1.25

Клаус Неделя, отведённая ему, текла тягуче, как застывающий воск, и каждый её день отдавался в груди Клауса тяжёлым, глухим эхом. Он должен был привести дела в порядок, разобраться с теми, кого сам когда-то призвал в этот город, чьи амбиции подпитывал, чью силу взращивал — и кто теперь грозил обрушить всё, что ему дорого. Клаус ворвался к Лусьену ночью, воспользовавшись магией Давины, и теперь сидел перед ним, усмехаясь во все тридцать два зуба — будто сам хаос нашёл себе человеческое лицо. Фрея помогла разобраться с его охраной: её заклинания легли на пространство плотным, непроницаемым куполом, отрезая любые пути к бегству. А Марсель… Марсель, ведомый условиями их сделки, тоже сыграл свою роль: он перекрыл улицы, выстроил заслоны, не позволив ни одной из фракций вмешаться. Для него Люсьен был слишком опасен, Марсель относился к городу почти как к собственному ребёнку — следил за тем, что происходит на улицах, сглаживал острые углы, старался удержать хрупкий баланс. И именно это, как ни странно, заставляло Клауса испытывать странное, колючее чувство гордости: Марсель управлял городом с такой точностью, какой даже самому Клаусу было не видать. Он никогда бы не признался в этом вслух, но где-то в глубине души он видел в нём своего преемника. Клаус хотел было убить Аврору — быстро, без церемоний, пока она не успела снова обернуть его же слабости против него. Но в последний момент остановился. Не потому, что был в неё влюблён — нет, эта страница давно была перевернута. Просто он понимал: он сам довёл её до этого состояния, сам превратил её боль и обиду в оружие, которое теперь ранило его же. С Камиллой всё было проще: её он не жалел, её гнев был заслужен, её раны — его рук дело. Но Аврора… с ней он до последнего старался вести себя как джентльмен, потому что когда-то, очень давно, он искренне её любил. И эта память, упрямая и неудобная, вдруг встала между ним и клинком, не давая нанести удар. Поэтому он ее лишь усыпил Его мысли метались, как загнанные звери, то уносясь в Ирландию, к Кэролайн , то возвращаясь в этот зал, где сейчас сидел Люсьен, болезненно бледный, но всё ещё дерзкий. Взгляд Клауса лениво скользнул по Давине — всегда собранной, всегда холодной, сейчас она выглядела странно уязвимой, будто сама магия, которой она управляла, начинала подтачивать её изнутри. — Хватит, дорогая, — проговорил Клаус, кивая ей, когда она одним только взглядом пригвоздила Люсьена к месту, заставив его содрогаться от мук боли. — Молодец! Мне нравятся твои навыки. Давина лишь фыркнула и закатила глаза. — Не ради тебя стараюсь, Клаус. Уголки губ Клауса дрогнули в лёгкой, почти настоящей улыбке. — Ой, я в курсе! Ты стараешься только ради моего братца. Спасибо тебе за это. Её хмурое личико на мгновение смягчилось, а потом снова стало непроницаемым. В глазах мелькнуло презрение. — И как Кэролайн тебя терпит? — процедила она. Он усмехнулся, слегка качнул головой, но тут же снова вернул всё своё внимание к Люсьену. — Мой дорогой, прекрасный друг! Моё первое дитя, которое пошло против меня. Я был тем кто дал тебе этот дар. Итак, ты мне его отплатил? Люсьен слегка задохнулся, глотая воздух ртом, будто пытался удержать внутри ярость и страх одновременно. Клаус неспешно подошёл к нему, улыбаясь самой кровожадной улыбкой, на какую был способен, и мягко опустился на корточки — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Ты думаешь, ты подарил мне дар? — зло выплюнул Люсьен. — Я убил своих родителей, ведомый жаждой крови. Я убил весь свой замок, всех, кто попадался мне на пути. А вы просто… убежали. Ты запудрил голову моей сестре, заставляя её ждать столетиями в страхе за то, что она хранит эту тайну. И ты убил Кэтрин… мою любовь! Последняя фраза заставила Клауса запрокинуть голову и рассмеяться — громко, почти истерично, так, что смех эхом прокатился по залу. — Надеюсь, ты шутишь, — проговорил он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Я думаю, твоей главной любовью всегда была твоя сестра. Он произнёс это витиевато, явно намекая на те слухи, что ходили о Люсьене тогда — и продолжали ходить сейчас. Казалось, Люсьен внутренне задохнулся. Он не ответил, но в его взгляде мелькнуло чтото тёмное, глубокое, будто Клаус ударил не по гордости, а по самой сути его боли. — Ты поверил в этот блеф? — продолжил Клаус, голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Хотя… да, Кэтрин могла быть крайне убедительна. Что ж, она и правда была хороша в постели. Он подошёл ближе, и его руки обманчиво нежно опустились на лицо Люсьена. — Ты всегда был таким печальным, мой дорогой Люсьен. Я всегда хотел это исправить. А затем резко отпрянул, будто вспомнив, что они не одни. — Отвернись, дорогуша! Детям на это смотреть нельзя. И заткни уши! И в тот же миг резкая боль пронзила лицевой нерв Люсьена — он вскрикнул, звук разлетелся по залу, как разбитое стекло. — Ну же, нам нужно показать улыбку, — прошептал Клаус, и в его глазах горела не просто злость — в них бушевала буря из всего, что он был вынужден оставить: за предательство, на которое он не мог ответить ударом; за необходимость оставить Хоуп; за то, что придётся уйти и от Кэролайн, не сказав ей главного. Он вынул из кармана нож и вонзил его в плечо Люсьена — не насмерть, но достаточно глубоко, чтобы боль стала его спутником на долгие годы. —Нет ! — закричал Люсьен, голос его сорвался. Клаус лишь ухмыльнулся. — Тебя ждёт вечность страданий. Ты заперт с этой болью. И с этим ножом. **** Керолайн Кэролайн проснулась два дня назад посреди ночи от жуткой боли — она ударила в грудь, точно кинжал, вонзившийся прямо в сердце. Она задыхалась, хватая воздух рваными, жалкими вдохами, а на лбу выступил холодный, липкий пот. Боль была такой острой, такой всепоглощающей, что она не понимала, что с ней происходит, не могла связать ни единой мысли — только чувствовать, как мир сжимается до этой невыносимой точки в груди. А рядом, над её кроватью, сидел Энзо. Он бережно держал её за руки, пальцы его были тёплыми и твёрдыми, будто он пытался передать ей хоть каплю своей силы. Он шептал заклинание — тихо, настойчиво, почти умоляюще, и крепко сжимал на её запястье тот самый амулет, который подарил на день рождения. — Будет полегче, — тихо шептал он, слегка целуя её пальцы, и в этом жесте было столько нежности, столько отчаянной заботы, что Кэролайн на мгновение забыла про боль. Она поклялась себе, что забудет об этом неловком моменте близости, постарается стереть из памяти то, как он смотрел на неё — с этим медленным, ровным пламенем в глазах, которое не гасло годами. Она прекрасно понимала, что чувствует Энза. И, возможно, если бы не было Клауса, она дала бы этим чувствам ход, позволила бы себе шагнуть туда, где её ждали тепло и покой. Но Клаус был. А строить эти мучительные треугольники у неё не осталось ни сил, ни желания. Только сейчас, спустя два дня, когда боль немного отступила, она наконец собралась с духом. Прямо, не отводя взгляда, посмотрела Энзо в глаза и спросила: — Что это было? Он тут же стушевался — она увидела это по тому, как потух на секунду тот самый внутренний свет, как он поспешно спрятал взгляд, будто искал в воздухе хоть какую-то отговорку. — Всё хорошо, — Серьёзно… Мы не будем врать друг другу, — проговорила она жёстко, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо, несмотря на слабость. Энзо прокашлялся, снова пытаясь найти слова, которые не причинили бы ей новой боли. Она уже хотела встать, уйти, собрать вещи и вернуться в Новый Орлеан — туда, где всё было хотя бы немного понятнее. Но его следующая фраза ударила её в спину, словно пощёчина: — Он убил Кэтрин. Это был единственный способ её остановить. Кэролайн застыла. В груди снова что-то оборвалось, но теперь это была не физическая боль — это было чувство предательства, тяжёлое и горькое, как пепел. Клаус явно дал Энзо понять, что нужно держать её на месте, не давать сорваться. Если понадобится, он был готов вырубить её и держать на цепи — ситуация была настолько опасной, что Первородный скоро приедет и привезёт с собой ведьму, чтобы облегчить ей боль. Но Энзо промахнулся. Он понял это по её глазам: её большие голубые глаза расширились, в них застыло ошарашенное, беззащитное непонимание. Она устало выдохнула: — Нет, он не мог… Энзо хотел подойти к ней, обнять, забрать эту боль на себя, но она одним резким жестом приказала ему остановиться. — Не смей, — прошептала она, и в этом слове было столько холода, что он невольно отступил. И она исчезла за дверью своей комнаты, оставив его одного стоять посреди тишины, которая вдруг стала оглушительной. . **** Слёзы наполняли её глаза до краёв, и она буквально не могла успокоиться. Грудь сдавило так, будто кто-то сжимал её железными обручами. Снова это колючее, знакомое чувство опасности, которое заставляло её бежать, искать укрытие там, где никто не сможет её достать. Раньше она верила: слово Клауса — это единственное, на что можно положиться. Если он сказал, значит, она в безопасности. Но теперь даже эта опора рассыпалась в прах. Его признание в убийстве Кэтрин ударило не только по её состраданию — а оно всегда переполняло её сердце, стоило ей увидеть в ком-то проблески человечности. Когда она узнала, как у Кэтрин отняли ребёнка, желание расплакаться становилось невыносимым. Да, Кэтрин нельзя было доверять — это была горькая, но неоспоримая правда. Но даже в ней, в этой жестокой, изломанной женщине, Кэролайн видела что-то, что заслуживало жалости. «Это просто невозможно. Это нереально», — пронеслось у неё в голове. Она подскочила и начала собирать вещи, швыряя в сумку всё, что попадалось под руку. Выходить замуж за Клауса было слишком опасно. Это было похоже на то, как если бы она выходила замуж за Пабло Эскобара — только у того, по рассказам коллег её матери, хотя бы были какие-то странные, извращённые представления о «порядке» в той стране, где он жил. Она никогда не романтизировала преступников. Да, ей нравились «плохие парни» — в них было что-то загадочное, какая-то тайна, которую хотелось разгадать. Ей хотелось понять: что за раны сделали их такими? Что заставило их выстроить вокруг себя стены из жестокости? В этом было что-то притягательное. Но она никогда не пыталась оправдать их поступки. Первым таким «плохим парнем» для неё, по сути, был Деймон. Она искренне верила, что сможет его изменить, что в нём есть что-то хорошее, что стоит спасти. Но она не смогла. И очень сильно за это поплатилась. Дать шанс Клаусу было ошибкой. Все его слова и обещания рухнули, как мост, едва она поверила, что по нему можно пройти. Ей хотелось закричать в голос, выть от бессилия. Смерть Кэтрин стала последней каплей, переполнившей чашу её сомнений. Его постоянное враньё — начиная с Авроры, заканчивая Хейли — заставляло её бежать туда, где он её не найдёт. Она повесила сумку на плечо, гордо подняла голову и уже собиралась выйти из комнаты, как вдруг оказалась в объятиях Давины. Брюнетка плакала, её плечи мелко, судорожно тряслись, будто она пыталась найти в этой встрече хоть каплю опоры. Кэролайн удивлённо моргнула, не сразу понимая, что происходит. Давина наконец выпустила её из объятий. — Прости, прости… Я просто… — Ты просто рада ее видеть, да, дорогая? —  Кэролайн едва успела перевести дыхание, как заметила его. Клаус стоял сзади, внимательно, не мигая, наблюдая за этой сценой. Его цепкий, острый взгляд скользнул по комнате, задержался на сумке, и в глазах вспыхнул холодный интерес. Кэролайн стояла, крепко сжимая лямку сумки, будто эта грубая ткань была единственной вещью, которая не давала ей рассыпаться на части. Плечи Давины ещё дрожали от слёз, а в воздухе висел этот неловкий, тяжёлый осадок чужой боли, который Кэролайн не знала, как снять. И тут — голос Клауса. Тихий, обманчиво мягкий, и от этой мягкости по спине пробежал не трепет, а ледяной холод. — А ты куда собралась, любовь моя? Она не вздрогнула. Почти. Только пальцы на лямке сжались так, что побелели костяшки. Ей хотелось ответить резко, с той самой язвительной интонацией, которая всегда будто ставила между ними невидимую стену: «А тебе какое дело?» Хотелось швырнуть ему в лицо всё, что накипело за эти дни, за все его обещания, которые рассыпались, как сухой песок. Но слова застряли где-то в горле, перекрытые волной страха — не того, что он ударит или закричит, а того, что он сейчас сделает что-то ещё хуже: скажет что-то, от чего эта стена рухнет, и она снова поверит. Давина, словно почувствовав, как воздух в комнате стал плотным и колючим, тихо выдохнула: — Прости… Я сейчас. И выскользнула за дверь, оставив их наедине с этой тишиной, в которой слышно было, как бьётся сердце. Клаус не двинулся с места. Он просто стоял, чуть склонив голову, и смотрел. Не на сумку, не на её сжатые кулаки — прямо в глаза. И в этом взгляде не было привычной насмешки, не было и угрозы. Там было что-то другое: усталость, которую он редко позволял себе показывать, и ещё — лёгкая, почти незаметная тень вины, будто он сам понимал, что перешёл черту, но не знал, как вернуться назад. Кэролайн попыталась поднять подбородок выше, сделать вид, что она твёрда, что решение принято и пути назад нет. — Я уезжаю, — проговорила она, и голос прозвучал чуть хрипло, предательски дрогнув на первом же слове. — Домой. Или куда-нибудь, где ты меня не найдёшь. Он чуть приподнял бровь, но не улыбнулся. — И что ты будешь делать там одна? — Не одна, — выпалила она, хватаясь за эту мысль, как за спасательный круг. — У меня есть друзья. У меня есть… жизнь. Я ухожу, Клаус, — сказала она твёрдо, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул ни на полтона. — Ты мне обещал. Ты клялся, что Кэтрин будет жива. Ты её убил. В его глазах мелькнуло понимание — и тут же погасло, будто он нарочно задушил в себе эту искру, чтобы не чувствовать. Но злости не было. Не той привычной, обжигающей ярости, которая сметала всё на своём пути. Вместо этого в нём сквозила какая-то тяжёлая, выжженная усталость, словно он нёс на плечах не просто вину, а целый мир, который вот-вот рухнет. Кэролайн хотела отойти, вырваться из этого пространства, где воздух был пропитан его присутствием, но он шагнул вперёд и мягко, но твёрдо перехватил её руки — не грубо, не до синяков, а так, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет навсегда. — Ты никуда не пойдёшь, — проговорил он, и в этих словах не было приказа, который она привыкла ненавидеть. В них была просьба, упрятанная так глубоко, что он сам, наверное, не хотел её слышать. — Ты мне обещал, Клаус! — её голос слегка надломился, и от этой слабости она разозлилась ещё сильнее — на него, на себя, на эту проклятую уязвимость, которая никак не хотела прятаться. — Ты поёшь мне песенки про то, какой ты зрелый, какой взрослый, а сам нарушаешь свои же обещания, как будто они ничего не стоят. Ты убил Кэтрин! — Она бы убила тебя, — спокойно, почти бесстрастно ответил он, и эта ровная интонация обожгла её сильнее крика. — Ещё и ещё. Она не умела останавливаться. Я должен соответствовать своей репутации. . — И кто следующий, Клаус? Марсель? Хейли? Или, может быть, я? Он отшатнулся, будто она ударила его чем-то тупым и тяжёлым, чем-то, что не режет, но ломает изнутри. — Ты знаешь, я бы тебя никогда не тронул. — Не знаю, Клаус! — выкрикнула она, и голос её сорвался, обнажая то, что она так старалась спрятать. — Я согласилась на этот брак, потому что ты сказал, что будешь меня уважать. Что будешь любить и ценить. Я согласилась, хотя мне было страшно. С самого первого дня мы не были мужем и женой. Ты вечно занят своими битвами, твоя жизнь — сплошной бардак, и ты можешь просто так вычеркнуть меня. Привести кого-то другого: другую девушку, человека, оборотня… Она родит тебе детей, а я… Фраза повисла в воздухе, недоговорённая, и от этого стала только тяжелее. На глазах у неё выступили слёзы, и она тут же отвернулась, пытаясь скрыть их, спрятать эту слабость от его слишком внимательных глаз. Она обошла его, стараясь держаться как можно дальше, но его слова ударили ей в спину, заставили замереть, будто кто-то вбил в пол ледяные гвозди прямо под её ногами. — Я знаю, что у нас должны были быть дети. Четверо. И я тогда, в тот день, когда чуть не отказался от свадьбы, Далия показала мне нашу жизнь. Нашу возможную жизнь. И я был готов отдать Хоуп. Лишь ради того, чтобы у тебя была эта возможность. Эти слова ударили не как обвинение, а как признание поражения. В груди у Кэролайн образовалась ледяная дыра, которая мешала дышать, мешала думать, мешала просто стоять и не падать. — И я бы это сделал, — тихо, почти бесцветным голосом продолжил он, будто каждое слово стоило ему капли крови. — Сделал бы. Если бы не моя мать. Она резко обернулась, чтобы посмотреть на него. И увидела не Первородного, не монстра, которым он так старательно себя выставлял, а мужчину, который выглядел сейчас до странного, пугающе уязвимым. Таким, каким она никогда его не видела. — Те дети… они стали и моей несбыточной мечтой, Кэролайн, — он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, только пепел сожаления. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде была тихая мольба: не отвергай меня сейчас, не закрывай дверь окончательно. — Моя мать лишила меня тебя. И той семьи, которая могла бы быть. Ты даже не представляешь, насколько. Он прокашлялся, будто пытался вернуть себе привычную броню, заставить голос звучать твёрже. — Я знаю, что я монстр. И ты это знаешь. И ты не обязана это принимать. Но я прошу… прости за всю ту боль, что я причинил. Если я ещё раз нарушу обещание, данное тебе, ты можешь делать со мной всё, что угодно. Он медленно, осторожно, шаг за шагом приближался к ней, будто боялся спугнуть. — Дай мне два дня. Всего два. После этого у нас начнётся перерыв. Ты сможешь делать всё, что захочешь. Она почувствовала его дыхание на своём виске, почувствовала, как мир вдруг сжался до этого крошечного расстояния между ними, до этого тепла, которое одновременно манило и пугало. Внутри всё мелко, почти незаметно дрожало — так, что эта дрожь отзывалась в каждом пальце, в кончиках волос, в самой глубине груди. — Если бы ты отдал Хоуп… я бы тебя не приняла, — тихо прошептала она, сама удивляясь, как эти слова вообще смогли вырваться наружу. — Я знаю, малышка, — так же тихо ответил он, и в его голосе не было упрёка, только горькое понимание. — Я боюсь тебя, Клаус, — прошептала она, и это признание было самым трудным из всего, что она сказала сегодня. Потому что оно срывало с неё все маски, оставляло её беззащитной. — Я знаю, — снова повторил он, и на этот раз в его глазах мелькнула тень боли, будто эти её слова ударили по чему-то живому внутри него. Резким, почти судорожным движением она вырвалась, выставила вперёд ладонь, как щит, как границу, которую нельзя пересекать. — Ты спишь в своём номере люкс. А я остаюсь здесь. И, не удостоив его даже взглядом, она вышла, тихо, но твёрдо закрыв за собой дверь. **** Он казался какимто странным в эти дни. Не шутил, не рассказывал историй, не подначивал, не требовал ничего — просто сидел и наблюдал за ней. Будто пытался впитать каждую черточку её лица, запомнить изгиб брови, тень усталости в глазах, то, как она морщится, когда страница не переворачивается с первого раза. — Серьёзно, Клаус, что, у меня рога выросли? — не выдержала она на второй день, когда его взгляд снова скользнул по её лицу, будто он искал в нём ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Первый день из тех, что он выпросил, подходил к концу. Они сидели в библиотеке — ну, вернее, она пыталась спокойно сидеть и сосредоточиться на том, что читала, а он не сводил с неё глаз. Вместо ответа он вдруг подозрительно прищурился и спокойно спросил: — Кстати, о честности, Кэролайн. Почему ты мне не сказала, что Камилла пыталась тебя убить? Сердце Кэролайн ухнуло вниз, прямо в пятки, и застряло там тяжёлым, холодным камнем. — Она мертва, — закончил за неё Клаус, будто заранее знал, что именно эти слова она хочет, но боится произнести. — Не волнуйся, она не мучилась. И снова это чувство — тяжёлое, липкое, знакомое до тошноты: будто она сама виновата в смерти человека, который мог бы быть жив. Она силой захлопнула учебник и прижала его к груди, ровно так же, как когдато прижимала к себе щит из слов, отчитывая его за любовь к власти, за то, что он решает всё силой. — Дело не только в тебе, — продолжил он тихо, спокойно, без оправданий, будто просто перечислял факты. — Помимо тебя, она посмела напасть на мою дочь. Но ты была ключевым фактором. Она резко остановилась, споткнулась о собственные ноги, а потом удручённо выдохнула: — Ты думаешь, я буду рада? И вдруг рассмеялась — резко, нервно, почти истерично: — Ты серьёзно? Думаешь, я буду рада? Мне не нужно, чтобы ты был моим… моим личным… маньяком, который убивает всех, кто мне навредил! Это крипово. Именно поэтому она и не сказала ему. Потому что знала: он не станет разбираться, не станет слушать оправдания. Он просто ударит — быстро, точно, безжалостно. И она не хотела быть причиной ещё одной смерти. — Я не сказала тебе именно поэтому, — проговорила она, повысив голос, а потом вдруг обессиленно выдохнула, сжала кулачки и заставила себя замолчать. Она понимала: стоит ей сейчас сказать хоть слово про Хоуп, про то, как тяжело ему быть её отцом, и дороги назад не будет. Он и так носил эту вину, как тяжёлый плащ, который не мог снять. — Неважно, — сказала она слабым голосом, пытаясь уйти как можно быстрее, чтобы не ранить его ещё сильнее. **** Гдето в два часа ночи Кэролайн проснулась от странного, уютного тепла — будто рядом свернулось большое живое существо. Она приоткрыла глаза и уловила запах шерсти. У её ног, скрутившись в плотный клубочек, лежал огромный волк. Он тихонько сопел, пряча свой огромный нос под лапами. — Серьёзно, Клаус… Я устала, — прошептала она, и волк лишь фыркнул, не открывая глаз, и снова уткнулся носом в лапы, будто хотел сказать: «Ну вот, опять ты не даёшь поспать». Её рука сама собой потянулась к нему, пальцы машинально прошлись по жёсткой шерсти, начали делать лёгкие массажные движения. Она чувствовала, как ему это нравится: он то и дело подёргивал ушами, будто впитывал эту ласку, прятал в себе, как чтото очень ценное. — Это наша с тобой игра в Красную Шапочку, — устало ухмыльнулась она. Волк лишь слегка проскулил в ответ, будто соглашался: да, мы играем, только давай без погонь и волков, мне и так хватает приключений. Она смотрела на него, на это огромное, дикое, но сейчас такое тихое существо, и в груди всё сжималось от противоречивых чувств. Обида всё ещё сидела внутри, тяжёлая и упрямая, но рядом с ней теперь примостилось чтото ещё — то, что заставляло её не отталкивать его. — Это правда будет перерыв? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что если скажет громче, всё рассыплется. И тут она будто сама для себя тихо добавила, так, чтобы он даже не услышал: — Настолько, насколько я захочу… Она стыдливо спрятала глаза, будто понимая, чего хочет, но не могла в этом признаться, потому что всё ещё была на него обижена. Волк тут же поднял морду, посмотрел на неё не мигая, а потом наклонил голову набок — так, словно ждал утвердительного ответа: «Ну скажи, что мы остаёмся хотя бы на эту ночь». Она закусила губу ровно настолько, чтобы не показать свои истинные чувства. Она не понимала, чего хочет больше — расплакаться или рассмеяться. — Давай побудем вместе, — проговорила она, даже не успев до конца осознать, что говорит. — Я буду скучать. И едва эти слова сорвались с её губ, волк замер. В воздухе будто чтото дрогнуло, сгустилось, и через мгновение на месте огромного зверя уже сидел человек. Клаус. Он не сделал ни шага, не протянул руки — просто смотрел на неё так, будто сам не верил, что решился на этот переход. Не успела она и слова вставить, как он притянул её к себе, прижал так крепко, будто боялся, что она растает, исчезнет, если хоть на секунду ослабить хватку. Его поцелуй был отчаянным, жадным, будто он пытался запомнить каждый миллиметр её кожи, каждую дрожь, каждый вдох. И она не оттолкнула. Не смогла. Потому что в этом отчаянии было столько тоски, столько страха потерять её, что обида на мгновение отступила, растворилась в этом жаре. Он шептал чтото на древнем языке — не признание в любви, не клятву, а чтото другое, что она никак не могла понять, что звучало как заклинание, как просьба, как мольба. И от этого становилось ещё страшнее и ещё слаще. Всё — от поцелуев до прикосновений — было слишком отчаянным. Он кусал её везде, где только мог, стараясь не сделать больно, будто пытался напиться ею, впитать в себя, чтобы хватило надолго. А когда они наконец успокоились и он исцелил её, она тихо спросила: — Клаус, всё хорошо? Вместо ответа он тяжело выдохнул и тихо произнёс: — Хоть у нас и будет перерыв, я хочу, чтобы ты мне пообещала. Ты научишься защищаться. Давина будет твоим помощником. Кэролайн фыркнула и раздражённо возвела глаза к потолку: — Ты хотел сказать — вторым охранником? — Я просто переживаю, — устало выдохнул он и начал мягко массировать её волосы лёгкими, успокаивающими движениями. — Всё хорошо, Кэр. Я просто не хочу, чтобы на тебя ктото напал. Ты мне дороже, чем Хейли. Дороже, чем любая другая девушка. Сделай это для меня. Она открыла было рот, чтобы снова напомнить, что всё ещё злится, что этот перерыв не отменяется, но потом закрыла его, не найдя нужных слов. — Я всё ещё на тебя злюсь, — пробормотала она наконец, скорее для порядка, чем всерьёз. — Ой, я знаю, — сказал он немного удручённо, даже слегка горько, но без упрёка. — Я дам тебе столько времени, сколько потребуется. Год. Два. Или даже столетия. У нас есть целая вечность, корова. Только будь, пожалуйста, в порядке. А потом добавил, и в его голосе вдруг прозвучала такая тихая, почти незаметная обречённость, что у неё внутри всё сжалось: — Завтра меня уже не будет. А теперь спи. **** Кэролайн проснулась резко, будто кто‑то выдернул её из сна. Комната была залита тусклым утренним светом, косые лучи ложились на пол, на смятое одеяло, на подушку рядом. На ту самую, где ещё недавно лежал Клаус. А теперь она была пуста. Холодная. Будто он исчез не час назад, а целую вечность. Она протянула руку, коснулась ткани — ещё хранила слабое тепло, почти неуловимое, как отзвук чего‑то важного. Пальцы сжались, сгребая простыню, будто она надеялась удержать хоть каплю его присутствия. Тишина в комнате была не обычной, а какой‑то звенящей, слишком большой, слишком пустой. Кэролайн села, обняв колени, и огляделась, будто надеялась увидеть хоть что‑то, что объяснило бы его уход: записку на столе, брошенный плащ, забытую пуговицу — хоть какой‑нибудь след. Ничего. Только лёгкий запах его одеколона, едва уловимый, растворяющийся в воздухе, как последнее «прости». Она глубоко вдохнула, пытаясь удержать этот запах, и тут же резко выдохнула, будто сбрасывая с себя эту слабость. — Ну вот и всё, — проговорила она вслух, и собственный голос прозвучал непривычно громко в этой тишине. — Ты дал мне время. Что ж… я им воспользуюсь. Она встала, расправила плечи, стряхнула с себя остатки сна и той уязвимости, которая делала её такой хрупкой ночью. В груди всё ещё ныло, но это уже была не растерянность — это была решимость.