неё просто не долетают наши слова.       Марсель рванулся вперёд, вытянув руки, будто хотел схватить ведьму за горло, но внезапно замер, схватившись за голову — его пронзила острая, ослепляющая боль. Давина попыталась отбить невидимую атаку, но силы, только вернувшиеся в её тело, были хаотичными, бурлящими, они рвались наружу, но не слушались. Запахи ударили в нос с пугающей чёткостью, солнце резало глаза так, будто она становилась вампиром, хотя она точно знала, что это не так — магия всё ещё жила в ней, требуя выхода. — Я всё сказала, — спокойно произнесла ведьма, будто ничего не произошло. — На моей стороне сила трёх родов. Никто, даже ты, не смеет мне противостоять. Последние слова прозвучали не как угроза, а как холодная констатация факта, от которой по спине пробежал ледяной холод. Давина поняла: если сейчас начнётся схватка, они проиграют. Клаус убьёт эту ведьму, не задумываясь, даже если Марсель когда-то был ему дорог. Он не станет слушать объяснений. Ведь он уже однажды бросил Марселя на растерзание Майклу — а теперь это станет его приговором. Давина резко перехватила руку Марселя, не давая ему сделать ещё один шаг, и потащила его к выходу. Едва оказавшись на улице, она строго произнесла: — Что ты наделал? — Я спасал тебя, — разочарованно выдохнул он. Голова у Давины всё ещё кружилась, каждый запах, каждый луч солнца били по нервам, но она старалась держаться ровно. — Нам нужно ему написать, — быстро сказала она, стараясь говорить чётко, чтобы Марсель наконец услышал её. — Прямо сейчас. *****       Что-то было явно не так. Последнее, что он помнил, — как набирал номер Кэролайн сразу после приземления. Энзо должен был приехать только через неделю, и Клаус хотел убедиться, что всё в порядке, прежде чем погружаться в очередные дела Нового Орлеана. А потом — будто оглушающий щелчок, стирающий реальность. И теперь он очнулся здесь: в собственной комнате, но не как хозяин, а как пленник, привязанный к стулу. Мысленно он пробежался по списку тех, кто должен быть в безопасности. Ребекка и Марсель — в загородном доме, куда Элайджа увёз Хейли, чтобы держать её подальше от любых тревог.       У Кэролайн сегодня пары: она что-то рассказывала про историю искусства, про то, как исторические события искажают и формируют образы на полотнах. «Словно жизнь — это картина, которую каждый трактует по-своему», — усмехнулся он тогда про себя. А теперь эта усмешка казалась горькой. — Марсель, если это ты, то я сегодня не в настроении, — процедил Клаус, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто ему всё равно, хотя внутри всё сжималось от понимания: верёвки, пропитанные вербеной, не просто держали его, они проникали в тело, выжигая силу, заставляя лёгкие сжиматься при каждом вдохе. Из темноты выступила худенькая фигурка рыжей девушки. — Не угадал, дорогой, — произнесла Женевьев, и в её голосе звенела та самая смесь восторга и злобы, которая бывает у тех, кто долго ждал момента, чтобы нанести удар. Она улыбалась, явно упиваясь его положением. Пухлые губы, накрашенные ярко-красной помадой, резко контрастировали с зелёными глазами, которые в полумраке сверкали, как у кошки. — Я не в настроении, дорогуша, — холодно бросил он. — Мне кажется, или я тебя убил? Готов повторить это ещё раз — ведь ты убила мою дочь. Он попытался рвануться, но верёвки тут же впились в тело, усиливая боль. Он почувствовал, как Женевьев подпитывает заклинание — каждое её движение, каждый выдох добавляли магии, заставляя его содрогаться. — Её убила твоя подружка блондинка! — выпалила она, словно это было самое сладкое обвинение на свете. Клаус мгновенно напрягся. Одно упоминание Кэролайн в этом контексте было как удар ножом. — Признаться честно, я в шоке, что ты оставил её в живых, — продолжала Женевьев, медленно подходя к нему, ступая бесшумно, словно подкрадываясь к добыче. В руке она держала нож — тот самый, что мог причинить ему настоящую боль. — Ты ведь знаешь, что это такое, — протянула она, проводя лезвием по воздуху, будто пробуя его на остроту. Внутри у Клауса всё заледенело, хотя внешне он не дрогнул ни на миллиметр. — Этот нож поможет мне не только помучить тебя физически, — она наклонилась, провела остриём по его подбородку, едва касаясь кожи, и тихо прошептала: — Он поможет показать тебе истинное лицо тех, кого ты любил. А я-то всё думала, почему ты меня не замечаешь, — проговорила она, будто вспоминая что-то давнее, обидное. — Когда меня привели к ней и сказали, что она поможет… я не думала, что ты настолько сильно к ней привязан. Резким движением она вонзила нож между третьим и вторым ребром. Боль вспыхнула ослепительно, вырвав из его груди протяжный крик. — Ты даже дочь ради неё пожертвовал. Как ты можешь спокойно спать по ночам? — её голос теперь звучал почти ласково, будто она утешала его, а не терзала. С каждым его криком её гримаса превращалась в полноценную улыбку. А затем она шагнула ещё ближе, и он почувствовал, как её магия врывается в его разум, разрывая границы между воспоминаниями и реальностью.       Перед глазами замелькали обрывки прошлого — все они так или иначе были связаны с Кэролайн. Вот она лежит на кровати, угасая, а он приходит к ней, чтобы дать свою кровь, потому что не может позволить ей уйти. Вот сцена с Сайласом, чьи слова ранили его не болью, а холодом — холодом собственных же решений. Щёлк — и перед ним лес, их разговор, такой простой и в то же время невыносимо важный. — Мило- Женевьев вдруг рассмеялась, отходя от него и пытаясь унять собственный восторг.— Неужели ты думаешь, что она примет тебя? Твою тьму, все твои грехи? Тебе даже больше подходит мать твоего ребёнка — такая же тёмная, как ты. Она снова ворвалась в его сознание, заставляя пережить тот вечер на выпускном Кэролайн. Он тогда хотел подойти к ней на афтерпати, но она уже была с кем-то другим. Он подарил ей платье по первому зову, а она… — Она использует тебя, Клаус, — прошипела Женевьев прямо в его мысли. — И ты это знаешь. Или неужели ты правда веришь, что девочка, только что окончившая школу, примет тебя таким, какой ты есть? Её смех раскатился по комнате, отдаваясь тупой болью в висках. — Ты сбежал из Мистик Фоллс не из-за письма от Кэтрин. Ты сбежал, потому что устал видеть её холодность. Устал чувствовать эту неразделённую любовь к человеку, который для тебя — словно луч света в самой густой тьме. Клаус резко выдохнул, досчитав до трёх, заставляя себя собраться. Здесь что-то не так. То, что она говорит, — это не правда, а искажённое зеркало, в котором её обида и злость рисуют свои узоры.       «Кэролайн пришла ко мне сама, — мысленно повторил он, цепляясь за это, как за якорь. — Сама сказала, что любит. Без внушения, без принуждения. Она устроила мне такой скандал, какой может устроить только Кэролайн, когда по-настоящему злится. Я сделал ей предложение, и то, что она не дала ответ сразу, — это её страх, её осторожность, а не равнодушие». Ведьма, словно прочитав его мысли, тихо произнесла: — А откуда ты знаешь, что она здесь по своей воле? . — Потому что я вижу её настоящую, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Я вижу, как она злится, как она спорит, как она не боится бросать мне вызов. Если бы это было внушение, она бы просто… слушалась. А она бьёт меня словами так, что иногда кажется, будто я стою перед ней совсем без брони. — Ты хочешь меня запутать, — продолжил он, поднимая взгляд и встречаясь с ней глазами, стараясь вложить в этот взгляд всю свою уверенность, даже если внутри всё кричало от боли. — Хочешь настроить против неё. А заодно задержать меня здесь, пока твои союзники делают то, ради чего всё это затевалось. Хватит врать! Чего ты хочешь на самом деле? ****       Его вампирский слух, хоть и ослабленный вербеной и пытками, вдруг выцепил из тишины тяжёлые шаги внизу — в бойне, где раньше держали скот, а теперь хранили что‑то куда более тёмное. Ведьма, будучи человеком, ничего не слышала, но для Клауса эти шаги звучали как набат.       Странным было и другое: сквозь запах вербены, крови и магии его нос уловил аромат, который он не мог спутать ни с чем — запах той, кто должна была быть мёртвой уже два или три месяца. Давина. — Я хочу показать тебе, что ты монстр, — прошипела Женевьев, будто пыталась поддеть его в последний раз. На его щеке мелькнула хищная ухмылка, холодная и безжалостная. — Вернее будет сказать, что ты злишься из‑за того, что я не выбрал тебя, ведь так, ведьмочка?             Её эмоции, до этого спрятанные за маской торжества, вдруг схлопнулись, как проколотый пузырь. Она что есть силы сжала кулак, и воздух вокруг неё задрожал от нарастающей энергии — такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом.       Но прежде чем она успела выпустить эту магию, дверь с треском растворилась, будто её разорвали изнутри. На пороге стояла Давина — бледная, решительная, с глазами, в которых не было ни страха, ни сомнений.       Она метнулась к Клаусу и одним резким движением разорвала остатки верёвочных пут, заставив Женевьев вздрогнуть от неожиданности. В тот же миг Клаус оказался рядом с ведьмой, и его пальцы сомкнулись на её шее. — Что это было? — прорычал он. — Они идут… — только и успела прошептать Женевьев. — Они просили, чтобы я тебя задержала… но я не… Она не успела договорить: её сердце было вырвано в ту же секунду. Клаус резко развернулся к Давине и, всё ещё с этой хищной улыбкой, произнёс: — Привет, милая. Я почти уверен, что ты должна быть мертва. В глазах юной ведьмы скользнуло презрение, смешанное с усталостью, но она лишь фыркнула: — Мне некогда играть в игры, Клаус. Кэролайн в беде.       Сердце Клауса пропустило удар. Потом ещё один. И ещё. Внутри него вспыхнуло желание разнести всё вокруг, добраться до любой угрозы, стереть её с лица земли. Оно было таким сильным, что ему пришлось стиснуть кулаки, чтобы не сорваться. Он заставил себя сделать глубокий вдох, хотя каждый глоток воздуха обжигал вербеной. — Кажется, я начинаю понимать, — тихо, почти спокойно произнёс он, хотя в голосе звенела сталь. — Все эти разговоры про Кэролайн… Ты, которая «ожила»… Марсель всё же провернул свой маленький план, несмотря на мой отказ. Давина кивнула, не тратя время на оправдания: — У нас нет времени объяснять всё по порядку. Они уже здесь. И Клаус на секунду прикрыл глаза, словно собирая осколки своей ярости в единое лезвие. Когда он снова открыл их, в них не осталось ничего, кроме холодной, смертоносной решимости. — Веди, — коротко бросил он. — И молись, чтобы мы успели. ****             Юная Астрид переехала сюда с родителями около года назад, и деревня ей нравилась. Голубоглазая блондинка обожала простор, тишину полей и то, как здесь магия отзывалась на каждое её движение — будто сама земля под ногами была проводником силы. Она быстро сдружилась с Колом, сыном старосты, и теперь они то спорили, то смеялись, то снова спорили — и в этом ритме Астрид чувствовала себя живой.       Она терпеть не могла домоводство, зато обожала военное дело и магию. Пока другие девушки учились вышивать и печь хлеб, Астрид тренировалась: училась держать равновесие, чувствовать вес клинка, читать знаки в ветре и в тенях. Иногда она хитрила, притворяясь, что помогает по дому, а сама украдкой наблюдала, как колдует Эстер. Та замечала эти взгляды, но лишь тепло улыбалась и кивала: мол, понимаю, не твоё это — кастрюли да тряпки. Сегодня Астрид помогала Эстер толочь зелень. Косы девушки спадали вниз тяжёлыми волнами, а в воздухе витал густой, пряный аромат трав. — Жасмин помогает девушкам при родах — это отличное обезболивающее, — тихо говорила Эстер, показывая, как правильно растирать стебли. — Так же, как ромашка и магнолия. Но их действие усиливается вербеной — она будто уменьшает кровопотерю. Астрид кивала, слушая вполуха: её мысли витали где-то между заклинанием, которое она пыталась запомнить, и тем, как маленький Хендрик бегает вокруг, словно юла, пытаясь привлечь её внимание. — Ну давай, поиграем! — в который раз выкрикнул он, подпрыгивая на месте. Астрид слегка сердито цокнула языком, но в глазах у неё плясали смешинки. — Ладно, хватит. Поиграю я с тобой. Глаза мальчишки радостно вспыхнули, он даже взвизгнул от предвкушения. — А рябчиков не приготовишь? — вдруг хитро прищурилась Эстер, наклоняясь к Астрид и понижая голос. — Ребекка их готовить не умеет. Вот ты умеешь, хоть и младше. Только ты ей не говори, а то ещё разозлится. Астрид фыркнула, прикрывая улыбку ладонью. — Хорошо, договорились. — О, святой Один, я уже устала с тобой спорить! — пробормотала она, но в голосе не было настоящей злости. В этот момент дверь избы резко распахнулась, чуть не слетев с петель, и на пороге появился Кол. Он стоял, слегка наклонив голову, будто оценивал сцену, и в его глазах плясало знакомое озорство. — Астрид, пойдём, я тебе кое-что покажу, — произнёс он, растягивая слова. Девушка удивлённо подняла глаза, явно не понимая, что ему опять нужно. — Что? — Пойдём на вечер танцев. Она тут же закатила глаза. — Ну уж нет. Я же знаю, ты хотел пойти с Эмили. Не буду я третьим колесом в вашей парочке. Кол игриво прищурился, будто специально тянул паузу, чтобы подогреть её любопытство. — А что ты скажешь, если я скажу, что Никлаус вернулся? Астрид замерла. Даже Хендрик, до этого носившийся по избе, вдруг затих, прислушиваясь. В воздухе повисло напряжение, смешанное с предвкушением. Эстер легко улыбнулась одним уголком губ, будто знала что-то, чего не знали остальные, и тихо произнесла: — Маленький Хендрик… пойдем к брату       Позволив детям вдоволь наговориться, Эстер тихо вышла из избы, будто растворившись в полуденном свете, и, сославшись на какие‑то непредвиденные обстоятельства, скрылась за поворотом тропы. В избе сразу стало просторнее, но не спокойнее — напротив, воздух будто зарядился от напряжения между Астрид и Колом. — Ты меня подставляешь, — зло прошипела Астрид, резко повернувшись к Колу, и в её голубых глазах вспыхнула та самая искра, которая у неё загоралась, когда терпение лопалось. — Ты прочитал мой дневник? А это делать нельзя. Кол лишь слегка моргнул и расплылся в хищной, до раздражения обаятельной улыбке. — Я виноват, что твой дневник похож на гримуар? Страницы шуршат одинаково.       Астрид резко отодвинула от себя ступку с травами, будто сама зелень вдруг стала ей противна, и упёрла руки в бока, глядя на него так, словно пыталась прожечь дыру в его самодовольной физиономии. — Это не оправдание! Ты это специально. И вообще… пусть Татья его развлекает. Он надо мной только подшучивает. — Я тоже над тобой подшучиваю, и ты мне ничего на это не говоришь, — легко парировал Кол, будто они обсуждали не её унижение, а погоду. — Серьёзно, Кол? –Давай, давай! Тебе нужно примерить платье с узорами, глядишь, и станем родственниками. Астрид удручённо выдохнула, закатила глаза так высоко, будто надеялась там разглядеть ответы на все свои вопросы, и процедила: — Ты невозможен. — А потом проведём ритуал на жертвоприношение. Я поймал кролика, — продолжал он, и его глаза заблестели ярче самых драгоценных камней, будто он и правда видел в этом какую‑то великую идею. — Я не буду убивать невинного кролика! — воскликнула Астрид, уже не сдерживая возмущения. — Ну ты же хочешь сделать жаркое? А мы его проведём в ритуал и сделаем жаркое. — Это не так работает, Кол, и ты это прекрасно знаешь! — она возвела глаза к потолку и начала массировать виски, будто пыталась выдавить из головы всю эту нелепицу. — Пресвятой Один, угораздило же меня связаться с вашей семейкой… — Да ладно тебе, мы тебе нравимся, — не сдавался Кол, явно не собираясь принимать её раздражение всерьёз. — Давай, надень красное платье. Ты в брачном возрасте — тебя нужно засватать как можно быстрее.       Он не успел договорить: в него полетела скалка. Но Кол, как всегда, оказался быстрее — он испарился за дверью, оставив только тихий смех и едва слышное: — Мимо. Но попытка хорошая!       Астрид тяжело вздохнула, опустила руки и вдруг, вопреки всему, не смогла сдержать короткую усмешку. Она покачала головой, глядя на дверь, будто пыталась понять, как вообще можно быть таким невыносимым — и при этом таким… необходимым. — С тобой невозможно серьёзно разговаривать, — пробормотала она, возвращаясь к травам, но уже без злости, скорее с усталым смирением. — Совсем невозможно. ****       Астрид всё же надела льняное платье — не ярко‑синее, а такое, где узоры сплетались в соцветия васильков. Оно выгодно подчёркивало её глаза. В косы она вплела красные ленточки и теперь, потягивая медовуху, лениво наблюдала за суетой в огромной избе: вся деревня праздновала возвращение из похода — с музыкой, песнями и хмельными тостами. Татья то и дело кокетничала то с одним братом , то с другим, и Астрид мысленно фыркала: «Идиоты. Что с них взять?» Финн, как всегда, держался в стороне, тихий и незаметный, а Ребекка прятала смущённую улыбку, пока её ухажёр не сводил с неё глаз. Астрид хотела было подойти к ней, подбодрить, но не успела: её перехватил Никлаус и закружил в танце. — Смотри‑ка, кого я поймал! Привет, волчица, — он щёлкнул её по носу и улыбнулся так, что ямочки на щеках стали такими заметными, что Астрид не могла оторвать от него взгляд. Его семья была добра к ним: дала работу матери, отца Астрид отец Майкл взял в отряд, а Эстер взяла её на обучение. Всё это казалось сказкой. Но больше всего её манил этот слегка кудрявый блондин с серыми глазами. Она заметила его сразу, как только они переехали в эту деревню. Астрид старалась держаться от него подальше. Во‑первых, она была застенчивой и вечно смущалась, и только Кол умел находить к ней подход. Во‑вторых, все знали, что Никлаус влюблён в другую — в ту самую девушку с ребёнком, из‑за которой по деревне ходили пересуды. Он выбрал её, несмотря на недовольство отца, на сплетни, на всё. В этом было что‑то воодушевляющее — то, как он держался за свой выбор. Никлаус не то чтобы не замечал Астрид: подшучивал, дёргал за косички, иногда провожал её в лес, будто оберегая. Но она не позволяла случиться чему‑то большему. Не хотела быть «четвёртым колесом» в чужой драме. — Ты изменилась, — вдруг сказал он, и его глаза как‑то странно блеснули. Астрид фыркнула, поправила косички и насмешливо бросила: — Ну естественно. Ты меня полгода не видел. Чего, хотел, чтобы я застыла на месте? Он закатил глаза, пробормотал что‑то неразборчивое и тяжело выдохнул: — Какая же ты холодная. Прямо снежная королева. Тебе характер надо менять, а то замуж никто не возьмёт. — Будто ты вообще это заметил бы, — фыркнула она и задвигалась в такт мелодии. — Вон, иди к своей Татье! Он сделал полуоборот вокруг своей оси и с улыбкой пояснил: — Это движение я в походе увидел. Когда мы взяли крепость, был бал. Там показывали, как танцевать. Ты не представляешь, какие они красивые… Я даже с подмастерьем художника подружился. Его глаза так и сияли, а Астрид лишь кивала, наслаждаясь рассказом. — Везёт тебе. Тебя берут с собой. А меня — нет. Хоть я и умею драться. Зачем тогда меня учат, если не пускают в поход? — она топнула ножкой и до крови прикусила губу. — Эй, ну успокойся. Тебя нужно защищать. Ты же девочка. Что, если поранишься? Астрид уже хотела ответить чем‑то колким, но мир вдруг закружился . И вот рядом с ней оказался Клаус — чуть повзрослевший, в кожаных вещах, с мечом наперевес. — Я люблю тебя, — тихо произнёс он. — Знаю, ты думаешь, это из‑за запечатления, но это не так. Я всегда тебя любил. Просто ты была такой холодной и колючей. Астрид ошарашенно открыла рот, не зная, что сказать: — А как же Татья? — Мы уже давно расстались. Года полтора точно, — спокойно ответил он. Шок сковал её так, что она не могла пошевелиться. Щелчок — и вот она уже на свадьбе. Клаус аккуратно сжимает её руку, а вокруг вся деревня собралась их поздравить. В волосах — ленты, а в глазах — слёзы: то ли от счастья, то ли от неверия. Он надевает ей на палец кольцо — простое, но необычное: две руки сжимают сердце, а сверху — корона. — Кладдахское кольцо, — поясняет он. — В походе увидел. В Ирландии так делают. Я специально для тебя выковал. Ещё щелчок — и перед глазами проносятся годы: будни, праздники, роды, а потом — день, когда их сын уходит в завоевание вместе с отцом. Астрид плачет у Клауса на плече, деля с ним и горе, и радость. Ей кажется, что она прожила с ним целую жизнь — может, сорок лет, а может, лишь мгновение. Кэролайн снова стояла перед Эстер, но теперь не в шумной избе и не в ласковом лесу, а в месте, где сама земля будто забыла, как быть живой. Это была поляна, но не такая, какие бывают в добрых сказках: трава здесь лежала примятой и серой, словно её выжгло изнутри, а не солнцем. Ни ветерка, ни стрекота кузнечиков — только тишина, густая, как смола, и от этого каждый выдох звучал слишком громко. Деревья вокруг стояли неподвижно, будто застыли в ожидании приговора. Их ветви, сухие и ломкие, напоминали скрюченные пальцы, тянущиеся к свету, которого здесь почти не было. Даже воздух был другим: сухим, колючим, с привкусом пепла, будто где‑то рядом долго горел костёр и никто не потрудился его затушить. Над поляной висел белёсый туман, не стелющийся по земле, а поднимающийся вверх, будто дым от погребального костра. Эстер стояла спокойно, чуть склонив голову, и в этом спокойствии было что‑то пугающее — как у хищника, который знает, что добыча уже не убежит. — Что вы со мной сделали? — выдохнула Кэролайн, инстинктивно отступая, но чувствуя, как холодная земля будто тянет её назад, не давая уйти. — Я всего лишь показала тебе ту жизнь, которая могла быть, если бы мой младший сын не умер, — голос Эстер звучал ровно, почти буднично, и эта будничность резала сильнее любого крика. — Ты должна была приехать через два‑три месяца, когда всё уже закрутилось. Но пришлось тебя убить и спрятать твою душу. — Как благородно, — горько бросила Кэролайн, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и горькое, как зола. На лице Эстер мелькнула лёгкая улыбка — не весёлая, а скорее усталая, будто она слышала эту горечь уже тысячу раз и знала, что ничего не сможет с ней сделать. — Знаю, ты считаешь меня монстром. Но у меня были свои причины. Я люблю всех своих детей, особенно Клауса. Кэролайн покачала головой, чувствуя, как холод пробирается под кожу, не от ветра — его тут не было, — а от самой этой реальности. — Странное у вас представление о любви, — она сжала кулаки, ногти впились в ладони, и эта короткая боль помогла удержаться на ногах. — Не надо мне рассказывать сказки. То, что вы показали, никогда бы не случилось. Потому что, если бы он убил, его отец узнал бы — и вся ваша идиллия рухнула бы в один миг. Она хотела отойти, но вдруг остановилась, чувствуя, что если сделает ещё шаг, то провалится в эту серую пустоту и уже не вернётся. — Вы спрашивали, чем я от него отличаюсь. Наши истории похожи. Но есть одно большое отличие: меня родители любили. Развернувшись, она твёрдо посмотрела на Эстер. Здесь, в этом мёртвом месте, её голос звучал звонко и отчаянно, как крик над бездной. — Когда моя мама узнала, что я вампир, она сначала не принимала этого. Мне пришлось стереть ей память, потому что я боялась. Но даже тогда лёд тронулся. А потом она поняла: я — всё та же я. Но дело не в этом. Когда отец узнал, он… он меня пытал. А мама встала на мою защиту. Наставила на него ружьё и сказала: «Она наша дочь. Не вампир, не кто‑то ещё — а наша дочь». Эстер слушала, не перебивая, и даже ветви вокруг будто замерли, прислушиваясь к этим словам. — Вы правы: он монстр. Монстр из страшных сказок, с которым, казалось, невозможно найти общий язык. Но он не был бы таким, если бы вы с мужем не попытались всё изменить, когда поняли, что всё пошло не по плану. Астрид всплеснула руками, и туман вокруг колыхнулся, словно от её жеста пробежала волна по застывшей воде. — Я могу понять, почему вы так поступили: муж часто уезжал, вы оставались одна, вам хотелось тепла. Это можно понять. Но вы столько лет скрывали правду, сами создали заклинание, которое сделало тайну правдой. А когда всё оказалось не таким радужным, как вы себе представляли, вы решили их убить. Вы позволяли обращаться с вашими детьми так, как обращался ваш муж, и просто молчали. Чего вы ожидали, давая раненому человеку столько силы? Эстер не выглядела обиженной. Она лишь склонила голову, и на мгновение в её глазах мелькнуло что‑то похожее на усталость, которую не скроешь ни магией, ни веками. — Это было другое время, Кэролайн. Совсем другое. Если бы я ушла от него, он бы перебил всё племя. Он и так это сделал, но по другой причине. Если бы я ушла, мои дети получили бы гораздо больше, но я не смогла бы их забрать. Не тогда. В глазах Кэролайн мелькнуло понимание. Она тяжело выдохнула, и этот выдох растворился в неподвижном воздухе, не оставив даже лёгкого колебания тумана. — Пусть так. Но когда вы обратили своих детей в чудовищ, нужно было научить их контролировать жажду. Нужно было быть готовыми к тому, что всё пойдёт не по плану. Жизнь не всегда идёт так, как мы хотим. Кэролайн резко развернулась, собираясь уйти, но последняя фраза Эстер заставила её остановиться, как будто невидимая рука схватила её за плечо. — Ты должна была прийти позже. Лет через пятнадцать. Тогда, возможно, он захотел бы покончить с собой, и только тогда ты была готова прийти к нему. Но тогда было бы уже поздно. Кэролайн обернулась, и в этот момент туман на секунду расступился, открыв узкий просвет между деревьями, за которым виднелось что‑то синее — как намёк на небо, которого здесь не должно было быть. Но просвет тут же сомкнулся, и снова вокруг была только серая тишина. — У меня есть к тебе предложение, — спокойно продолжила Эстер, и голос её звучал теперь так, будто она стояла не в двух шагах, а где‑то далеко, в конце длинного коридора. — Я дам тебе двести лет рядом с ним. А затем ты умрёшь, и он не сможет тебя вернуть. Кэролайн резко подняла руку, заставляя её замолчать, и в ту же секунду воздух вокруг будто стал гуще, тяжелее, как перед грозой, которая так и не приходит. — Подождите. Тогда зачем всё это? — Мне нужно вернуть Кола и Финна в семью. Это лишь один из вариантов развития событий. Но я хочу быть с тобой честной. Если бы ты пришла позже, у вас не было бы времени. — Я не понимаю, что вижу, — горько выдохнула Эстер, пряча взгляд. Туман медленно полз по земле, обвивая её ноги, как холодные пальцы. — Мой сын злится на меня, — невесело усмехнулась Эстер. — Даже гримуар из‑за своей злости понимает не так. Забавно. Ребекка сразу поняла, в чём дело, хотя она не должна была быть ведьмой. Клаус же думает, что я специально спрятала тебя и хотела, чтобы ты родилась именно в тот момент, когда он активирует заклятие. Но вопреки всему, что он обо мне думает, я его люблю. С грустной улыбкой она продолжила: — Я могу дать ему только эти двести лет. А вечность для него, учитывая всё, что он натворил, — это слишком легко. Я не могу с ним так поступить. — И я не буду помнить? — тихо спросила Кэролайн. — До тех пор, пока вас снова не призовут? По её спине пробежал холодок, и она вдруг поняла, что не чувствует земли под ногами — будто она уже наполовину растворилась в этом сером воздухе. — Он сделает это, чтобы тебя защитить, — ответила Эстер. — Я плохо вижу будущее, всё путается. Ты будешь как бы собой и в то же время не собой. Кто‑то сильный и могущественный призовёт меня, и я помогу. Но картины туманны. Даже с моими знаниями я не могу осознать, что произойдёт. Если ты согласишься, ты будешь помнить лишь обрывки нашего разговора — будто я пыталась настроить тебя против него. Но не всё. Я больше не буду тебя призывать. Однако, если ты согласишься, я обещаю: в конце тебя ждёт мир и покой. То место, куда ты попадёшь, — там уже твои мама и папа. Внутри Кэролайн что‑то оборвалось, и она задохнулась, как будто этот сухой воздух вдруг стал совсем непригодным для дыхания. — Два века, — прошептала она. — Или пятнадцать лет. — Если не согласишься, ты умрёшь здесь, — просто сказала Эстер, и её слова прозвучали не как угроза, а как констатация факта, такого же неизбежного, как то, что солнце не светит в этом месте. Решение причиняло боль. Кэролайн ненавидела, когда играют с её разумом, — ещё с истории с Деймоном она не хотела никому врать и ничего скрывать. Но мысль о встрече с родителями была невыносимо притягательной. Она так скучала по маме и папе. И в то же время хотела спасти Клауса и быть рядом с ним столько, сколько сможет. Досчитав до трёх, она выдохнула: — Я согласна. Сделайте так, чтобы я не помнила об этом следующие пятнадцать лет. Я не смогу скрывать это от него так долго. Блондинка улыбнулась почти по‑матерински. В её глазах вспыхнул победный, но тёплый свет, который на мгновение разогнал серую мглу вокруг. Она подошла и поцеловала Кэролайн в лоб. — Спасибо. Ты бы мне понравилась. Удивительно, но значение твоего имени не менялось: «свободолюбивая». Оно лишь приобретало другое звучание, но всегда оставалось таким. Серьёзно глядя ей в глаза, она добавила: — Я постараюсь предотвратить худшее. Но если не получится… у вас будет двести лет. Она снова поцеловала её в лоб: — Просыпайся, дочь моя. И туман, который столько времени стоял неподвижно, вдруг дрогнул, распался на тысячи мелких капель и исчез, будто его никогда и не было. Вместо серой пустоты Кэролайн увидела над собой тёмное небо, усыпанное звёздами, которых она раньше не замечала, и почувствовала, как холодный ночной воздух наконец‑то пахнет не пеплом, а живой землёй, травой и дождём. **** Клаус Майклсон медленно сходил с ума — и хуже всего было то, что он это осознавал. Уже месяц он не понимал, что делать. Кэролайн, словно спящая красавица из проклятой сказки, застыла в ледяной глыбе, украшенной цветами. А он, будто лишившись всей своей привычной силы и хитрости, не мог разрушить это заклятие. Каждый вечер он приходил к ней и смотрел, как она спит. Её ресницы чуть подрагивали, губы оставались неподвижными, и от этой неестественной тишины у него внутри всё сжималось. Он не знал, как действовать, а её друзья то и дело бросали на него обвиняющие взгляды, будто он сам всё это подстроил. Энзо был рядом и пытался его успокоить, но ничего не выходило. Атмосфера в Орлеане стала тяжёлой, почти осязаемой. Преступность резко выросла на пятнадцать процентов: всё чаще полицейские находили трупы людей, которые хоть чемто раздражали Клауса. Первым в этом кровавом списке стала ведьма, посмевшая преградить ему путь. Она не успела даже закончить заклинание. Единственной его отрадой была дочь — она радовала его с каждым днём, дарила крошечные моменты покоя. Но даже её смех не мог заглушить ту пустоту, которая разрасталась внутри. На улицах появились два сильных мага, а он ничего с этим не делал: все дела он переложил на Энзо. Марселю он перестал доверять в тот самый миг, когда увидел Кэролайн в ледяном гробу — с тех пор любое слово того казалось Клаусу либо ложью, либо попыткой обойти его. Чтобы скрыть правду, он внушил всем в университете, что Кэролайн больна, лежит в больнице и скоро вернётся. Три дня назад он столкнулся с её подругами возле квартиры: блондинка и рыжая смотрели на него с тревогой и лёгкими сконфуженными улыбками, будто пытались поверить в его ложь, и просили дать адрес больницы. Адреса, которого, естественно, не было. В их глазах была такая надежда, что Клаусу хотелось сорваться и разбить чтонибудь. Ребекка ворвалась в его кабинет без стука, заставив его устало вздохнуть. — Она наша сестра, Ник, — твёрдо сказала она. Он возвёл глаза к небу, будто призывая всех святых себе на помощь. — Ещё раз тебе говорю: она не сестра. А чёртова мошенница. Его губы изогнулись в хищной полуулыбке. — Даже если она… Что ж? Я найду могилу Майкла и убью её прямо там. Она была его любимицей — вот пусть смотрит с той стороны, что будет с его любимицей. Ребекка стояла перед ним, элегантная и собранная: волосы собраны в высокий хвост, на губах — лёгкий блеск, деловой костюм от Шанель подчёркивал её силу и изящество. На секунду Клаус поймал себя на мысли, что гордится ею, и эта мысль принесла странную смесь воодушевления и злости. — Всё, иди. Марсель тебя заждался. Ваше тайное свидание, — он выделил слово «свидание» интонацией, показывая лёгкое раздражение. — Вид твоих глаз, когда ты думаешь, что никто не смотрит, меня порядком удручает. Хорошо хоть сегодня решили в ресторан сходить. Ребекка обиженно поджала губы. — Мы ничего такого не делаем! И ты сам отправил его следить за своей дочерью и сидеть с ней, как нянька. Она осеклась, и он продолжил уже опасным шёпотом: — Потому что после того, как я вернулся из командировки, здесь оказался полнейший бардак. Я уже месяц не могу с этим разобраться. Так что, дорогуша, не выводи меня из себя. Давина и Марсель оставались живы лишь по одной причине: ему нужно было оживить Кэролайн. Если этого не получится в ближайшие два месяца — им конец. — Я устал слушать упрёки её друзей, — процедил он. — А ещё ты устал, что не можешь её разбудить.. — тихо закончила Ребекка. В её глазах светилось сострадание. Хоть она и недолюбливала Кэролайн, никогда не желала ей зла. — Из всей её компашки она была самой честной. Клаус резко открыл и закрыл рот, будто не находя слов. — Хейли тоже по ней скучает. А ещё Бонни звонила. Хочет приехать на днях. Клаус снова возвёл глаза к небу и с лёгким раздражением прошипел: — Ещё одной ведьмы в моём доме не хватало. — Она ее подруга Ник и хочет быть рядом. ***** Кэролайн чувствовала воду и лёд. Летающие осколки льда превращались в капли, смешивались с лепестками каких‑то растений, которые обвивали её, будто пытаясь удержать. Казалось, она задыхается. Стеклянный аквариум — или то, что ощущалось как аквариум, — вдруг взорвался, разлетевшись на тысячи осколков. Вокруг поднялся переполох. Возле комнаты — а это вообще не была её комната — стояло несколько нарядов охранников. Она ошарашенно огляделась. Свет был слишком ярким, звуки — слишком громкими, будто кто‑то выкрутил громкость на максимум. А затем она услышала шаги и тихое, ошарашенное: «Кэролайн». В пяти метрах от неё стоял Клаус. Он выглядел растерянным, будто пытался сложить дважды два и никак не мог получить четыре. Чуть позади него смущённо улыбалась Давина, а рядом с ней — Хейли. Две мысли пронзили её разум, как иглы. Во‑первых, Давина жива — и эта новость принесла такую радость, что на секунду всё остальное перестало иметь значение. Во‑вторых: «Что, чёрт возьми, здесь происходит?» Последняя фраза вырвалась сама собой: — Ты что, меня усыпил, Клаус, опять? Серьёзно? Воспоминания начали прорастать в её голове, как ростки сквозь асфальт: обрывки разговора с Эстер, гримуар, непонятное видение, попытки сбежать… Она зажмурилась, пытаясь уложить их в одну колоду и разложить в правильном порядке. Клаус увидел это, и в его глазах проскользнуло беспокойство. Он на вампирской скорости подлетел к ней, схватил в охапку, будто боялся, что она снова исчезнет, и начал шептать: — Ты проснулась? Боже, ты проснулась… Остальные, поняв, что им нужно побыть наедине, тихо удалились, оставив их вдвоём. Кэролайн вдруг начала плакать — мелко, дрожа всем телом, и пыталась спрятать слёзы от него. — Я видела её. Она мне показывала… Хотела настроить против тебя, но… О боже. Я убила Давину. Я убила подругу… ,ребёнка..... Чужого ребёнка, двоих... Он резко встряхнул её, заставляя посмотреть себе в глаза. — Во‑первых, ты её воскресила, чем я очень недоволен. Во‑вторых, мне очень жаль, что с тобой тогда это произошло. Неважно, сколько ты там чего сделала. В нашей паре плохим парнем всё равно буду я. Он резко поднял её и понёс куда‑то в неизвестном направлении. — А я сделала ремонт, — как бы между прочим произнесла он – переехал в другую комнату не под комнатой Хейли..... Правда она у другом крыле. Он открыл дверь в новую комнату,. — Вообще нужно подумать над наказанием для Элайджи, — буркнул он. Кэролайн по привычке закатила глаза. — Ты невозможен, серьёзно? Какое наказание? Мы что, в Средневековье? Он аккуратно положил её на огромную кровать и накрыл одеялом до самого подбородка. — Я распоряжусь, чтобы принесли кровь. Из пакетов. Не волнуйся. ***** Когда она немного успокоилась и поняла, что в безопасности, первое, что она почувствовала, — не облегчение, а злость. Непонимание и отрицание сжали её сердце так сильно, что она буквально подскочила на кровати и резко выбралась из‑под одеяла. Он снова ей врал. Снова поступал так, будто не считал нужным делиться всей правдой — будто она была всего лишь пунктом в его бесконечном списке дел. И хоть подсознательно она понимала, что это не так — ведь каждым своим поступком он доказывал обратное, — обида и гнев от того, что всё это вообще случилось, накрывали её с головой. Ей нужно было побыть одной, разложить по полочкам всё, что мелькнуло в видении, и понять, почему внутри живёт это мучительное чувство, будто она упускает что‑то огромное, лежащее прямо перед глазами. Она ненавидела это ощущение беспомощности, но ничего не могла с собой поделать. Она ясно осознавала, что Клаус будет в ярости, особенно когда проснётся и обнаружит, что её нет, — ведь она отсутствовала целый месяц, и теперь её новый побег станет ещё одним ударом. Но сейчас она просто не могла оставаться на месте. Ей надо было разобраться в себе, собрать осколки воспоминаний и сложить из них хоть какую‑то картину. Именно поэтому она, стараясь ступать как можно тише, снова сбегала — и на этот раз даже не оглядывалась в сторону спальни, где остался Клаус. Не то чтобы ей было страшно с ним: нет, просто сейчас ей жизненно необходимо было пространство и тишина, чтобы разложить всё по полочкам. Дом вокруг будто затаил дыхание. Тяжёлые деревянные перила под её пальцами были холодными и гладкими, отполированными веками прикосновений; каждый шаг отдавался глухим эхом в пустых коридорах, и этот звук казался ей слишком громким, почти предательским. В воздухе витал едва уловимый запах старой древесины, воска и чего‑то ещё — магии, осевшей на стенах, как тонкая пыль. Тени в углах сгущались, словно пытались задержать её, удержать в этом доме, полном тайн и недоговорённостей. Уже на последней ступени лестницы она прижала к себе одежду и обувь, которые с трудом отыскала в этом огромном доме, и удивлённо развернулась на тихий голос: — Ты куда‑то собралась? Перед ней стоял незнакомец. Или не совсем незнакомец: он растягивал слова с тем же приятным акцентом, что и Клаус, а его губы расплылись в нахальной, игривой улыбке — точь‑в‑точь как у него. — Скажем так, я твой будущий друг, — произнёс он. Кэролайн нахмурилась, и в груди снова вспыхнуло раздражение, горячее и колючее, как искра. — Ты кто? — резко спросила она, крепче прижимая к себе вещи, будто они могли служить хоть какой‑то защитой. Раздражение вспыхнуло в ней с новой силой. — Лучше скажи, куда едешь , — добавила брюнет уже тише, но твёрже. — Он будет очень зол, и, честно говоря, будет прав. А ты же не хочешь, чтобы Давина снова оказалась мёртвой? Инстинкты сработали мгновенно: она подалась вперёд, готовая в любой момент броситься в атаку. Он тут же поднял руки в знак мира. — Я её не трогал. А вот он… Кэролайн заставила себя сделать три глубоких вдоха: раз, два, три. Паника и злость понемногу отступали, уступая место холодной собранности. — Я пойду в свою квартиру, — сказала она и тут же зажмурилась, ударив себя по лбу. — Чёрт. Я даже не знаю, действует ли ещё аренда. Ну, вернее… Меня не было месяц, а он… — Платил за два, — спокойно закончил за неё незнакомец. — Приятно познакомиться. Я — Энзо. Она недоверчиво покосилась на его протянутую руку и буквально спрятала свою за спину. — Ай‑яй‑яй. Ты знаешь, парню, который отправил тебя на ту сторону, ты доверяла куда больше. Но я не обижаюсь, — он слегка наклонил голову, сохраняя ту самую дерзкую улыбку. — У нас тут целая вечность впереди. Мы обязательно подружимся, я уверен. Раздражение снова всколыхнулось в ней, и она не знала, что с этим делать. А потом просто резко выдохнула, сбрасывая напряжение. — Ладно. Приятно познакомиться. Если что… — Я понял, — снова закончил за неё Энзо.  За окном в этот момент пронёсся порыв ветра, качнув тяжёлые шторы. Где‑то вдалеке проехала машина, и звук её мотора растворился в ночной тишине. Воздух в доме вдруг стал чуть легче, будто сам дом на секунду выдохнул вместе с ней. ***** Она была зла — очень зла. И это чувство никак не отменяло того, что прошлой ночью она уснула в его объятиях, расслабляясь от редкого ощущения полной защищённости, которое он умел ей дарить. Они обговорили день ритуала, всё расставили по местам, но это ничуть не избавляло её от гнева. Дело было не в том, что Клаус ей врал. Он просто постоянно чтото не договаривал. А сталкиваться с последствиями приходилось ей. Он не сказал, что его дочь жива. Не предупредил, что всё это задумала его мать. И не упомянул, что именно она убила Давину. Каждый раз, когда Кэролайн понимала, что из её сознания чтото стёрто, её будто швыряло обратно в те моменты, которые она ненавидела вспоминать. Вот она снова видела, как Елена ни с того ни с сего душит её подушкой — а потом она начинает обращаться. Пусть это была не сама Елена, но ощущение предательства оставалось тем же. Или другой момент: она приходит на званый ужин — вечеринку, устроенную самим Клаусом, — и Тайлер отчитывает её, как глупую девчонку, будто она обязана знать всё на свете. Когда она проснулась, укутанная в его объятия, желание остаться стало почти невыносимым. Он буквально манил её, а сердце стучало так сильно, что, казалось, его слышал весь мир. Особенно после того, что она увидела в видении Хестер: обрывок фразы «он не спасёт тебя, если ты будешь ему верить» и тень, скользнувшая по стене, будто сама тьма подтверждала эти слова. Но злость пересилила. И она твёрдо решила уйти. Три коротких стука заставили её вздрогнуть, но почти сразу она успокоилась: это был Клаус. Это был его особый знак. Однако от одного только понимания, кто за дверью, ярость вспыхнула с новой силой. Она подскочила к двери и рывком распахнула её: — Чего тебе? Он хотел что-то сказать, но на секунду замер, сканируя её своим фирменным взглядом. И вдруг губы сами собой расплылись в улыбке: — Ты злишься? Странно, дорогуша. Злиться должен я. Ведь ты опять сегодня сбежала. Она чувствовала, как от него волнами исходит ярость, и всё же знала: здесь она в безопасности. Он резко вошёл в квартиру, буквально отодвинув её от входа и заставив попятиться назад. — Мы с тобой не договорили, Кэролайн. — Нам нечего с тобой разговаривать, — строго отрезала она. Брови Клауса удивлённо поползли вверх, а на губах появилась хищная улыбка: — Ты воспользовалась тем, что меня не было дома, и сама согласилась на ритуал. Он начал загибать пальцы, перечисляя то, что выводило его из себя: — Воскресила Давину — самую сильную ведьму, — не посоветовавшись со мной. Встретилась с моей матерью. Снова. И всё это произошло, потому что я не знал. Резким движением он подхватил её за руки, заставив коротко вздрогнуть, и впился взглядом в её лицо. В серых радужках метали молнии. — Может быть, ты не понимаешь? — зловеще прошептал он. — Ты — моя будущая жена. И королева этого города. Её щёки вспыхнули, дыхание перехватило, но она быстро взяла себя в руки и сбросила его ладони: — Я ещё не сказала «да». Могу уехать, если хочешь. Упрощу тебе задачу. — Зачем? — рявкнул он. — Чтобы ты говорил мне всё как есть. Ведь зачем мне рассказывать, что я убила Давину? Чтобы я знала, почему ритуал так важен? — Это бы что-то изменило? Ты бы не пошла на ритуал? — Я пошла бы. Потому что она — мой друг! — с каждым словом её голос звучал всё громче.— Но это не важно. Ведь так? Тебе всё равно. Она всплеснула руками, показывая, насколько её это достало: — Зачем мне говорить, что твоя мать хочет убить твою дочь? И предупреждать об опасности? Зачем рассказывать, насколько она может быть сильной? Зачем вообще звонить мне в Мистик-Фоллс, если это не настолько важно Просто сказать: «Кэролайн, привет. Как твои дела? Как там погода?» Она говорила быстро, пародируя его интонации и акцент, пытаясь показать всю нелепость этой дистанции. И вдруг он рассмеялся — звонко, искренне, будто сбрасывая напряжение, которое копилось в нём часами: — Господи, какой же ты ребёнок. Эта фраза обожгла её сильнее любой грубости. Она отчеканила каждое слово: — Я не ребёнок. — В моём контексте вы все дети, — спокойно ответил он. — И ты, и Хейли, и Тайлер. Даже те, кому сейчас пятьдесят. По сравнению со мной вы все — дети. Кэролайн ошарашенно открыла рот, потом закрыла его и на выдохе произнесла: — Нет, это невозможно. Я умываю руки. Она резко развернулась к шкафу и начала быстро собирать вещи. Пальцы путались в застёжках, будто тело не хотело уходить. На стуле у двери всё ещё лежала её кожаная куртка — та самая, которую он когда-то накинул ей на плечи в холодный вечер, и этот жест тогда показался ей почти заботой. За окном уже темнел ранний вечер, и в этой тишине каждый её резкий жест звучал как удар. — Я поживу в кампусе. Ищи себе другого ребёнка. Это вообще противно, чтоб ты знал! На секунду в комнате повисла тишина. Даже тиканье часов на полке будто замерло. Клаус не двигался. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую черту, — Ну да. Убегать — так по-взрослому, Кэролайн, — протянул он. Она резко обернулась, готовясь встретить холодный взгляд и новую порцию конфронтации. Но вдруг осознала, что он подошёл слишком близко. Настолько, что сбежать уже не получится. Его голос перешёл на шёпот — почти зловещий, но всё ещё мягкий: — Какая же ты глупая… Тело прошила мелкая дрожь. В следующую секунду она почувствовала его ладони на своих щеках. Его руки слегка дрожали от переполнявших чувств. — Ты даже не понимаешь, что ты для меня значишь. Я всего лишь хотел подарить тебе счастливую жизнь. Даже если бы она была без меня. Она хотела возразить, сказать, что это глупо, но он впился в её губы, лишая возможности дышать. В поцелуе была теплота, нежность — и эта самая дрожь, которую она не могла отличить: его или свою. — Ты пришла ко мне сама. А это значит, я тебя не отпущу. Его горячий шёпот обжигал каждую клеточку её тела. Она не понимала, что с ней происходит, — и это было не от впечатления, а от него. — Это всё из-за тебя, Кэрола… Он резко перехватил её руку и прижал к своей груди, туда, где бешено стучало сердце. — Чувствуешь?. Она осознала, что он медленно, но верно подталкивает её к кровати — будто загоняет жертву в капкан, только в этом капкане не было страха, а была неизбежность. — Я всё ещё зла.— тихо произнесла она. — Знаю, милая, знаю. Я тоже. Но я соскучился. И думаю, что наша ссора может подождать до завтра. С каждым шагом она приближалась к кровати, пока не поняла, что идти дальше некуда. Колени подкосились, и она упала на постель. Клаус довольно ухмыльнулся: — Ты любишь секс с перчинкой, ведь так, моя дорогая? Она хотела бы возразить, но все его издёвки вдруг растаяли, словно их и не было. — Какая же ты хрупкая… Девушка удивлённо моргнула, не понимая, о чём он. А Клаус обрушился на неё поцелуями, аккуратно, но настойчиво снимая с неё одежду. Поцелуи были такими отчаянными, что казалось: ещё чуть-чуть — и он действительно её укусит. — Я опять тебя чуть не потерял… Он завёл её ногу за свою спину, заставляя слегка обвить его, и проникновенно посмотрел ей в глаза: — Моя Красная Шапочка. Не будь такой колючей. Слова сорвались с её губ машинально, будто теплились там уже давно, обжигая изнутри: — Ты бы меня не пустил, Клаус. Его взгляд потемнел — на секунду в нём вспыхнула злость, словно сама мысль о том, что она могла уйти, была ему невыносима. Но прежде чем он успел чтото сказать, она выдохнула, не давая себе шанса передумать: — Я люблю тебя, Клаус. И я по-любому вернулась бы. Именно изза этого. Он будто ошарашенно выдохнул, и губы сами сложились в удивлённую улыбку — редкую, почти растерянную. А потом он прижал её к себе так крепко, будто хотел стереть саму возможность расстояния между ними. — Я могу и привыкнуть, — тихо произнёс он с нежностью, опускаясь к её губам в поцелуе. Второй рукой он скользил вниз, даря телу те самые ощущения, от которых хотелось одновременно выгнуться навстречу и спрятаться, потому что это было слишком: слишком остро, слишком много, слишком посвоему правильно. Она на секунду замерла, прислушиваясь к себе, а потом прошептала прямо в его поцелуй: — Привыкай. Я часто говорю тем, кого люблю, всякое… но это правда. А потом она вдруг резко замолкла, почувствовав знакомый всплеск возбуждения от его прикосновений. Всё, что копилось в ней — обида, усталость, страх потерять его и себя, — вдруг схлынуло, уступая место чистому, живому чувству, которое не нуждалось в словах. — Я бы вернулась,Клаус, — прошептала она, когда его движения начали заставлять её содрогаться, теряться в ощущениях. Она чувствовала, насколько он напряжён, как сильно он её хочет — и как отчаянно пытается держать себя в руках, чтобы не причинить ей боли. На губах его мелькнула та самая самодовольная ухмылка, которая всегда бесила ее и одновременно притягивала.  — Преимущества бессмертной жизни, — протянул он, явно намекая на свой огромный опыт. — В этом есть свои плюсы, Кэролайн. Она тут же напряглась и обиженно поджала губу. Он заметил это и, не прекращая того, что делал, тихо рассмеялся: С её губ срывались стоны, но даже сквозь эту пелену она возмущённо прошептала: — Серьёзно, Клаус? Сейчас ты мне намекаешь, что ты альфасамец? Лёгкий смех снова сорвался с его губ. — Я бы не посмел, любовь моя. Я просто рад, что могу порадовать тебя. Она хотела чтото ответить, но он не дал ей такой возможности, обрушив на неё шквал поцелуев. И когда она почувствовала резкие, уверенные толчки, с её губ снова сорвался стон. Он шептал чтото на незнакомом языке — тихо, горячо, будто заклинание, и это только сильнее распаляло её, потому что она не понимала слов, но чувствовала их смысл кожей. — Дай угадаю, — с трудом прошептала она, пытаясь удержать хоть каплю контроля. — Арабский? Он усмехнулся, не отрываясь от её кожи: — Мне же нужно было както признаваться тебе в любви так, чтобы ты этого не поняла. Ещё один стон сорвался с её губ, заставляя тело извиваться. — Могу я… — осторожно спросил он, и она лишь тихо кивнула, не в силах произнести ни слова. В следующий миг она почувствовала лёгкое покалывание от его укуса — и тут же по венам разлилось тепло. Но это был не тот укус, когда он был зол, когда в нём бушевала ярость и жажда разрушения. Этот был полон нежности. Она знала, с чем сравнивать: однажды она уже попалась под его горячую руку, и разница была оглушающей. Между ними установился странный, почти безмолвный ритм: он считывал каждую её дрожь, каждую паузу, каждый вдох. Если она чуть напрягалась, он замедлялся. Если тянулась к нему — он давал ровно столько, сколько ей было нужно, и ещё немного сверх того, потому что не мог удержаться. В этом было чтото почти заботливое, спрятанное за его привычной дерзостью. Темп становился быстрее, заставляя её всё сильнее выгибаться, терять себя в этом ритме. Наконец, он оторвался от её шеи, специально чтобы посмотреть ей в глаза. — Не волнуйся, милая. Я тебя вылечу. Ещё секунду. Затем последовал последний резкий толчок — и по её телу прокатилась волна тепла и расслабления, смывая напряжение, оставляя только звенящую пустоту и чувство завершённости. Его тело резко обмякло, и он лёг рядом, обнимая её и притягивая к себе. — Дай мне пять минут, — только и произнёс он. — Я тебя вылечу. Только мне надо успокоиться. Его дыхание постепенно становилось ровнее, глаза закрылись. — А говорил, что я тебе не еда, — со смешком сказала она, пытаясь вернуть себе хоть каплю привычной дерзости. Губы Клауса расплылись в улыбке, и он покачал головой, словно её слова были до нелепости неуместны. — Когда вампиры кормят друг друга кровью, Кэролайн, это знак высшего доверия. Своей кровью я никому не позволяю питаться из вены, кроме тебя. Ну, и однажды Елене… Хотя тогда я просто хотел позлить Стефана. Брови Кэролайн удивлённо поползли вверх. Он почувствовал её пристальный, чуть осуждающий взгляд и продолжил: — Ну а что ты хотела? Вы все вечно пытались меня изгнать, но при первом же случае шли ко мне, как к живому контейнеру с лекарствами. Блондинка фыркнула и рассмеялась: — Говорит мистер, который хотел превратить Елену в ходячий пакет с кровью, чтобы делать гибридов. Он лишь пожал плечами, слегка приподняв голову, чтобы наблюдать за ней. — Если бы она согласилась просто сдавать по три литра крови в месяц — даже по одному, — всего этого бы не было. Признаю: я убил её тётю, когда нужно было снять заклятие. И ни о чём не жалею. Она была лишь сопутствующим ущербом. Кэролайн уловила, как в её теле снова нарастает напряжение. Клаус тут же это почувствовал и начал медленно поглаживать её по спине, будто пытаясь сгладить углы, которых не замечал сам. — Я же не знал, что мне нужна её кровь, ни только чтобы снять проклятие. Если бы знал, вёл бы себя подругому. Кэролайн снова фыркнула, на этот раз обиженно, и отвернулась на другой бок. — Нельзя так относиться к людям, Клаус. Ты убил её тётю. Ты бы и меня убил, если бы понадобилось. Он тяжело выдохнул, сдержанно, и слегка усмехнулся. — Если выбирать между тобой и Дженой, я выберу тебя. Уж прости. Мне крайне повезло, что я убил именно её. Она развернулась, хотела что-то сказать, но вдруг осознала, что он уже сидит рядом, готовый, и протягивает ей свою руку. — Пей, малышка. Ну давай же. Тебе же будет больно без этого. Она на секунду надулась, став чем-то похожей на обиженного хомяка, но всё равно приняла его руку, не желая показывать, насколько ей действительно нужна эта сила — и насколько она доверяет ему сейчас. Он тихо наблюдал за тем, как она пьёт, как напряжение понемногу уходит из её тела, сменяясь усталостью. А потом вдруг произнёс, будто слова сами прорвались наружу: — Хоть концепция физической верности для меня звучит наивно… я обещаю тебе: никто, кроме тебя, не будет пить мою кровь из вены. И никому, кроме тебя, я не скажу «я тебя люблю». Кэролайн резко оторвалась от его руки, удивлённо моргнула и тихо вымолвила: — Клаус, можно вопрос? — Конечно. — Что, если я соглашусь… и потеряю то, что тебя во мне привлекает? Ну, знаешь, ты смотришь на меня так, будто я самое чистое и светлое существо. А это неправда. Ведь я… та ещё… Она резко остановилась, осеклась, будто сама испугалась того, что чуть не сказала. — Если ты меня разлюбишь… если это всё из-за запечатления… И тут он вдруг рассмеялся — настолько сильно, что в уголках глаз выступили слёзы. — Я бы влюбился в тебя даже без запечатления. Просто. Видишь ли, оно работает как усилитель: доводит изначальные чувства до максимума. Это раз. Кэролайн удивлённо приоткрыла рот, явно не ожидая, что он начнёт разбирать это так хладнокровно. — Знаешь, почему я не люблю Елену? — тихо продолжил он. Она ошарашенно раскрыла рот. — Ты серьёзно? Мы сейчас в постели, и ты хочешь обсуждать мою подругу? Клаус устало вздохнул: — Вы все, даже ты, верите, что она чиста, невинна, полна сострадания и всего этого бреда. Но она — копия Кэтрин.— Катерина была такой же, —  Кэролайн, всё ещё не понимала, куда он клонит. —. Она любила быть в центре внимания, и ей становилось скучно каждый раз, когда я уходил по своим делам. А скуку она восполняла другим мужским вниманием. Она всегда была эгоистична и эгоцентрична. И, несмотря на то что у неё были друзья, она была готова идти по головам. — Она не такая! — вспыхнула Кэролайн. — Напомни мне, кто убил двенадцать ведьм, чтобы Бонни осталась жива? Кэролайн осеклась. — У неё был сложный период. Джереми умер… Тут он снова рассмеялся, на этот раз уже не зло, а скорее устало, осознавая, что мог её задеть. И снова начал медленно гладить её по спине: — Ну же, мой ангел, не злись. Вы просто не понимаете: Елена и Кэтрин — это одно и то же, только в профиль. Уверен, если бы она отключила свои чувства, она бы пыталась убить своих друзей. Кэролайн хотела возразить, но вдруг резко замолчала. Он это заметил.. — Ах да… — начал было Клаус. — Она же отключала чувства. Только не говори, что и правда пыталась тебя убить. Его глаза на мгновение потемнели, становясь почти чёрными, и он начал закипать. — Успокойся, Клаус, — быстро сказала она. — Ладно, мы тогда не встречались. И вообще, хватит преследовать моих обидчиков. . Вот что ты сделал с Деймоном? Эта история тебя вообще не касается! Я себя отвоевала. Я его побила, — буркнула она. И вдруг он снова расхохотался, запрокинув голову и глядя в потолок. — Я тебя обожаю, знаешь? Она замерла, не зная, как реагировать. — За всю тысячу лет я никогда не брал женщину против её воли. Я мог стирать им память, мог что-то внушать, но никогда не брал против воли. Это омерзительно. Даже если бы это не касалось тебя. В комнате повисла тишина, тяжёлая и честная. — Я мог бороться с запечатлением Однако В тот самый момент, когда я понял, насколько ты мне важна, я перестал на тебя нападать. Я сдувал с тебя пылинки даже до этого момента боялся тебя расстроить. И дело не в запечатлении. Дело в тебе. Он сделал паузу, будто каждое слово давалось ему тяжелее, чем любая битва. — Единственный раз, когда я позволил себе неосторожность, был тогда, когда, как ты помнишь, умер мой брат. И тут я узнаю, что с тобой поступали так… Кэролайн задержала дыхание, не зная, как реагировать. Всё её тело буквально дрожало от его признания. Это были не привычные фразы вроде «я люблю тебя» Его фразы были глубже «я сделал это ради тебя». Это было глубже. И от этого становилось одновременно и страшно, и сладко: осознавать, насколько сильные чувства она может вызывать в этом человеке — в том, кто привык прятать уязвимость за иронией и угрозами. Я просто не мог поступить иначе, — прошептал он, а потом добавил твёрже, будто давая клятву: — И я поступлю так ещё раз. И ещё. Если узнаю, что кто-то ведёт себя с тобой неподобающе. Он чуть наклонился к ней, ловя её взгляд, и продолжил: — А по поводу твоего первого вопроса… Неважно, сколько лет пройдёт. Ты всё равно будешь меня интриговать. Притягивать моё внимание. Не давать мне покоя Увещевать . Когда я говорил, что хочу быть твоей последней любовью… я имел в виду и себя тоже. Сердце Кэролайн стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Голова кружилась, и на секунду ей пришлось зажмуриться, чтобы прийти в себя. А потом она заговорила, тихо, почти шёпотом, будто боялась, что если скажет это громко, он не поверит: — Твоя мама кое-что мне показала. Нашу жизнь там. Какой она могла быть в десятом веке… Она сказала, что ты неправильно понимаешь гримуар. Он работал не так, как ты думаешь. Ты бы меня просто заметил после превращения. В принципе, это и случилось. Она подняла глаза, и в них уже стояли слёзы — не от боли, а от тяжести воспоминаний, которые наконецто вырвались наружу. — Мы были счастливы там. У нас были дети. Я выбралась оттуда еле-еле… Она резко замолчала, пытаясь справиться с собой, и снова тихо выдохнула: — Правда в том, что твоя мама пыталась нас разделить. Хотела заставить тебя ненавидеть меня. Но всё сработало наоборот. Взгляд Клауса на секунду стал глубже, почти бездонным. Он приподнялся на локтях, не отрывая от неё глаз, и слушал так, будто каждое её слово было ключом к чемуто давно забытому. — Я согласна. Я выйду за тебя замуж, — сказала она, и голос её звучал твёрдо, без дрожи. — Но это не значит, что я поставлю свою жизнь на кон ради чьих-то планов. И это не значит, что ты должен от меня что-то скрывать. Если я стану частью твоей семьи, мне нужно знать, что происходит. Потому что я буду заботиться о тебе и о них тоже. Она сделала паузу, собираясь с силами, и произнесла то, что давно лежало на сердце: — Я никогда не хотела тебя убивать. Ты меня пугал, да. Но убивать — никогда. Это хотели сделать Тайлер и остальные. А я… я просто пыталась выжить и защитить своих. Он резко притянул её к себе и впился в её губы поцелуем — не грубым, а отчаянным, как будто этот поцелуй должен был стереть все сомнения. — Я знаю, — прошептал он прямо в её губы. — Я читаю тебя, как открытую книгу. То твоё представление на кухне у Гилбертов было слишком очевидным. Кэролайн тихо вздохнула и приложила ладонь к его груди, туда, где под рубашкой билось его сердце. — Я хотела усыпить тебя, — тихо призналась она. — Хотела, но не хотела убивать. Никогда. Часть меня всегда знала, что ты для меня особенный. Поэтому, пожалуйста… если что-то случится, не скрывай это от меня. Я не ребёнок. Я справлюсь. И я буду рядом, когда будет нужно. Клаус чуть отстранился и посмотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую черту её лица. — Иногда они бывают… по-детски –Это не значит, что я считаю тебя ребёнком. Просто ты — моя слабость. У меня две слабости: моя дочь и ты. Он снова навис над ней, уверенно, но не давя, и произнёс: — И раз уж я не могу быть с тобой двадцать четыре на семь — Мне это и не нужно. — Главное, чтобы ты была в безопасности. — Всё равно ты не можешь приставить ко мне охрану, — попыталась возразить она. Но он резко её перебил: — Последний раз, когда я уехал по делам, ты оказалась на волоске от смерти. Ты мне тоже не всё рассказываешь. Поэтому я должен быть уверен: ты жива, ты в порядке. Это для меня важнее всего. Её локоны рассыпались по подушке, и он начал нежно поглаживать их, будто успокаивая не её, а себя. — Прошу тебя, Кэролайн. Сделай это для меня. Она закусила губу, явно борясь с желанием всё отвергнуть, и наконец тихо выдохнула: — Ладно. Но это не значит, что я согласна на няньку. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — О, поверь мне, мой друг рассмеялся бы, услышав такое слово в свой адрес.