2. 0

Керолайн 3 года спустя Сердце Кэролайн болезненно сжалось, когда она поняла, что его тут нет. Не то чтобы они об этом договаривались, но всё же… Это был её особенный день — она наконец-то закончила крутой университет с красным дипломом. Вместе с Давиной. И сейчас она ужасно хотела, чтобы с ней танцевал не Дерек. Да, он был милым, улыбчивым парнем, который, казалось, надеялся, что у них всё серьёзно. Но она планировала расстаться с ним сегодня же. У неё давно выработался этот странный рефлекс: как только она понимала, что парень готов признаться в любви, сразу бросала его. Не то чтобы ей совсем не было жаль — жаль было. Но её сердце навеки принадлежало другому. И хоть у них и был перерыв, этого факта не изменить. Она хотела бы сказать, что не скучала и не хотела сорваться к нему хоть на пару часов. Но это было бы ложью . По правде говоря, его отсутствие как раз и помогло ей сосредоточиться на учёбе. Рядом были Энзо и Давина, которая поселилась у неё в комнате и стала её соседкой. Порой Кэролайн казалось, что Давина даже колдует: она видела эту искру в её глазах, когда та прикасалась к ней, но ничего не происходило — всё было спокойно, тихо, никаких метаморфоз. Ей жутко хотелось знать, как там растёт Хоуп, как там у Клауса дела. Но она буквально приказала себе стоять на месте и дождаться хотя бы того момента, когда закончит университет. И вот этот момент настал. Сейчас она танцевала под звуки вальса, а Дерек улыбался самой обворожительной улыбкой. Его пальцы легко скользили по её талии, а она всё пыталась выхватить взглядом в толпе хоть что-то знакомое., а точнее его .Приехали все: Бонни и Елена, Стефан, и даже Деймон. Последний усмехался кривовато, будто хотел сунуть ей стакан с бурбоном и заставить закатить глаза. Их отношения стали очень странными за эти три года: Деймон приезжал вместе с Бонни на каждое Рождество, и Кэролайн то и дело слышала его ворчание по поводу того, что «эта гибридская задница явно не посетила ещё ни одного праздника в жизни». Ссоры с Еленой вроде бы подошли к концу: они сухо помирились и пообещали больше так друг с другом не поступать. Но на этом всё и закончилось — исчезли поддержка и тепло, будто они стали не подругами, а просто знакомыми. Кэролайн прекрасно понимала: для Елены Клаус был монстром. А для неё? Никогда. Да, она могла назвать его так в сердцах, но никогда не считала таковым по-настоящему. Более того, порой именно признание того факта, что он монстр, както отрезвляло его. Но и с этим нужно было быть осторожной. Ее муж был довольно ранимый Дерек аккуратно повёл её в танце, возвращая её внимание к себе, и тут она столкнулась взглядом с парой карих глаз и лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. — Ну так что? Встретимся на каникулах? Я сниму нам номер, развлечёмся, — тихо проговорил он ей на ухо, и сердце Кэролайн ухнуло вниз, в самые пятки. Даже её дружелюбная улыбка медленно сползла с лица. — Дерек, мы же договаривались, — проговорила она, стараясь звучать спокойно. В глазах парня что-то проскользнуло, и ей показалось, что она увидела злость. Его щёки на мгновение раздулись, будто он сдерживал поток слов, а потом он резко выдохнул, разочарованно закатил глаза и процедил: — Ну да. Как всегда… стерва, Кэролайн. Я понял. А затем резко отошёл от неё, оставив посреди зала, будто сбросил ненужный груз. — Дожидаться, когда закончится вечер, не надо, — бросил он холодно через плечо. Кэролайн лишь удручённо вздохнула. Ей и правда не хотелось, чтобы он её српроваждал . Не то чтобы он был плохим или она не понимала, что ему больно, — понимала. Но они действительно договаривались: расстаться после окончания университета и больше никогда не видеться. То, что он назвал её стервой, почти не задело: это стало для неё почти привычным состоянием в отношениях с другими парнями. Ей нравилось проводить с ними время, нравилось получать внимание, но она никогда не переходила черту. Просто потому, что её сердце уже занято. Она отошла к краю зала, прислонилась к колонне и прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь внутри. Вокруг шумели голоса, звенел смех, кружились пары, а ей вдруг стало невыносимо тихо внутри — будто весь этот праздник был не для неё. Давина тут же появилась рядом, будто почувствовала, что Кэролайн нужна опора. Она молча протянула ей стакан с лимонадом и встала плечом к плечу, не задавая лишних вопросов. — Ты как? — всё же тихо спросила она, не глядя на подругу, будто боялась спугнуть её хрупкое спокойствие. Кэролайн сделала глоток, почувствовала кислинку на языке и слабо улыбнулась: — Я в порядке. Просто… день такой. Важный. А кажется, что я всё делаю неправильно. — Ты закончила университет с красным дипломом, — спокойно сказала Давина. — Это уже не «неправильно». Это победа. А остальное… остальное можно разобрать потом. Или вообще не разбирать. Кэролайн кивнула, сжимая стакан чуть крепче, чем нужно. В груди всё ещё ныло, но рядом с Давиной это нытьё становилось тише, уступая место чему-то другому — ощущению, что она не одна. Где-то в глубине души она всё ещё ждала, что дверь распахнётся, и в зал войдёт он. Что посмотрит на неё своими пронзительными глазами, усмехнётся этой своей полуулыбкой и скажет: «Ты закончила. Я знал, что сможешь». Но дверь оставалась закрытой. И Кэролайн глубоко вдохнула, расправила плечи и посмотрела на Давину: — Знаешь, давай сегодня просто праздновать. Без разбора. Просто… я закончила. Давина улыбнулась, на этот раз понастоящему, широко, с той самой искрой в глазах, которая всегда заставляла Кэролайн верить, что всё будет хорошо: — Давай. И первый танец — с тобой. Только без Дереков. **** Кэролайн услышала лёгкий свист позади и с надеждой обернулась, будто на секунду поверила, что сейчас увидит его — Клауса, с этой его полуулыбкой, в которой всегда пряталась целая буря. Но там был лишь Деймон. Он улыбался самой своей безумной, наглой улыбкой и подмигивал: — Блонди, да ты скоро перещеголяешь своего мужа‑гибрида. Вон как сердце парню разбила. Кэролайн закатила глаза, но не смогла сдержать бессильную улыбку. А потом он вдруг подошёл, заключил её в объятия и снова закружил в танце,. Зал искрился от эмоций: сотни огоньков в гирляндах дрожали, как живые, и отбрасывали на стены золотые и янтарные блики, будто рассыпали по комнате горсти света. Музыка не просто играла — она вибрировала в груди, заставляла сердце биться в такт, а ноги сами тянулись в танец. По залу плыл смешанный запах: сладковатый аромат пионов в высоких вазах, лёгкий шлейф чужих духов, терпкий запах вина и едва уловимый тёплый дух свежей выпечки с фуршетного стола. Вокруг всё двигалось, переливалось, звенело голосами: кто‑то смеялся так громко, что смех летел через весь зал, кто‑то шептал что‑то на ухо, пряча улыбку, кто‑то спорил, размахивая руками, и тут же смеялся над собственной горячностью. В этом шуме не было хаоса — была жизнь, плотная, яркая, настоящая. Прохладная гладкость ткани платья Кэролайн то струилась по коже, то чуть липла к ней от тепла зала; твёрдость ладони Деймона на её талии была уверенной, привычной, без лишней настойчивости; шероховатость его пиджака ощущалась, когда она невольно цеплялась за плечо, чтобы не потерять равновесие в кружении. Каждый поворот заставлял паркет чуть цеплять каблуки — эта лёгкая, почти незаметная неровность возвращала её в реальность, не давала улететь в вихрь чувств. Когда Деймон кружил её, мир сужался до этого движения: до его голоса, до света, до ощущения, что её держат и не дадут упасть. И пусть это был не тот, кого она хотела видеть, — в этом танце всё равно было тепло. Не любовное, не обжигающее, а другое: дружеское, дерзкое, упрямое. То, которое говорило: «Ты справилась. Ты здесь. И ты не одна». — Какая ты уже большая. Закончила институт. Твоя мама была бы тобой очень горда, — тихо сказал Деймон, и от этих слов у Кэролайн внутри что‑то дрогнуло, сжалось и тут же расправилось, будто разорвало тонкую корку старой боли. Она удручённо выдохнула и пробормотала, стараясь вернуть привычную лёгкость: — Деймон, выключи свой комплекс папочки, пожалуйста. Но тот лишь ещё более нагло улыбнулся и пожал плечами: — Прости, не могу. Я занял эту должность навечно. Ну, так что? Какие планы? Она стыдливо опустила глаза, будто признаться в успехе было чем‑то постыдным, и тихо сказала: — Не знаю… Мне звонили, предлагают руководящую должность. Клаус был прав: этот чёртов университет открыл мне дорогу, куда только мог. Деймон вдруг замер, чуть наклонил голову, внимательно глядя на неё, и в его насмешливом взгляде вдруг проступило что‑то серьёзное. Кэролайн закусила губу, а потом тихо, почти шёпотом, будто боялась произнести эти слова вслух, проговорила: — Вдруг он не приходит, потому что у него кто‑то есть… Деймон чуть нахмурился, будто эти слова его задели, и тут же попытался скрыть это привычной ухмылкой, но в ней уже не было прежней дерзости. — И может быть, — быстро добавила Кэролайн, почти автоматически, словно сама пыталась себя в этом убедить. — Он и не расставался с Авророй… Я понимаю, что у нас перерыв, но… даже сегодня… Деймон устало выдохнул, снова закружив её в танце, и сказал уже без насмешки: — Кэролайн, ты его жена. Не любовница, не девочка по вызову — жена. Уверен, этот засранец просто соблюдает договорённости. И всё, что тебе нужно, — просто доехать до него. Честно говоря, я вообще удивлён, что он дал тебе этот перерыв так быстро. Для человека, который ждал снятия заклятия тысячу лет и гонялся за тобой, как маньяк… Она удивлённо моргнула, явно не понимая, о чём он. **** Музыка всё так же вибрировала в груди, гирлянды рассыпали по стенам дрожащие золотые блики, а в воздухе по-прежнему витал сладковатый запах пионов и тёплый дух выпечки. Зал кружился, переливался, звенел голосами — но где-то посреди этого праздника сложился свой, отдельный островок, где сейчас решалось что-то важное. Бонни буквально поймала Энзо на пути к фуршету — просто подловила и увела в танец, не давая ему и слова вставить. Энзо недоумённо моргнул, и казалось не понял, как вообще это произошло, но Бонни не отходила от него ни на шаг, буквально взяв в плен этого танца. Её пальцы крепко сжимали его ладони, ясно давая понять: никуда ты сейчас не денешься. — Вот в чём дело, — сказала Бонни, не сводя с него пристального взгляда, и голос её вдруг стал серьёзным, без привычной лёгкой насмешки. — Может, Кэролайн и поверила что её раздражающий древний муж не посетил выпускной… Но я слишком хорошо знаю этого… — она на секунду запнулась, подбирая слово помягче, но потом просто махнула свободной рукой, будто и так всё понятно без ругательств. Она чуть наклонила голову, будто пыталась разглядеть в нём то, что он прятал за своей спокойной улыбкой, и продолжила, уже тише, но твёрже: — Он посетил прошлый её выпускной и убил почти весь ковен, который мог ей навредить. А тогда они ещё даже не были в отношениях. Затем она весьма экстравагантно сказала ему уйти. И он бы он не вернулся,если бы все не закрутилась ... В том случае я бы и не обратила внимания. Но проблема в том, что сейчас они женаты. Где Клаус, Энзо? Энзо открыл было рот, явно собираясь что‑то возразить, но тут же его закрыл, не найдя подходящих слов. Он не отводил взгляда, но в нём читалось: «Ты знаешь, что я не могу тебе сказать». — Я ничего не сказала, когда он прислал ведьму, — продолжала Бонни, выговаривая то, что копилось внутри— Думала, просто хочет подстраховаться. У него всегда был этот раздражающий «план Б». И дальше по списку — прямо как у Кэролайн. Она крепче сжала его ладони, будто хотела этим жестом удержать не только Энзо, но и саму ситуацию, не дать ей рассыпаться. — Ну, он бы никогда не пропустил выпускной своей жены, какой бы у них там перерыв ни был, — жёстко закончила она. Энзо только слегка пожал плечами, будто признавая поражение, и на его лице мелькнула лёгкая улыбка — не насмешливая, а скорее усталая, понимающая. — С чего ты думаешь, что я знаю? — наконец тихо спросил он. Бонни фыркнула и вдруг легко рассмеялась — её смех прозвенел, как переливы колокольчиков, странно светлый на фоне этого напряжённого разговора. Она прищурилась, подозрительно глядя на Энзо: . — Он оставил тебя рядом с ней специально. Чтобы ты был рядом… и отправил ведьму,. Сейчас я понимаю: что‑то случилось, и он просто дал ей охранников. Энзо снова улыбнулся и пожал плечами: — Ничего не могу поделать. Бонни смотрела на него, не мигая, наверное, целую минуту, пытаясь вычитать в его взгляде то, что он не решался произнести вслух. А потом выдохнула: — Ладно. Но когда Кэролайн узнает… что бы она там ни узнала… вам всем не поздоровится. И ему в первую очередь. **** Клаус Боль стала для Клауса не просто спутницей — она давно сделалась синонимом его существования. Он лежал на холодном полу, чувствуя, как сырость пробирается под кожу, оседает в лёгких тяжёлым, затхлым запахом, от которого хотелось кашлять, но даже на это не оставалось сил. Странные проводки, тянущиеся к нему, снабжали Марселя его кровью — специально, чтобы вампиры могли чувствовать себя в безопасности рядом с оборотнями. Абсурдность этой схемы отзывалась в нём глухой насмешкой: он, древний гибрид, стал расходным материалом, живой станцией, дающей другим право на безопасность. Тоска по дочери грызла его изнутри, разъедала, как кислота, не давая ни минуты покоя. О Кэролайн он старался вообще не думать — и именно поэтому она приходила к нему в снах. Ночами .... Смеялась, шутила, улыбалась так легко, будто не было ни проклятий, ни разлуки, ни этой проклятой тюрьмы. В эти мгновения он чувствовал лёгкое, почти стыдное облегчение — словно кто-то на пару минут снимал с него тяжесть мира. То, что она ни разу не пришла наяву, означало лишь одно: она жива. И этого ему было достаточно. Больше ничего не нужно. А днём приходила Камилла. Не как живая — как призрак, сотканный из тени и упрёка. Он знал её шаги ещё до того, как она появлялась в проёме: лёгкие, уверенные, будто смерть не лишила её права судить его. Сегодня он снова услышал их — и удручённо вздохнул, возведя глаза к потолку, будто надеясь увидеть там хоть какой-то ответ, кроме сырых плит. — Надо же. Это снова ты, — пробормотал он без злости, без презрения — только с усталостью, густой, как смола. Камилла остановилась напротив. Её силуэт чуть мерцал, будто не до конца принадлежал этому миру. Она смотрела на него так, словно ей было жаль на него смотреть. — Ты выглядишь так, будто тебе жаль смотреть на меня, — усмехнулся он, но усмешка вышла слабой, едва заметной. Она чуть склонила голову, оценивая, насколько глубоко можно вонзить слова на этот раз. — Что, опять будешь читать мне лекции о том, какой я плохой вампир? — продолжил он, стараясь звучать дерзко, но в голосе слышалась только пустота. Клаус слабо ухмыльнулся и едва заметно покачал головой: — Кто же знал, что ты станешь моим личным…охотником. Мучаешь меня своими разговорами. Говоришь, что приняла бы мою тьму… А мне это и не нужно. Его зрение никак не хотело фокусироваться — три года в этой тюрьме всётаки сказались на нём, вопреки природе вампира, который априори должен был оставаться сильным и здоровым. Мир расплывался, и от этого становилось только тяжелее: он не хотел видеть расплывчатым ни этот подвал, ни её призрачный силуэт. Камилла аккуратно присела на корточки рядом с ним и мягко, почти невесомо, провела рукой по его щеке — её пальцы не касались кожи, а лишь скользили гдето рядом, оставляя после себя холод, похожий на дыхание зимы. От этого прикосновения Клаус невольно вздрогнул — не от боли, а от неожиданности, от того, как странно ощущалась эта ледяная мягкость в месте, где всё должно было быть только жёстким и холодным. — Мой бедный, бедный Клаус, — тихо сказала она, и в её голосе не было привычной язвительности, только горечь. — А всего этого не было бы, выбери ты меня. Подумай о своей дочери — она нуждается в тебе. А ты застрял здесь… Она быстро замолчала, будто хотела сказать что-то ещё, но в последний момент прикусила язык. А потом, уже тише, почти шёпотом, добавила: — Хотя ты прав. Думаю, дочери лучше без тебя и твоего кровавого света. Эти слова ударили точно в сердце, заставили его на секунду задохнуться. Не от гнева, а от того, насколько они были похожи на правду. Сил спорить уже не было. Сил вообще ни на что не было. Он не стал говорить «прости». Не потому что не умел, а потому что в этом не было смысла. Он не жалел о том, что убил её. В тот момент это было решение, принятое в вихре ярости и необходимости, и раскаиваться в нём сейчас значило бы обесценить саму логику той минуты — а он не был готов к этому даже перед призраком. Вместо этого он просто сказал, ровно, без надрыва: — Я не прошу у тебя прощения, Камилла. Я сделал то, что должен был. И если это делает меня чудовищем — пусть. Но не пытайся сделать из этого трагедию, которой я не чувствую. Камилла чуть наклонила голову, словно прислушиваясь не к словам, а к тому, что пряталось за ними. — Я не пришла, чтобы ты просил прощения, — сказала она тихо. — Я пришла, потому что ты не умеешь молчать. Потому что ты держишь всё внутри, пока это не разрывает тебя на части. Цепи звякнули, когда он чуть повернул голову, но вставать не стал. Просто сменил позу, развернувшись на полу и улегшись так, чтобы не видеть её лица — но она всё равно оставалась перед глазами, как пятно света в темноте. — Я никогда не требовал, чтобы ты принимала мою тьму, — отрезал он жёстко, но голос прозвучал хрипло, будто слова царапали горло изнутри. — Мне не нужна была твоя жертва. Мне нужен был… хотя бы кто-то, кому я мог бы выговориться. Тот, кто просто скажет: «Ты сделал чтото не так». Без пафоса. Без проповедей. — Ты бы стал страшнее меня, Клаус, — прошептала она, будто сама испугалась своих слов. — Именно потому, что ты не видишь границ. Жаль, что я поняла это слишком поздно. Он прикрыл глаза, чувствуя, как усталость накрывает его тяжёлым одеялом. — Жаль, что я приблизил тебя к себе, — тихо произнёс он, не открывая глаз. — Жаль, что доверился. Но знай: я бы всегда выбрал её. Всегда. Порыв ветра скользнул по комнате, шевельнул воздух там, где стояла Камилла, и её силуэт на мгновение стал прозрачнее, будто готовясь раствориться. Она чуть наклонила голову, как будто хотела чтото добавить, но не стала. Клаус снова посмотрел в потолок и тихо выдохнул: —Хватит приходить я устал…. **** Он пришёл к нему гдето на третий день после того, как исчезла Камилла. Клаус надеялся, что это навсегда, будто, распрощавшись и так и не признав до конца, кем она в действительности была, он наконец поставил точку в их странных, изломанных отношениях. Марсель не остановился у решётки — он зашёл в камеру, переступил порог, и воздух здесь сразу стал гуще, тяжелее, будто пропитался чужой усталостью и сыростью. Он замер на секунду, привыкая к этому пространству, где даже тишина звучала жёстко, без прикрас. Смотрел на Клауса со смесью чего-то непонятного — то ли радости, то ли сожаления, то ли стыда, который никак не удавалось спрятать. И кусал губу, будто пытался удержать внутри все те слова, что грозили сорваться не вовремя, а потом всё равно сорвались. Клаус, лежал на холодном полу, почти не шевелился. В его взгляде скользнуло чтото хищное, едва заметное, но острое — он будто специально искал, куда ударить побольнее, и нашёл. Чуть приподняв голову, он процедил с насмешливой издёвкой, ровной, словно резал по живому: — Сложно смотреть на то, как отец гниёт в тюрьме, да? Наверное, совесть мешает спать по ночам. Или ты уже научился её отключать? — Ты мне не отец, — выплюнул Марсель, не сводя с него взгляда, жёстко, будто вбивал в пол каждое слово, чтобы самому не дрогнуть. — Ври сколько хочешь, но это так.Я был твоим отцом всегда, и ты всегда это знал, — спокойно, без надрыва, но со сталью в голосе ответил Клаус, словно эти слова были не оправданием, а фактом, который нельзя отменить. — Я покупал тебе сладости, пытался сделать твою жизнь хоть чуточку лучше… А ты влюбился в мою сестру.. Клаус пожал плечами и вдруг улыбнулся — странно, криво, будто в этой улыбке пряталась вся нелепость их истории: — А сейчас она там, в гробу, заколоченная. Ты сделал с ней тоже самое за что на меня злился. Я оказался прав. Марсель удивлённо моргнул, явно не понимая, куда ведёт этот разговор, потом закусил губу, провёл рукой по волосам и вдруг рассмеялся — нервно, резко, будто смех был единственным способом не сорваться на крик: — Тебе была важнее власть, чем она... — Может, ты думаешь, я влюбился в неё специально, чтобы подобраться к твоему трону? Он покачал головой, показывая, насколько Клаус ошибается: — Как всегда… Как ты думаешь, почему я не менял герб? — пробормотал Марсель, Клаус наклонил голову набок и вслушивался в каждое слово, будто хотел поймать в них что-то настоящее. Марсель тихо выдохнул, словно эти слова наконец сорвали какую-то плотину: — Я ждал вас. Жил в том же доме, где мы жили. Не менял этот чёртов герб, хоть и придумал всем историю, что он связан с моим именем. Я просто… ждал тебя там, где ты меня оставил. Ровно так, как маленькие дети ждут непутёвых родителей. Ровно там, с этим гербом, я пытался что-то доказать. А ты пришёл и вместо того, чтобы просто сказать «прости», начал обижаться и требовать трон назад Да, ты прав, — кивнул мулат без вызова, просто принимая это как факт. — Мне нужна была власть. Мне важно было стоять на ногах, когда я столкнулся с Майклом. Я был с ним один на один. От этих слов внутри Клауса всё сжалось: он вдруг ясно представил, каково это — Марсель, совсем юный, против Майкла, без поддержки, без шанса. — Тогда у меня не было людей, — тихо добавил Марсель. — Я ждал тебя, потому что всегда считал вас своей семьёй. А ты даже Давину забрал себе. Клаус снова выдохнул и вдруг рассмеялся — не зло, а от абсурдности всей их истории: — Ты думаешь, она бы сидела на месте, если бы знала, что мой брат в таком состоянии? Она бы попыталась его вытащить, и тогда ты бы его убил. Поэтому мне пришлось её припугнуть и отправить к Кэролайн . Она в безопасности — за это можешь не переживать. Он вдруг замолчал, будто потерял нить собственных мыслей, а потом тихо продолжил: — Я горевал по тебе. Я ненавидел себя за то, что оставил тебя там, ведомый своими страхами. Я так был рад, когда тебя снова увидел. Думаешь, я оставил тебя только потому, что не считал своим сыном? Но ты не прав. Ты всегда был моим сыном. Именно поэтому ты всё ещё жив. Клаус наконец поднял глаза и тихо произнёс: — Именно поэтому я пришёл к тебе сюда без сопротивления. Ты мой Марселус. Мой маленький воин. Марсель не смог оставаться на месте — он удручённо выдохнул и быстро вышел из камеры. У самого порога вдруг остановился, обернулся и, глядя сквозь решётку, тихо бросил: — Кэролайн закончила университет. С красным дипломом. Думаю, ты хотел бы об этом знать. В сердце Клауса зародилось тёплое ощущение — гордости, нежности и любви, собранных в один плотный комок, который вдруг стало невозможно держать внутри. Он прикрыл глаза, будто чтобы удержать это чувство, не дать ему рассыпаться, и тихо прошептал: — Спасибо. *** Кэролайн Энзо и Давина были странно притихшими. И она не понимала почему. Она вроде бы ехала обратно в Новый Орлеан, но эти двое стыдливо отводили взгляд, будто было что-то не так. В салоне машины повисла вязкая, тяжёлая тишина — она давила сильнее любых слов, и даже привычный городской шум за окном казался каким-то чужим, приглушённым, будто город сам затаил дыхание. Холод от кондиционера пробирался под тонкую ткань блузки, и Кэролайн невольно передёрнула плечами, но не стала трогать регулятор: этот холод был хоть какой-то опорой, чемто реальным в мире, который вдруг стал зыбким. — Да что с вами такое? Ну серьёзно — не выдержала она. — Я не могу вернуться домой к мужу, сказала же. Потом я отвечу на предложение из Далласа Я молодец, — сказала она, будто убеждая саму себя. — Я закончила с красным дипломом. Участвовала в нескольких проектах. Я могу отдохнуть летом у себя дома со своим мужем, а потом пойти дальше. .Давина открыла было рот, чтобы что-то сказать, но под осторожным взглядом Энзо резко замолчала. В этом неловком молчании чувствовалось чтото горькое, как будто они оба знали то, чего знать не должна была она. Кэролайн ощущала, как внутри всё сжимается от этого чужого знания, и пальцы сами собой впивались в руль, пока костяшки не побелели. Кэролайн резко вдавила педаль тормоза — так, что оба пассажира наклонились вперёд. Машина дёрнулась и застыла посреди улицы, и на миг всё вокруг будто остановилось: даже ветер, казалось, перестал шевелиться. Она чувствовала, как под ладонью вибрирует руль, и эта вибрация была единственным доказательством, что она ещё здесь, что всё это происходит на самом деле. — Он начал убивать детей, — тихо предположила она, пытаясь найти хоть какую-то причину их странного поведения. — Мы договорились этого не делать, а он всё равно… Или… Она бросила на Давину странный взгляд: — Он убил твоего ухажёра? Энзо понимал: вот он, тот самый случай, который может задержать её вдали от Клауса ещё на столетие, а то и заставить её обидеться, Но язык буквально прилип к нёбу — он не мог сказать ни слова. Воздух в машине стал густым, почти осязаемым, и каждый вдох давался тяжелее прежнего, будто она дышала не воздухом, а свинцом. — Нет, — ответила Давина с тёплой улыбкой. — Он не убивает. Да и моего возлюбленного… — Она вдруг резко замолчала, осознавая, что Кэролайн вообще не знает про историю с Колом. — Не волнуйся. Мы… Я просто поссорилась с родителями и не хочу туда ехать. В глазах блондинки снова загорелось то самое сострадание, от которого Давина чувствовала себя крайне неловко. Оно было таким искренним, таким светлым, что на его фоне вся их ложь казалась особенно уродливой. — Что ж, ты мне не сказала… Мы с тобой обязательно пойдём в кафе и обсудим все подробности. А сейчас, прости, но я правда должна его увидеть. **** Порог бойни встретил её странным оживлением: вокруг скопилась охрана, и казалось, будто они готовы на неё напасть. Кэролайн не понимала, что происходит. Мысли путались, и самые страшные страхи зарождались внутри: неужели Аврора… Настолько им завладела… Над особняком будто нависла тяжёлая, непроницаемая тень, и даже солнце, казалось, светило здесь тусклее, чем везде. В воздухе витал запах железа и магии — тонкий, едва уловимый, но такой знакомый, что у неё внутри всё сжалось, а сердце ударилось о рёбра так сильно, что стало больно дышать. А затем вышел он — Марсель. Улыбаясь во все тридцать два зуба, он растянул руки и мягко проговорил: — Кэролайн… — Если это какое-то странное приветствие, то оно криповое. Так ему и передай. Где Клаус? — в её голосе проскользнуло беспокойство, острое и колючее, как осколок стекла, царапающий изнутри. Марсель на секунду стушевался: — Думаю, нам нужно присесть и выпить по паре бокалов. Ты же устала… — Марсель, где Клаус? — повторила она, явно осознавая, что уже не может закрывать глаза на странности этой ситуации. — Где, чёрт возьми, Клаус?! Она обошла Марселя. На секунду ей показалось, что охрана хотела её остановить, но потом все разошлись. В воздухе витал тот самый запах — железа и магии, и от него у неё под кожей бежали мурашки, а в груди всё сильнее разгорался панический жар. — Клаус! — кричала она, пытаясь найти его везде. — Если эта, стерва, опоила тебя любовным заклятием — это не повод прятаться! Сначала она обошла коридор, затем завернула в столовую, потом в гостиную — и остановилась как вкопанная. Там, словно какой-то экспонат, лежала Аврора с кинжалом в сердце. Кэролайн удивлённо моргнула. Она понимала, что это точно была настоящая Аврора. Но почему-то это лишь вызвало злость и непонимание — злость на эту нелепую, театральную постановку, на то, как кто-то пытался ею манипулировать. А под злостью пряталось другое, куда более страшное: страх, что она опоздала, что пока она радовалась своему диплому и строила планы на лето, с ним что-то случилось. С её Клаусом. С её мужем. — Так, мы это потом уберём, — закончила она приказным тоном и обернулась к Марселю, явно ожидая ответа: — Где Клаус? Тот тихо проговорил: — У меня в плену. Кажется, только сейчас Кэролайн в полной мере осознала, что означает эта фраза: «Мир будто треснул». Она буквально ощутила, как он потерял краски и потускнел на несколько тонов, и даже воздух вдруг стал каким-то серым, безжизненным. По коже пробежал ледяной озноб, а в горле встал такой тугой ком, что она не могла сразу выдавить ни слова. — В смысле? — начала она тихо, явно чувствуя, как трясутся собственные пальцы. Холод пробирался под кожу, и она невольно сжимала кулаки, будто могла удержать этой хваткой дрожь. Всё вдруг так ярко встало на свои места, что Кэролайн невольно поморщилась: Давина, которая всё время проводила с ней, и эти искры магии, которые казались чемто нереальным, теперь выглядели самой настоящей реальностью. — Послушай, Кэролайн, ты должна меня понять. Он вредил этому городу. Город был в порядке, пока он не появился. Убийства… Я дважды встречался с агентами ФБР, стирал им память и фальсифицировал улики. Туристическое дело вдруг превратилось в очень опасное в этом городе… Она резко остановила его движением руки. В груди всё сжалось, и на секунду ей показалось, что воздух стал слишком густым, чтобы дышать, — словно она пыталась вдохнуть вязкий сироп. — Хватит, — устало произнесла она. — Ты отправил в плен того, кого считаешь отцом. В её взгляде что-то надломилось, а в голосе появилась дрожь, тонкая и острая, как лезвие: — Не говори, что ты убил Хоуп… Марсель выглядел оскорблённым: — Я бы никогда не тронул детей, Кэролайн. Тем более Хоуп Я дам тебе их адрес. Они в безопасности. — Где Ребекка? — она чувствовала, как мир рассыпается на части, и буквально не понимала, что делать дальше. —. Она в порядке? — Да, — коротко ответил Марсель. Но Кэролайн отрешённо на него посмотрела — и вдруг рассмеялась. Смех царапнул горло, будто она проглотила осколки. — Боже, ты даже не понимаешь, как ты на него похож. Фраза заставила его вздрогнуть, будто он услышал что-то непростительное. —Он бросил меня, — процедил он. — Бросил, оставив на растерзание— Она резко выдохнула, заставила себя успокоиться и устало улыбнулась. — И ты решил отправить его в плен? Он тебя бросил, но ты оставался жив. — Тебе меня не понять. — Отчего же? Давай я тебе кое-что объясню, — продолжила она, и голос её стал твёрдым, будто каждое слово она вбивала в пол. — Мой муж не сказал мне, что идёт в плен, и на три года исчез. Я думала, что он в порядке, а он, оказывается, где-то гниёт. Поверь мне: от меня он тоже получит. Она на секунду закрыла глаза, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, слишком сильно, будто хотело вырваться. Под веками вспыхивали картинки: Клаус, их разговоры, его усмешка, его рука на её плече — всё это теперь казалось хрупким, как тонкий лёд, который уже треснул. —, Вы оба застряли где-то в средневековье. Ты говоришь, что Ребекка в порядке, но она никогда бы не предала своего брата, заставив его гнить в плену, ты тем самым дал понять: либо её усыпил, либо заколдовал — ровно так же, как это делал Клаус. Ты изгнал маленького ребёнка и её мать непонятно куда. И я уверена, что ты явно дал понять, что они умрут, если появятся тут. Она устало выдохнула, ощущая, как сердце внутри бьётся так сильно, что ещё немного — и заболит. — Адрес, — отчеканила она, и в этом слове не осталось ни одной лишней эмоции — только сталь. **** Как только она вышла из этого особняка, сразу направилась к машине. У двери уже стоял Энзо, пряча глаза. В этот момент злость ударила горячей волной, и Кэролайн со всей силы ударила его по щеке. Звук пощёчины разошёлся по улице, и на мгновение всё будто замерло. На ладони тут же вспыхнул жар — острый, почти спасительный: он доказывал, что она всё ещё может чувствовать, всё ещё здесь. Давина вышла из машины, виновато глядя прямо перед собой. — Ладно, она ребёнок… . — Он сказал, что ты поймёшь: это жертва ради семьи. Кэролайн рассмеялась, чувствуя, как истерика пробирается к горлу, царапая изнутри, как колючая проволока: — Жертва… Я его убью. Вы оба — садитесь со мной в машину.