1.19

Последнее, что помнила Ребекка Майклсон, — как подбирала баночку детского питания. У Хоуп как раз прорезались зубки, и она то и дело капризничала, будто весь мир вдруг стал ей не по нраву. Ребекке доверили присматривать за девочкой, и от этой ответственности в груди одновременно теплело и становилось тревожно: ведь ей так хотелось быть не просто «той, кто посидит с ребёнком», а настоящей частью её жизни. Хейли навещала их в любой свободный день, проводила с малышкой столько времени, сколько могла, и в эти минуты в её глазах светилось то самое материнское счастье, к которому Ребекка так тянулась — и которого боялась не заслужить. Не Хейли ревновала к Ребекке, а наоборот — Ребекка ловила себя на приступах ревности, когда Хейли забирала Хоуп на руки. Но вместо этого она улыбалась и отступала, пряча эту острую, почти болезненную потребность быть нужной. Она всегда хотела детей. Много детей. Большую, шумную, любящую семью. И, честно говоря, жизнь вампира тяготила её с самого первого дня — с того самого мгновения, когда она очнулась уже не человеком. Люди начали сторониться её, будто она в чёмто виновата, будто сама выбрала эту судьбу. А ведь выбора у неё не было. Она так стремилась к любви, к простому принятию, что не могла понять, как этого достичь. Брат частенько жаловался, что она так и осталась ребёнком, хотя сам не давал ей ни дня спокойной жизни. Когда Ребекка вернулась в Мистик Фоллс, она с радостью пошла в школу, с восторгом бегала на танцы — ведь по сути она застряла в шестнадцатилетнем возрасте, а возможности прожить эти простые дни у неё никогда не было. Ни в одной из её бесконечно сложных жизней не было места обычным танцам, обычным смешным историям, обычным мечтам. Был только Клаус. И возвращение к нему. Она знала, что брат её любит. Видела его верность — но он так часто путал верность с контролем. Веками возил кого-то в гробу, кого-то держал при себе целое тысячелетие, будто любовь для него означала «не выпускать из виду». И вот сейчас, впервые за долгое время, Ребекка чувствовала себя почти счастливой. Во-первых, Клаус, увлечённый Кэролайн, будто немного снизил прицел своего внимания с неё. Ребекка даже ловила себя на мысли, что благодарна этой блондинке: пока Кэролайн рядом, Клаус давал ей спокойно жить. Во-вторых, этот её «моральный компас» — как бы Ребекка ни ворчала на Кэролайн — позволил Марселю остаться в живых. Сначала на два месяца, потом ещё… Ребекка часто задавалась вопросом: Клаус щадил Марселя ради Кэролайн? Или потому, что сам до сих пор считал его ребёнком, которого нужно защищать? Она помнила тот шок в глазах брата, когда он осознал, что Марсель всё это время был жив, а он сам, ослеплённый войной с Майклом, оставил его одного. В его взгляде тогда смешались вина и боль. Но гордость победила, и желание отбить Новый Орлеан стало важнее, чем признаться в своей ошибке. И вот теперь они вроде бы были счастливы. На губах Ребекки скользила лёгкая улыбка: впервые за много веков она чувствовала себя спокойно. А потом — щёлчок. Тугая, острая боль в висках, словно кто-то сжал голову железным обручем. И она потеряла сознание. Ребекка не помнила, сколько времени пробыла в отключке. Для неё это было как одно мгновение: только что она была в зале супермаркета а в следующий миг вспыхнул резкий, холодный свет, и она обнаружила себя на алтаре. Она резко обернулась, пытаясь понять, кто к ней обращается. Перед ней стояла девушка лет шестнадцати: брюнетка с короткой стрижкой, лёгкая улыбка на губах, а в глазах — странный, почти хищный блеск, будто она знала Ребекку целую вечность. — Доченька, — произнесла девушка, и от этого слова Ребекка внутренне ощетинилась, как загнанный зверь. — Ты кто? — прошипела она, голос дрожал, но в нём уже звенела сталь. Девушка лишь пожала плечами и улыбнулась — так знакомо, так поматерински, что от этого становилось только страшнее. — Разве ты не этого хотела? — тихо спросила она. — Обычной жизни. Родить детей. Жить без вечной войны. Я нашла для тебя сосуд. Осознание ударило, как пощёчина. Ребекка почувствовала, как земля уходит изпод ног, а воздух становится слишком густым, чтобы его вдыхать. — Что ты сделала? — прошептала она, и голос сорвался. — Что ты сделала?! — Разве не этого ты хотела? — повторила девушка, будто не слыша её ужаса. — Ты опять это делаешь! — крикнула Ребекка, и в этом крике смешались ярость и отчаяние. — Ты опять забираешь у меня мою жизнь! Эстер — а теперь Ребекка наконец узнала её, несмотря на чужое, юное тело — выглядела почти ошарашенной, будто сама не ожидала такой реакции. Но шорох со стороны входа заставил их обеих обернуться. — Мама, мне скучно! — в комнату ворвался Кол, такой же юный, такой же дерзкий, каким он был в те времена, когда ещё верил, что весь мир можно перевернуть одной ухмылкой. — Зачем ты вообще сказала мне устроиться в тот колледж? Я не хочу сидеть среди студентов, будто я какой-то мальчишка! Ребекка ошарашенно выдохнула, радость, тёплая и острая, как слеза, наполнила её сердце до краёв. — Кол… — прошептала она. Он ответил небрежно, почти равнодушно, но в глазах плескалась такая обида, что её резануло по живому: — Великая семья. Всегда и навечно. Вот только я почемуто никогда не был частью этой клятвы. Наш брат женится на той, кто был причастен к моей смерти. А ты? Ты вообще на чьей стороне? Вина захлестнула её с головой, тяжёлой волной, от которой хотелось свернуться в клубок. — Ты не понимаешь… — начала она, но голос дрогнул. — Она не была причастна. Она вообще ничего не знала. Кол хотел было чтото сказать, но Эстер резко пресекла любые препирательства. — Тихо, дети, — её голос прозвучал как удар хлыста, и оба тут же притихли, будто снова стали теми непослушными подростками, которых она воспитывала веками. — Кол, ты не будешь лезть в эту свадьбу. Я дала слово, и я намерена его сдержать. Это раз. Она сделала паузу, и в этой тишине стало слышно, как дрожит воздух от её силы. — И два, — продолжила она, повышая голос ровно настолько, чтобы в нём зазвенела непреклонность. — Никаких претензий. Нам нужно заручиться поддержкой ведьмы, которая живёт у него. А это значит, ты должен её обаять. Кол обиженно поджал губы, а в его глазах вспыхнул лихорадочный блеск — смесь упрямства и боли. — Ты на её стороне, — тихо, почти шёпотом, произнёс он, будто это было самое горькое обвинение. Эстер лишь слегка улыбнулась, как улыбаются матери, глядя на обиженного ребёнка. — Если бы ты попытался её узнать, ты бы и сам был на её стороне. Не зря же вы должны были стать лучшими друзьями. Кол только фыркнул, всем своим видом показывая, что ему это не нравится. Ребекка стояла, чувствуя, как реальность вокруг неё трещит по швам. Она не понимала, как сбежать из этого странного сна, где все были моложе, где прошлое и настоящее сплелись в один тугой узел, и где каждое слово звучало как приговор. **** Бонни пока не приходила, но Кэролайн знала, что та не уехала. Скорее всего, ведьма просто не понимала, как начать этот разговор. Они и раньше ссорились — и бывали недели, когда они почти не общались. Но не из-за обиды, а изза того, что никак не могли подобрать нужные слова, будто между ними выросла невидимая стена из недоговорённостей. И всё же Кэролайн была рада, что Бонни осталась здесь. Ведьма остановилась в отеле неподалёку от дома Клауса. Насколько знала Кэролайн, Бонни время от времени ходила на экскурсии — или, вернее, гуляла с сопровождающим, которого Клаус выделил ей: тот рассказывал про интересные места и местную магию. Он был… джентльменом. Ужасно обаятельным джентльменом, и Кэролайн до сих пор не могла поверить, что всего два года назад боялась его до дрожи. При этом именно Кэролайн постоянно напоминала себе, кто перед ней, — это была её форма защиты. Способ смотреть на реальность без розовых очков, способ выстраивать границы. Возможно, эта привычка впиталась из работы матерьи, а может, она всегда тянулась к тем, в ком чувствовалась опасность. Кто знает. Телефонная трель зазвенела неожиданно, заставив Кэролайн удивлённо взглянуть на экран. Там высветилось имя Давины. Лёгкая улыбка скользнула по губам, и она ответила: — Алло? — Ты меня совсем не навещаешь, — обиженно протянула Давина, но в голосе слышалась улыбка. — Вообще-то ты в себя пришла четыре дня назад, и это я тебе помогла. — Чем? — удивлённо воскликнула Кэролайн. — Спешу тебе напомнить, что я даже пошла тебя спасать. Лёгкий смешок сорвался с губ Кэролайн, и она, закатив глаза, легонько улыбнулась: — Ой, всё. Ладно, рассказывай, что там за новости? — Хейли выходит замуж, — просто сказала Давина. Кэролайн удивлённо раскрыла рот, не зная, как на это реагировать. — Подожди… за Элайджу? — За Джексона. Кэролайн моргнула раз, другой, третий. Она не то чтобы сильно лезла в отношения Хейли, , но прекрасно понимала, кого на самом деле любит девушка. Все эти взгляды, неловкие паузы, тихие разговоры — всё было ясно как день. Да, Хейли симпатизировал Джексон, это было видно, но скорее, как друг, чем как мужчина, с которым хочется делить жизнь. — Вот это новости, — протянула Кэролайн после паузы. — Ладно, я приду к вам вечером. Сначала ей нужно было закончить важный доклад по журналистике — преподаватель требовал его срочно. Потом созвониться с Энзо и согласовать время для тренировок: пропускать их было нельзя, тело помнило, как быстро теряешь форму, если даёшь себе слабину. И только после этого она могла позволить себе выдохнуть и пойти в «Бойню». Она безумно скучала по Клаусу. Но дела и обязанности, скопившиеся за время её отсутствия, требовали немедленного внимания. Кэролайн даже радовалась, что гибрид, скорее всего, тоже занят — так не приходилось придумывать, как скрыть эту тоску, будто она была чем-то постыдным. Ее немного напрягало, что за ней буквально следовала мини копия Клауса. Не то чтобы она к нему что-то чувствовала — нет. Просто он ей приставил охранника, руководствуясь тем, что сам не может быть рядом, и выбрал максимально похожего на себя человека. Ближе к семи вечера Новый Орлеан накрывал свой особенный вечерний покров — не просто сумерки, а тягучую, пряную полутьму, пропитанную запахом жасмина, старого кирпича и далёкой грозы. Уличные фонари отбрасывали на брусчатку неровный золотистый свет, смешиваясь с неоновыми отблесками вывесок и тёплым сиянием свечей в открытых кафе. В воздухе витало напряжение города, который никогда не засыпал по-настоящему: где-то вдалеке слышался саксофон, чей-то смех рассыпался над мостовой, а ветер, лениво гулявший по переулкам, приносил обрывки заклинаний, шёпот вудукукол и запах жареных креветок с соседней улицы. Казалось, город сам был живым существом, которое прислушивалось к каждому шагу и ждало, что произойдёт дальше. Кэролайн наконец выдохнула: все задания были сделаны, все звонки совершены, все сроки соблюдены. Она повернулась к гардеробу, и желание нарядиться оказалось сильнее усталости. Она выбрала не броское платье, а нечто более хитрое — костюм, в котором сдержанность играла на руку притягательности. Тёмносиние брюки с высокой посадкой мягко облегали бёдра, но не обтягивали — в них было удобно двигаться, будто они были созданы для того, чтобы в любой момент сорваться с места. Сверху она надела свободную, но изящно скроенную блузу из струящейся ткани: полупрозрачные рукава фонарики слегка приоткрывали запястья, а высокий ворот оставлял шею почти полностью закрытой, подчёркивая её тонкую линию. Ткань переливалась при каждом движении, ловя свет так, что казалось, будто по ней бегут едва заметные искры. Поверх блузы Кэролайн накинула укороченный жакет из матовой ткани — строгий, лаконичный, с однойединственной деталью: тонкой серебряной строчкой вдоль лацкана, похожей на застывшую молнию. Этот маленький штрих делал образ не просто элегантным, а почти хищным. Завершали наряд чёрные ботильоны на устойчивом каблуке — не для красоты, а для уверенности: в них она чувствовала себя готовой ко всему. И вдруг осознала: она не просто собирается на встречу с друзьями. Она ждёт встречи с Клаусом. Даже если он не придёт, даже если будет занят очередным кризисом, сама мысль о том, что их пути могут пересечься, заставляла сердце биться чуть быстрее. Три недели спустя Это был до ужаса длинный месяц — он выматывал Клауса до последней капли сил, будто кто-то медленно выжимал из него саму суть его ярости и власти, оставляя лишь тяжёлую, глухую усталость. Кэролайн обижалась на него за то, что он хотел отослать её в Ирландию — в ту самую школу журналистики, которая числилась в топе всех престижных изданий. Пансионат с огромным тренировочным кортом, который ей так был нужен. Но Клаус видел в этом не заботу, а необходимость: ему нужно было, чтобы она была от него подальше. Его малышка, одна из его главных слабостей, постоянно устраивала ему скандалы, и каждый их спор отзывался в нём странной смесью раздражения и гордости: она не сдавалась, не опускала глаз, бросала ему вызов, как никто другой. А ещё вернулась его мать, прихватив с собой отца и даже тётю, о существовании которой он раньше и не подозревал. И все они, по какой-то извращённой семейной логике, хотели его убить. К желанию матери и отца лишить его жизни Клаус уже привык — это стало почти обыденностью, частью их вечной драмы. Но тётя… к этому он не был готов. Последние слова отца, которого он сам убил, были обращены не к нему, а к этому раздражающе любимой Фрее.. В какой-то момент эти осколки чужих слов и взглядов сложились в одну невыносимую мысль: возможно, он и правда не был достоин ни любви, ни прощения. И вот он снова здесь — в какомто странном месте, где над ним колдует эта тётя. На её губах скользнула едва заметная, но от этого не менее зловещая улыбка. — Ты спрятал свою дочь? Хотя она была мне обещана, — протянула она, и тело Клауса пронзила острая, раскалённая боль — она прижала ладони к его вискам, вторгаясь в разум. — Ты даже убил собственного отца, — признала она с насмешливым кивком, будто ставила ему оценку в вечном табеле его грехов. Клаус содрогнулся всем телом и в который уже раз мысленно поблагодарил небеса за то, что Кэролайн сейчас далеко., в том самом доме, скрытом ото всех благодаря магии и доверию ведьм. Рядом с ней были Хейли и Джексон — и пусть последний раздражал его одним своим присутствием, Клаус цеплялся за эту картину как за якорь: Хоуп и Кэролайн в безопасности. — Я готова предложить тебе сделку, — произнесла тётя, слегка улыбнувшись, и внезапно прекратила пытку. — Слышала у тебя свадьба Брови Клауса удивлённо поползли вверх. — Ты думаешь, у меня нет каналов? Тебе нужна сильная ведьма, а у меня как раз есть такая. Но дело не в этом, — она вдруг подошла ближе и холодно, почти бесстрастно положила руку ему на плечо. — Я сделаю так, что твоя жена сможет родить. Сердце Клауса пропустило удар. Не то чтобы он не хотел детей от Кэролайн — он просто никогда не позволял себе об этом думать. Ведь она была вампиром, обычным вампиром, а он — гибридом, и вампиры не могли беременеть. Ему хватало Хоуп. Больше детей он не планировал: появление Хоуп и так было чудом, случайностью, и эта случайность вызывала в нём такую огромную, почти пугающую эмоциональную привязанность. Тётя будто читала эти мысли — или подкидывала ему собственные иллюзии. Перед глазами Клауса вспыхнули картины: он возвращается с похода в десятом веке, а его встречает Кэролайн; маленькие дети — мальчики и девочки с её прекрасными голубыми глазами, белоснежными локонами, звонким смехом — бегут к нему обниматься. «У вас и так должно было быть их четверо», — прозвучал в его голове её голос, вкрадчивый и сладкий, как яд. Она предлагала ему то, чего он в эту самую секунду ужасно захотел — и от этого желания становилось ещё страшнее. — Ты отдаёшь мне свою дочь? — продолжала она. — Ничего личного, племянник. Просто договорённости. — Ты блефуешь, — со злостью выдохнул он. Она вдруг рассмеялась — громко, искренне, будто он сказал чтото невероятно забавное. — Твоя мама не могла родить, и я обратилась к магии. Считай, что твоя мама была вампиром. Только без клыков и крови. Я сильнее, чем она, мой дорогой. Перед его глазами мелькали сцены из той жизни, которой у него никогда не было: он осторожно сражается на мечах с сыном, стараясь не ранить его; Кэролайн сурово следит, чтобы никто не переходил границ; она строго разговаривает с детьми, но никогда не подрывает его авторитет; он приносит ей добычу из похода и видит, как загораются её глаза; а потом она сама идёт рядом с ним в следующий поход, с мечом наперевес, лёгкая, стремительная, настоящая. «Хватит!» — мысленно закричал он, но голос прозвучал бесцветно, почти безжизненно. Дверь распахнулась, раздался щелчок, и видение оборвалось, как лопнувшая струна. Рядом с его столом стояла мать — всё с той же насмешливой полуулыбкой, чуть склонив голову набок. Клаус рванулся к ней, полный ярости, но тут же схватился за голову, пытаясь прийти в себя. — Снова хочешь убить своего сына, да? Ведь я твой позор! — выкрикнул он, выплёскивая всю горечь, копившуюся веками. В её глазах мелькнуло что-то, чего он не мог разобрать. Усталость. Или, может быть, тень сожаления. — Ты никогда не был моим позором, Никлаус, — тихо сказала она. — Я спасаю тебя от той ошибки, что совершила сама. Смысл её слов дошёл до него мгновенно — и он отшатнулся, понимая, что на какуюто минуту, на одну лишь секунду, был готов согласиться на сделку. Готов был отдать Хоуп, лишь бы получить хоть мгновение той жизни с Кэролайн и их детьми. — К тому же я кое-что обещала, — продолжала мать. — И я намерена сдержать своё обещание. Злость и ярость вскипели в нём с новой силой, но он не мог даже пошевелиться: головная боль буквально опустила его на колени. — Ты отняла у неё жизнь, — прохрипел он. Она лишь пожала плечами. — Ты бы её даже не заметил. Ты был так обижен и рассержен на весь мир, что просто прошёл бы мимо. Твоя жажда крови была настолько сильна, что я решила её убить. Не волнуйся, смерть была безболезненной: она просто умерла во сне в десятом веке. В её взгляде на миг проскользнула печаль. — Если бы Хэдвиг был жив, всё было бы подругому… — Не неси бред! — рявкнул Клаус. Она покачала головой, словно разговаривала с упрямым ребёнком. — Вы даже рассуждаете одинаково. Он моргнул, не понимая, о чём она. Развернувшись на носочках, она подошла к Далие. которая лежала без сознание. — Что ж Финн захотел быть частью семьи, но я попыталась. Кол, как всегда, не слушался. Ну, я думаю, ты его найдёшь. Не переживай: тело Ребекки скоро найдётся, и она вернётся в него, как и прежде. Прошу лишь об одном: не будь так строг к Фрейе. Она, как и ты, ни в чём не виновата. Произнеся это, она поднесла нож к запястью, резким движением разрезала кожу и скрестила руки. — Что ты делаешь?! — прошептал Клаус, не в силах пошевелиться. — Я ухожу. Ты всё равно не хочешь меня слушать. Как и всегда. Я сделала для тебя все что могла, даль3дело за тобой — Что ты для меня сделала?! — ошарашенно выкрикнул он, глядя, как она тает в воздухе. — Поймёшь, когда придёт время. Он хотел броситься к ней, схватить, удержать, но не успел: купол накрыл их обоих, и она просто испарилась, оставив после себя лишь тишину и горький привкус невысказанных слов. ***** Кэролайн сидела на огромном столе и рассеянно болтала ногами, будто пыталась стряхнуть с себя раздражение. Энзо насмешливо наблюдал за ней, слегка щуря глаза, — он уже довольно быстро её изучил. Она была забавной, живой, и терпеть не могла, когда что‑то шло не по плану. То и дело она бросала взгляд на часы и тяжело вздыхала. — Мы вообще‑то должны быть у Хейли, — Уж прости, Энзо, это у тебя свадьба через неделю, и тебе нужно договориться с дизайнером по поводу свадьбы, у меня тут… ну, вообще всё летит кувырком! Энзо лишь присвистнул: — Я думал, у вас ссора. — Мы всегда ссоримся, — отмахнулась Кэролайн. — Но обязанности никто не отменял. Она резко замолчала, потому что в проёме двери вдруг появился Клаус. Весь в ссадинах, в потёках крови, он буквально еле передвигал ногами. Одним коротким, резким взглядом он приказал своим приспешникам увести незнакомую девушку в другую комнату — и замер, встретившись глазами с Кэролайн. Он выглядел виноватым, злым и до предела измученным. Кэролайн сама не осознала, как соскользнула со стола и подскочила к нему. — Что с тобой случилось? — спросила она, голос дрогнул, но она не дала себе отступить. Энзо тут же понял, что он лишний, и, стараясь не шуметь, исчез так быстро, будто его и не было. Клаус будто избегал её прикосновений, словно они могли обжечь. Но Кэролайн всё равно то и дело касалась его плеча, спины — лёгкими, почти незаметными движениями, будто проверяла, настоящий ли он. — Я спрашиваю, что с тобой случилось! — повторила она чуть громче. И вот в этих прикосновениях, несмотря на всю боль, было что‑то, что давало ему долгожданный покой. Уголки его губ сложились в вымученную улыбку. А потом он вдруг стал совершенно серьёзным. — Ты права. Свадьбы не будет, — тихо произнёс он. Осознание, что он будто предал её, не поставил её желания на первое место, было тяжёлым и горьким. Клаус даже не знал, сможет ли взять Хоуп сегодня на руки после того, что увидел. В голове всё ещё стояли картины, которые ему показали, —яркие, живые, будто кто‑то специально выбрал самые острые осколки его мечт и швырнул ему в лицо. Он боялся, что теперь, стоит ему прикоснуться к дочери, в нём проснётся та самая тьма, которую он столько веков пытался держать на цепи. Кэролайн резко отскочила от него, не понимая, с чего он вообще взял такие вещи. Её голубые глаза, огромные, как блюдца, быстро наполнились слезами, и она вдруг рассмеялась — смех вышел нервным, почти истеричным. — Ну конечно. Ты играл со мной? Как только я призналась в своих чувствах — ты уходишь? Желание дотронуться до неё становилось для Клауса невыносимым. И в конце концов он ему поддался. Как мальчишка. Возможно, из‑за того, что сейчас чувствовал себя слабее, чем когда‑либо, возможно, из‑за того, что ненавидел себя за всё, что обещал ей — счастливую жизнь, а реальность раз за разом била по самым больным местам. — Это не так, — тихо, но твёрдо сказал он, хотя сам едва верил в эти слова. — Нет, Клаус, не знаю! — её голос сорвался. — Надо было заставлять тебя гоняться за мной веками, не надо было приходить, если тебе это не нужно. Тебе ведь это нравилось! Она резко отошла и замотала головой: — Я так и знала. Я так и знала… Ты не любишь меня? Ну конечно. Кто меня такую полюбит? Я же глупая, поверхностная, бесполезная… Она спрятала лицо, пытаясь вытереть слёзы, и глухо добавила: — Я поняла. Провожать не надо. Каждое её слово било его прямо в грудь. — Подожди, — он заставил её остановиться, шагнув вперёд и поймав её ладонь. — Я кое‑что сделал. Я… хотел согласиться. две минуты я бы согласился, если бы не мама. Наверное, я на них похож да? —его голос дрожал. — Такой же монстр. Она резко обернулась, и теперь в её голосе звенела сталь: — Клаус Майклсон, если я говорю, что ты монстр, то это касается только тех дел, которые ты совершаешь. Но ты никогда, — она выделила это слово, вложив в него всю свою веру, — никогда не позволишь своему ребёнку испытать то, что испытал ты. Я не знаю, что они тебе там наговорили. Твои родители точно не входят в список тех, кому можно доверять. Уж прости. Если из‑за них я должна поплатиться свадьбой, то давай я прямо сейчас тебя убью. Клаус посмотрел на неё, явно не ожидая такой вспышки. — Керолай…— пробормотал он, будто пытаясь удержать её хоть словом. Она вдруг резко выдохнула, будто из неё выпустили весь воздух: — Я понимаю, с кем я строю отношения. Я не Елена. И мне безумно страшно. Каждый раз, когда ты злишься, я боюсь, что это конец. Но я хочу быть счастливой. И уж прости, если у тебя там личные проблемы. Пожалуйста, соберись. Потому что если я уйду сейчас, я не вернусь. Она даже не успела договорить до конца, хотела добавить какую‑нибудь колкость, чтобы хоть немного сбить напряжение, — и вдруг оказалась в его крепких объятиях, прижатая к стене, ошеломлённая и покорённая его поцелуем. — Прости, — прошептал он, когда наконец отстранился. — Я правда не могу тебя отпустить. Это была минутная слабость. Виновато опустив глаза, он вдруг слабо улыбнулся: — Всё‑таки не каждый день я женюсь. Кэролайн фыркнула и недовольно поджала губы: — А что это за блондинка, которую ты привёз? Я требую объяснений. Он понял, о чём она, и вдруг рассмеялся — легко, искренне, будто с плеч свалился огромный груз. — Это моя сестра. У Кэролайн от удивления приоткрылся рот: — Это как? У тебя ещё и сестра есть? Ваша семья растёт не по дням, а по часам! Нет, Клаус, мы так не договаривались. Скажи мне сразу, сколько у тебя родственников? Она вдруг затихла, почувствовав лёгкое прикосновение его губ к своему лбу. — Успокойся, — тихо сказал он. — Давай просто побудем вот так. Хоть пять минут. Кэролайн уткнулась лбом ему в плечо — так, чтобы не видеть его лица, потому что если она снова заметит эту измученную тень в его глазах, то просто сорвётся. Пять минут. Клаус стоял, почти не дыша, будто боялся спугнуть этот момент. Он не обнимал её слишком крепко — скорее позволял ей опираться на него, как на стену, которая вот‑вот может рухнуть, но пока держится. Его пальцы едва касались её спины, будто он проверял: если нажать чуть сильнее, она исчезнет, растворится, как одно из тех видений, что терзали его разум. За окнами Новый Орлеан жил своей привычной, шумной жизнью. Где‑то вдалеке саксофон выводил тягучую, немного грустную мелодию, смешиваясь с гулом голосов из бара на углу и звоном бокалов. Ветер лениво перебирал листья на старых деревьях, и время от времени по стеклу пробегала короткая дрожь — то ли от проезжавшего трамвая, то ли от магии, которая в этом городе была такой же обыденной, как дождь. Но здесь, в этой комнате, время будто замедлилось. Даже воздух стал гуще, плотнее, словно сам город решил дать им эти пять минут и на секунду задержал дыхание. Кэролайн слегка улыбнулась, сама того не заметив. Улыбка получилась кривой, немного дрожащей, но настоящей. — Знаешь, я ведь даже не успела выбрать туфли, — тихо сказала она, и в её голосе вдруг проскользнула та самая привычная, упрямая ирония, которая всегда возвращала её к жизни. — Дизайнер бы меня убил. Клаус чуть усмехнулся, и эта усмешка, едва заметная, была для него почти подвигом. — Я бы с ним разобрался. Она фыркнула, но не отстранилась. — Нет. Никаких разборок. Никаких сделок. И он кивнул, потому что это было самое трудное и самое важное, что он мог сделать: не обещать, не спасать, не разрушать, а просто быть. Пять минут тишины между бурями. Пять минут, когда тьма не имела власти. Пять минут, когда они могли притвориться, что весь мир — это только эта комната, её дыхание у его груди и его рука, которая не отпускает.