2.2

Марсель , Новый Орлеан 2018 год . За два до наложения заклятия Осознание того, что они предлагали, заставляло Марселя чувствовать себя неловко до тошноты. Он буквально выскользнул из‑за стол, не глядя ни на Клауса, ни на Ребекку, ни на кого‑либо ещё — будто боялся, что один встречный взгляд его сломает. Его первым и единственным желанием было добраться до той проклятой комнаты, где застряла Кэролайн, и освободить её, дать ей право выбора. В груди всё сжалось от ощущения, будто его снова бросили — как в том злосчастном году, когда он остался один на один с семьёй, которая будто перестала его замечать. А следом, как всегда, накатывали воспоминания о пытках Майкла — долгих, жгучих, безжалостных. Они до сих пор заставляли его просыпаться в холодном поту, хватая ртом воздух, будто тот самый холод стальных цепей ещё сжимал его запястья. Марсель резко вышел на балкон и, уперевшись руками в перила, пытался сделать три коротких, отрывистых выдоха, чтобы вернуть себе контроль. Но воздух не хотел слушаться. Ребекка тихо вышла за ним. Её шаги были почти беззвучными, но он всё равно их услышал — и это только сильнее раздражало. — Ты должен его понять, — тихо сказала она. — Он напуган. Он чуть её не убил. Марсель резко развернулся и отчеканил, будто вбивая каждое слово в стену между ними: — Я ничего вам не должен, Ребекка. Всё повторяется. Ничего не меняется. Меняется только реквизит в вашей постановке. Он снова упёрся руками в перила, пытаясь просто дышать, а потом тихо, почти про себя, добавил: — Прости. Ты не виновата. Из его груди вырвался резкий, горький смех — не весёлый, а такой, от которого становилось неприятно даже ему самому. — А я ведь говорил, что она меня не понимает. Если бы знал, никогда не сказал бы этих слов. Ребекка аккуратно подошла и положила руку ему на плечо. Не настойчиво, не давя, а просто как знак: «Я здесь. Ты не один». — Ему жаль, правда. Ты же знаешь, он её любит. Ровно так же, как Хоуп. Может, даже больше. Она всегда будет частью нашей семьи, и мы всегда будем за ней присматривать. Давина, я, Кол — мы будем приезжать к ней по очереди, незаметно. Марсель лишь слегка, почти незаметно покачал головой. Он не понимал. Совсем не понимал. Клаус делал это, потому что знала: Кэролайн не остановится. Она найдёт выход, даже если для этого придётся перевернуть весь мир. И Марсель не мог понять, почему Клаус не хочет просто дать ей шанс всё исправить. Ведь она уже доказала, на что способна: вытащила Клауса из плена. От этой мысли у него до сих пор перехватывало дыхание — особенно если вспомнить, что именно он, Марсель, когда‑то загнал Клауса в эту ловушку. — Вы хотите наслать на неё древнее заклятие, потому что он не может использовать на ней внушение? Такое заклятие не просто сломать. — Фрея сможет, — серьёзно сказала Ребекка. — Фрея всё сможет. — Ты думаешь, она его простит? — голос Марселя сорвался на крик, и он ткнул указательным пальцем в ту сторону, где сейчас была Кэролайн. — Она тоже напугана. Ей тоже страшно. Но вы хотите лишить её воспоминаний? Ребекка улыбнулась и слегка склонила голову набок — так, будто видела его насквозь и понимала, насколько он сейчас наивен. — Но я же тебя простила. За то, что ты сделал. Он резко задохнулся и замолчал. — Это другое, — наконец выдавил он. — Разве? — спокойно спросила она. — Ты погрузил меня в сон на два года. Украшал меня цветами, будто это могло всё исправить. И ещё соврал мне, что не отказался от власти. Так что, думаю, я могу понять. На губах Марселя появилась неловкая улыбка — нервная, почти истеричная. — Я отказался от этого, — твёрдо произнёс он.  — Когда мы признали что ты важнен. Ты и правда важе. Для всех нас. Даже для Кола, хоть он это и не говорит. Мы никогда от тебя не отказывались. Хоть ты и не понял этого. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, а потом посмотрел ей прямо в глаза. Она мягко улыбнулась ему: — Но мы не будем отказываться и от неё. Она Майклсон. И пока мой брат в таком состоянии — в этой паранойе, в этом безумии, — ей действительно будет безопаснее подальше от него. Но мы её не бросим. Ни на секунду. Марсель 2026 год Марсель и Хоуп ехали в тишине, нарушаемой лишь лёгкой мелодией, что тихо лилась из динамиков. В замкнутом пространстве машины эта тишина не была спокойной — она звенела от невысказанных слов, тяжелела с каждым километром. За окном город рассыпался на огни, они скользили по стеклу, отражались в тёмных глазах Хоуп и тут же гасли. Тяжёлый вдох Хоуп прозвучал в этой тишине почти как крик. Марсель скосил на неё взгляд — не пристальный, осторожный, будто боялся спугнуть. — Зачем ты это сделала? — спросил он мягко, без упрёка, просто чтобы дать ей точку, за которую можно зацепиться и начать говорить. Она нервно кусала губу, до лёгкой боли, будто эта маленькая физическая боль помогала удержать внутри ту бурю, что рвалась наружу. Пальцы то и дело скользили по прохладному пластику панели, ощупывали ребристые края, цеплялись за любую твёрдую деталь, чтобы не потерять опору. — Я все семь лет пыталась… — прошептала она, глядя куда-то вперёд, сквозь лобовое стекло, будто там, в темноте, прятался правильный ответ. — Пыталась делать вид, что мы не знакомы. Ведь мама так просила… вы все так просили. Марсель едва заметно улыбнулся, но улыбка вышла горькой. — Боже, она на меня злится, — тихо пробормотал он скорее себе. — Очень злится. Я такая… плохая, да? — голос Хоуп дрогнул, и она наконец повернулась к нему, в глазах плескалась не злость, а усталость — та самая, что тяжелее любой ярости. Он сделал осторожный выдох, будто сбрасывал с плеч невидимый груз. — Ты не плохая. Марсель чуть крепче сжал руль, костяшки на секунду побелели, а потом он снова расслабил хватку. — Он и меня оставлял, — тихо продолжил он, глядя на дорогу, будто там, в бесконечной ленте асфальта, прятался ответ. — В этом весь Клаус Майклсон: дарит любовь, заботу, а потом уходит. С ней он поступил ещё хуже — наверное, хотел, чтобы она его не искала. Не знаю. Его красивые слова про семью… иногда от них холоднее, чем от одиночества. Хоуп удивлённо посмотрела на него, и в этом взгляде было столько надежды на объяснение, что Марселю стало не по себе. — Я не говорю это, чтобы ты считала его плохим, — поспешил добавить он. — Он просто такой. Он не приходит не потому, что считает тебя ошибкой. Он не приходит, потому что боится столкнуться с вами лицом к лицу. Боится увидеть в твоих глазах вопрос: «Почему?» — и не найти ответа, который тебя устроит. Марсель кивнул, вспоминая. —Кэролайн верила в него больше, чем кто-либо Больше, чем Элайджа Больше, чем твоя тётя…— он на секунду прикрыл глаза, будто прогоняя картинку :Кер , потерянная, бродит по улицам Нового Орлеана, не понимая, что случилось. — Я до сих пор помню этот её взгляд. Мелодия тихо лилась, убаюкивая, и Хоуп почувствовала, как тяжесть понемногу отпускает плечи, но не уходит совсем. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу — от него веяло отстранённостью, которой ей сейчас так не хватало. — Я не хотела… — пробормотала она уже сквозь лёгкую дрёму. — Правда не хотела этого делать. Но он не отвечал на звонки. А дядя Кол сказал, что его нужно привлечь как-то по-особому… Она затихла, переваривая собственные слова, а потом снова заговорила, уже тише, будто боялась, что если скажет громко, то всё рассыплется: — Я по ней скучаю, понимаешь? — в голосе Хоуп зазвенела такая искренняя, детская тоска, что у Марселя что-то сжалось внутри. — Она учила меня смешивать краски, показывала, как из двух цветов получается третий — совсем другой, новый. Читала сказки про королей и говорила, что власть не так важна. Я так обрадовалась, когда она стала моим ментором. Она никогда не смотрела на меня как на ошибку… или как на чудо-ребёнка, ради которого все должны погибать. Марсель сочувственно покосился на неё, а потом снова уставился на дорогу. — Поверь, я знаю, каково это — чувствовать себя ошибкой. Я родился от белого помещика, который просто воспользовался моей матерью. Я знаю, каково это, когда твоё существование кажется никому не нужным. — Как мне это исправить? — прошептала Хоуп, и в этом вопросе не было ни злости, ни вызова — только отчаянная, тихая надежда. — Я безумно по ней скучаю, но не могу подойти и сказать «тётя». Меня бесит этот дядя Сэм, который крутится возле неё, а она даже не видит, что он её использует. Я мечтаю, чтобы папа приехал… столько эмоций .... Это какая-то нелепая комедия: моя мачеха меня не помнит и при этом стала моим ментором, а отец будто играет в прятки по разным городам и ведёт себя как человек, который не замечает собственного ребёнка. Вместо того чтобы просто поговорить с ним, я читаю о нём в книгах, где пишут, что я не должна была родиться. А моя мачеха… она меня никогда не простит. — Кэролайн не станет тебя винить, — спокойно, но твёрдо сказал Марсель. — Она старается не давить на тебя с этим заклятием, все эти медитации, внушения — она делает это, потому что боится за тебя. Даже без воспоминаний Кэролайн тебя очень любит, Хоуп. Поверь, из всех она лучше всех понимает Ребекку. В его голосе прозвучали печаль и горечь, а в глазах мелькнуло сожаление, глубокое и личное. — Как бы я хотел дать ей то, чего она так хочет… детей, — тихо добавил он. — Но чему быть, того не миновать. Зато я безумно счастлив, что она наконец стала моей женой и простила меня после всего, что было с её братом и моим отцом. Он снова посмотрел на Хоуп, спокойно и прямо. — Я знаю, ты злишься и переживаешь, — мягко сказал он. — Но она тебя простит. Обязательно простит. Потому что для неё ты — не ошибка. Ты — часть того света, который она пытается удержать, даже когда сама почти ничего не помнит. Хоуп снова прислонилась лбом к стеклу, чувствуя, как прохлада медленно вытягивает из неё напряжение. Пальцы, до этого судорожно сжимавшие край сиденья, наконец расслабились. Она ничего не ответила, но впервые за вечер в её тишине не было упрёка — только усталость и робкое облегчение от того, что её услышали. **** Комната Ребекки и Марселя была погружена в полумрак — лишь тонкая полоска света из приоткрытой двери ложилась на пол, будто очерчивая границу между покоем и тревогой. Воздух пах едва уловимо лавандой и чем-то ещё, родным, привычным — запахом самой Ребекки. Она лежала неподвижно, и в этой неподвижности чувствовалась не расслабленность, а та особая тишина, которая бывает перед бурей. Её обычно длинные волосы теперь были подстрижены коротко — они мягко обрамляли лицо, подчёркивая резкость скул и ту самую упрямую нежность, которую Марсель так любил. Она казалась печальной, отстранённой, почти не улыбающейся, будто улыбка стала для неё слишком тяжёлой. Марсель подошёл и лёг рядом, осторожно обнял её сзади, прижался щекой к её плечу, словно хотел забрать хоть каплю её холода себе. Несколько минут они лежали молча, и это молчание не было пустым: в нём умещалось всё — усталость, любовь, страх потерять друг друга снова. — Я кое-что сделал, — тихо признался Марсель, чуть виновато, будто даже шёпот здесь звучал как крик. Ребекка едва заметно напряглась, но не отстранилась. — Что? — спросила она ровно, без эмоций, и от этой ровности становилось только страшнее. — Я рассказал Кэролайн, что фамилия Хоуп — Майклсон. Осознание долетело до неё мгновенно — как удар, резкий и точный. Она подскочила, будто её обожгло, и повернулась к нему, глаза вспыхнули тем самым огнём, который когда-то заставлял вампиров её на отступать на шаг. — Марсель, ты с ума сошёл?! — голос её дрожал, но не от слабости, а от ярости, острой и чистой. — Клаус едва разрешил, чтобы она была её ментором! Он боялся, что девочка начнёт использовать эту связь, что всё выйдет из-под контроля… А ты просто взял и бросил эту правду ей в лицо? Марсель виновато склонил голову, не пытаясь оправдаться громкими словами. — Деймон кое что рассказал мне, — тихо произнёс он. — Две недели назад он позвонил и выложил всё как есть. Сказал, что он на грани, что его достали эти вечные «сопли» и недоговорённости. Что Кэролайн позволяет врачам брать кровь, чтобы исследовать рак, и что она эт она убила тот ковен . Она разваливается, Ребекка. Точно так же, как и он. Ребекка застыла, будто слова ударили её физически. Она медленно опустилась обратно, но уже не лежала — сидела, обхватив колени, как будто пыталась удержать себя, чтобы не рассыпаться. ——А она ведь обычный вампир. У неё нет защиты, как у меня или у тебя. Он замолчал на секунду, подбирая слова, которые не ранили бы ещё сильнее.— Она так мне напоминает меня самого в тот момент, когда вы оставили меня с Майклом, — прошептал он. — Я … помнил обо всех вас, о тебе, и не оставлял надежды, что вы появитесь. А она… чем дольше он будет держаться от неё на расстоянии, тем сложнее ей будет его простить. Я это знаю. Знаю, о чём говорю. Ребекка закрыла глаза, будто пыталась удержать слёзы, но одна всё же скользнула по щеке — быстрая, упрямая, как она сама. Она не вытерла её. — Ты хотел помочь, — наконец сказала она, и голос её уже не был гневным, в нём слышалась усталость пополам с пониманием. — Ты увидел в ней себя и не смог молчать. Но Марсель… иногда молчание — это тоже защита. Иногда лучше дать человеку держаться за иллюзию, пока он не будет готов встретить правду. — Я знаю, — кивнул он, глядя куда-то в темноту, будто там прятались правильные слова. — Но я не смог. Когда Деймон говорил о том, как она сгорает, я вдруг понял: если мы будем продолжать прятать правду, мы потеряем её. Не сейчас, не завтра… но постепенно. По кусочкам. Ребекка медленно выдохнула, и напряжение понемногу начало покидать её плечи. Она снова легла, но теперь повернулась к нему лицом, положила ладонь ему на грудь, туда, где ровно и спокойно билось сердце. — Мы не потеряем, — твёрдо сказала она. — Мы не позволим. Даже если придётся держать её на руках, пока она будет кричать, даже если придётся стоять между ней и всей этой правдой столько, сколько нужно. Марсель накрыл её руку своей, сжал чуть крепче, будто хотел передать ей всю свою уверенность, которой сейчас почти не было. — Прости, что не посоветовался, — тихо проговорил он. — Прощаю, — ответила она, чуть улыбнувшись — на этот раз улыбка получилась настоящей, пусть и слабой. — Но в следующий раз… просто скажи мне сначала. Даже если думаешь, что я буду против. Мне важно, чтобы ты не нёс это в одиночку. Он кивнул, прижимая её к себе чуть крепче. И в этой тишине, наконец ставшей по-настоящему спокойной, они оба знали: впереди будет ещё много бурь. Но пока они вместе, они справятся. **** Хоуп , Новый Орлеан 2026 Эмоции, подогретые магией, бурлили в Хоуп, рвались наружу, обжигали изнутри. Она до крови кусала губу, пытаясь удержать эту бурю, но та всё равно прорывалась — дрожью по рукам, искрами у кончиков пальцев. Она правда не хотела, чтобы тот парень пострадал. Просто не понимала, как ещё привлечь внимание отца. Это было мучительно, почти невыносимо: он будто избегал её, словно стеснялся самого факта её существования. А все вокруг твердили, насколько она ценна, что готовы отдать за неё жизнь… Но Хоуп это было не нужно. Ей не нужны были жертвы. Ей нужна была нормальная семья — без тайн, без недоговорённостей, без вечного ощущения, что она — кусочек пазла, который никак не могут правильно вставить. Её порядком достала эта игра, в которую все играли, врут друг другу, врут даже Кэролайн. Взгляд Хоуп скользил по фотографиям на полке. Вот ей лет пять-шесть, она в садике, ходит на кружки — тогда её фамилия была Маршал, и это казалось чем-то обычным, простым. А вот снимок, где они все вместе, и на нём будто застыло то самое «что-то другое», необычное, что появилось в их жизни с приходом Кэролайн. Хоуп помнила и другое: крики, ссоры, долетавшие до неё сквозь стены, когда она пряталась где-то в глубине дома. Помнила кружки, на которые её записала мачеха, и то детское непонимание: как вообще можно объяснить ребёнку, что такое их семья? Она любила маму больше всего на свете, но… Кэролайн будто вносила порядок в её хаотичную, странную жизнь. Успокаивала отца, когда тот был на грани. На него она действовала както особенно — сдерживала, просто находясь рядом. Даже в детстве Хоуп это чувствовала: когда Кэролайн была рядом, в доме становилось тише, спокойнее, будто сама тьма отступала на шаг. Взгляд снова скользнул по снимкам, и вдруг дверь резко распахнулась. На пороге стояла Хейли — глаза широко раскрыты, голос дрожит от смеси гнева и страха: — Ты что творишь?! Ты с ума сошла?! Какие, к чёрту, гибриды, Хоуп?! Суть была в том, чтобы спрятать тебя от врагов твоего отца, а не чтобы ты бросалась в бой! Хоуп медленно подняла на неё глаза. В них не было вызова — только горькая усталость, которая тяжелее любой злости. — Я вообще не должна была рождаться, — тихо, почти шёпотом закончила она. — Я — ошибка. Или жертва, ради которой все жертвуют, но я этого не просила. Вы играете в какую-то непонятную игру. Любовница моего отца лежит на столе с кинжалом, который он сам в неё воткнул. Моя мачеха меня не помнит. Мой отец делает вид, что меня не существует. А ты… — она зло уставилась на Хейли, — ты читаешь мне мораль про то, что нельзя убивать, хотя сама постоянно это делаешь. — Не разговаривай со мной так, — отчеканила Хейли. — Я твоя мать — Серьёзно, мама? — голос Хоуп дрогнул, но она не дала себе расплакаться. — Тогда почему ты это позволила? Почему я не могу просто дозвониться до папы, когда мне нужно? Почему я должна делать вид, что не знаю тётю Кер, смотреть, как она старается, даже не понимая, с чем имеет дело? Что ты сделаешь, мама — запрёшь меня и скажешь сидеть до скончания веков? У меня, знаешь ли, тоже есть чувства. Хейли застыла, , будто слова Хоуп ударили её физически. — Мы не отказывались от тебя, Хоуп, — тихо начала она, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Мы просто хотели, чтобы ты была в безопасности. В школе, где учатся такие, как ты, где есть маги, где ты сможешь понять свои силы… — Под чужой фамилией, — резко перебила Хоуп. — Лишив меня моей Хоуп вдруг резко вскочила и развернулась, пытаясь унять дрожь, которая шла уже не только от эмоций, но и от магии, рвущейся наружу. — Дело вообще не в фамилии, — почти выкрикнула она, и по рукам пробежали холодные искры. — Дело в том, что Кэролайн смотрит на меня, как на незнакомку. Этот чёртов дядя Сэм крутится вокруг неё, а она даже не видит, что он её использует. Она не помнит ни папу, ни меня… А вы заставляете меня играть в этом дурацком спектакле, улыбаться и делать вид, что всё нормально. Она снова развернулась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Когда к ней вернётся память — а она вернётся, — что вы будете делать? Вы относитесь к нам как к игрушкам. Как будто можно просто переложить всю эту тяжесть на меня, а я должна с ней справиться. Но я не виновата. Я не виновата, что появилась в этой семье. Я не хотела быть «чудо-ребёнком», диковинкой, которую все изучают. И я уж точно не хотела узнавать о своём отце из учебников по истории в своей же школе Выйди, — вдруг резко сказала Хоуп, голос прозвучал глухо, твёрдо, будто она сама удивилась своей решимости. — Просто выйди. Она сделала резкий, чуть неловкий жест рукой — и ваза с глухим треском сорвалась с комода и разлетелась на осколки. Искры магии пробежали по пальцам, а сама Хоуп застыла, глядя на осколки, будто только сейчас осознала, что сделала. ***** Кэролайн , Париж 2026 Деймон всё так же посмеивался, наблюдая, как она буквально кипит от негодования после встречи с Первородным. В его глазах плясали эти невыносимые искорки веселья — будто вся её злость была для него чем-то вроде любимого шоу. Бар вокруг жил своей приглушённой жизнью: где-то в углу хрипло шептал старый проигрыватель — джаз с треском иглы, будто винил давно просили заменить, но никто не хотел нарушать эту неправильную, уютную хрипотцу. Над стойкой висели тусклые лампы, отбрасывая янтарные отсветы на бутылки; воздух был густ от запаха старого дерева, виски и едва уловимой сырости. У дальнего столика пара сидела так близко, что их плечи почти соприкасались, и слова летели шёпотом, чтобы не делиться ими с залом. — Нет, ну какой же козёл, — буркнула она, скрещивая руки и чуть топая ногой, словно пыталась стряхнуть с себя это раздражение. Пальцы её нервно постукивали по собственному локтю — короткий, сбивчивый ритм, выдававший, как сильно она старается удержать себя в руках. — Он даже не спросил меня про Хоуп. Зато чуть не осушил бедного парня, который едва старше его собственной дочери. Тут Деймон не сдержался — взорвался смехом, запрокинув голову, и звук этот, громкий и неожиданно живой, заставил её удивлённо уставиться на него. Он стоял, прислонившись бедром к стойке, расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась пружина: он был готов в любой момент выпрямиться, шагнуть вперёд или, наоборот, уйти. Рука его лениво покоилась на горлышке бутылки, будто он и не собирался наливать, а просто напоминал себе, что может. — Да в чём проблема, Деймон? Я что, не права? — нахмурилась она, резко махнув рукой — браслет на запястье звякнул тихо, но в этой полу-тишине звук прозвучал отчётливо. Он окинул её оценивающим взглядом — не наглым, скорее привычным, как у того, кто знает тебя слишком хорошо, — и лениво протянул: — Знаешь, я вот думаю, хорошо, что ты надела эти шортики, которые я тебе подарил на твой двадцать пятый день рождения. Уверен, не только я так думаю. Она распахнула рот, будто хотела выдать что-то резкое, потом закрыла, снова открыла, а потом просто покачала головой, не находя слов, и нервно провела ладонью по гладкой, отполированной годами поверхности стойки — словно хотела стереть с неё невидимую пыль. Кэролайн вдруг как-то сразу обмякла, будто из неё разом выкачали весь воздух. Она тяжело выдохнула, ссутулилась и тихо призналась: — Я не знаю, почему я так привязана к Хоуп. Даже Сэм ревнует меня к ней. Но когда я вижу её, я вижу себя. Мой отец тоже не хотел общаться первое время. После того как ушёл и совершил каминг-аут, он несколько лет просто делал вид, что меня нет. А потом, когда узнал, что я стала вампиром… — Поступил как долбаный псих, — спокойно закончил за неё Деймон. Она удивлённо уставилась на него, а он снова пожал плечами и сделал неспешный глоток из своего стакана, согревая стекло в ладони. — Что ты хотела? Он и правда поступил очень плохо. Удивительно, что на нём не сработало моё внушение. Если бы я знал, я бы его точно осушил. Кэролайн чуть улыбнулась, в этой улыбке мелькнуло что-то горькое и родное. Она крутила в пальцах стакан с янтарной жидкостью — не пила, а будто изучала, как свет ложится на грани стекла. — Странно слышать это от тебя… — протянула она, вспоминая всю их историю, все эти бесконечные круги, в которых они ходили друг вокруг друга. В глазах Деймона на мгновение проскользнула тень — не веселья, а настоящего сожаления, почти сострадания. — Мне очень жаль, — тихо сказал он. — И я всегда буду тебе это говорить. Она сконфуженно выдохнула, а потом вдруг снова улыбнулась, на этот раз чуть свободнее. — Знаешь, Деймон… Если бы не вся эта история… внушение … и то, что ты со мной делал… я бы выбрала тебя вместо Стефана. Деймон резко повернул к ней голову, будто не поверил своим ушам, и чуть наклонился вперёд — не вторгаясь в её пространство, но сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы голос его звучал только для неё. — А что, ты как раз твой типаж: немного темноватый, с личными проблемами, саркастичный… и при этом в тебе иногда проявляются заботливые черты. — Надо же, — протянул он, нарочно растягивая слова, — знаешь, мне нравится твоё описание. Но могу сказать, что это уж точно не твой автобусный мальчик» Он усмехнулся, глядя на неё так, будто знал о ней что-то, чего она сама о себе не помнила. — Не ври, ты изначально заметила Стефана, — буркнул он. Она пожала плечами, не споря, но и не сдаваясь, и взяла со стойки один орешек из миски, покрутила между пальцами, потом положила обратно, так и не съев. — Все заметили, знаешь. Он такой горячий итальянец, который перевёлся к нам… Новый парень. Ну, если бы мы увиделись при других обстоятельствах. Без всего этого… я бы выбрала тебя. Если бы в тебе было чуть меньше тёмных черт. И тут она вдруг снова пожала плечами и с лёгкой улыбкой добавила: — Я же дочь шерифа. Мама часто брала меня в участок, и я иногда смотрела на её допросы. Это меня завораживало. Она никого не унижала, а скорее искренне интересовалась. И относилась с уважением. Деймон хмыкнул, переваривая её слова, и чуть подтолкнул к ней тарелку с орешками — не потому, что она хотела есть, а чтобы у неё было что делать руками. — Я это к тому, — вдруг продолжила она, — что в следующий раз, когда тебе понравится девушка, просто будь с ней… ну, нормальным. Не выбирай тех, кто изначально влюблён в Стефана. Я знаю, это сложно, но… Она не успела договорить — резко шагнула вперёд и обняла его, крепко, по-своему, как умела только она: без пафоса, но так, что становилось ясно — она здесь, она на твоей стороне. И начала легонько покачивать его, будто пыталась вернуть ему равновесие. — Мне жаль, Деймон, — прошептала она. — Мне правда жаль. И я не считаю, что она права. Если она снова сделает это… если снова поменяет вас местами, я обещаю, что надеру ей зад. В этот раз я на твоей стороне. Деймон на мгновение напрягся в её объятиях — словно не привык к такой простой, человеческой заботе, — а потом выдохнул и расслабился. Он оставил лёгкий поцелуй на её макушке, и вдруг почувствовал знакомый запах — смесь бурбона и чего-то травяного, родного, который всегда заставлял его напрягаться. — Блонди, блонди, — подмигнул он, снова надевая свою привычную маску, самую обворожительную, самую дерзкую улыбку. — А я был дураком. Может, дадим нам второй шанс? Он будто специально сказал это чуть громче, чем следовало, чтобы она не смогла сделать вид, что не услышала. А Кэролайн лишь закатила глаза — но в этом жесте не было злости, только привычное, тёплое раздражение, которое бывает только между теми, кто слишком долго друг друга знает — Ты, конечно, очень хорош в постели, мой дорогой. Но позволь напомнить: я в отношениях. Она резко подвинула его к себе, заставив их губы чуть соприкоснуться — на долю секунды, дерзко и легко, как щелчок пальцами, — а затем оставила короткий поцелуй на его щеке. — Но, я подумаю над твоим предложением, — промурлыкала она и, прежде чем он успел хоть что‑то сказать, упорхнула, кокетливо подмигнув. Они оба рассмеялись — и в этом смехе было столько старой, привычной искры, что даже воздух в баре будто стал легче. В этом была вся Кэролайн: до безумия кокетливая, вечно флиртующая, будто сама игра с огнём доставляла ей удовольствие. И делала она это не всерьёз — просто потому, что ей нравилось чувствовать себя живой. Деймон прекрасно понимал, что она его к себе не подпустит. Да он и не стремился. Не потому, что не признавал её сексуальность — о, он её признавал слишком хорошо, — а потому, что воспринимал её скорее как младшую сестру, как ту самую девчонку, которую он когда‑то вытаскивал из передряг и отчитывал за безрассудство. — Если ты думаешь вырвать мне сердце, — буркнул он, будто продолжая старый, бесконечный спор, — то спешу тебя расстроить: Кэролайн очень расстроится и не простит тебя никогда после твоего ухода. Мы стали слишком близки. Он даже не успел договорить, как вдруг оказался пригвождён к барной стойке — неведомая сила вжала его в дерево с такой силой, что воздух вышибло из лёгких. — Ты что здесь делаешь? — голос Клауса прозвучал низко, гулко, как раскат грома в тесном помещении. Его рука, будто сама по себе, сжалась в воздухе, усиливая давление на Деймона. — Где Энзо? Пальцы Клауса всё сильнее сжимались, словно невидимая хватка на горле Деймона становилась реальнее с каждой секундой. Тот лишь слегка поморщился, будто его раздражала не боль, а сама нелепость ситуации. — А ты так и не узнаешь, — прохрипел Деймон, а потом, когда хватка чуть ослабла, коротко кашлянул и добавил с привычной наглой ухмылкой: — Большой серый волк. И его жена, которая его даже не помнит. Клаус резко отступил на шаг, будто сам удивился собственной вспышке, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то похожее на стыд — но тут же исчезло, сменившись холодной сталью. — А я подметил тот взгляд, с которым ты на неё смотрел, — процедил он. — Заткнись, — отрезал было Клаус, но сам замер, будто наткнулся на невидимую стену. А потом вдруг оказался пригвождённым к той же стойке . Он удивлённо моргнул, словно только сейчас осознал, как далеко зашёл. — Послушай, — голос Деймона стал тише, но от этого только весомее, — ты её бросил. Из‑за вашей гребаной связи она каждый месяц мучается от боли в сердце. Я бы откопал белый дуб . Но не делаю это только потому, что ты придёшь в себя и вернёшь ей воспоминания. Это не был вопрос — это было очередное утверждение, в котором звучала вся тяжесть их общего прошлого. Клаус прислушался к интонации, с которой Деймон это произнёс, и на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь удержать внутри ту бурю, которая рвалась наружу. — Проверь свой нюх, мой дорогой, — спокойно, почти устало ответил Деймон. — К твоей жене я не прикоснусь. Слишком дорога мне своя жизнь. Клаус замер, вглядываясь в лицо Деймона, выискивая хоть намёк на ложь. И, не найдя его, чуть расслабил плечи — совсем немного, но этого хватило, чтобы напряжение в воздухе дрогнуло. — На твоём бы месте я бы наведался вместе в Мистик Фолз, — бросил он, отходя на пару шагов, чтобы самому успокоиться. — Кто знает? Может, пока ты будешь разбираться со своими внутренними демонами, нашу блонди уведут. Он отпустил невидимую хватку окончательно, и Деймон медленно, с показной ленцой, поправил воротник, будто ничего и не было. — Я приехал только по одной причине, — голос Деймона вдруг стал ниже, почти без яда, — потому что боялся за её безопасность. Ведь все эти годы ходят грёбаные слухи о том, что ты сошёл с ума. Он выплюнул эту фразу, будто она жгла ему язык, показывая, насколько Деймон ему по‑прежнему омерзителен — и насколько он всё равно не мог остаться в стороне. Легко поднял свою куртку, уже собираясь уйти, но вдруг остановился, не оборачиваясь. — Знаешь, я тебя даже уважал. Тогда, когда я не знал, как подойти к Елене и внушал ей ты этого не делал. Ты был с ней предельно честен. И стремился, чтобы она приняла тебя такого, какой ты есть. Но сейчас ты поступил хуже, чем я. Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как дым. Даже проигрыватель в углу будто запнулся на полуноте. — Заканчивай свои романтические каникулы, Клаус, — тихо, но твёрдо сказал Деймон. — Иначе некуда будет возвращаться. Ни твоя дочь, ни твоя жена не захотят тебя видеть. Неделю спустя Энзо Мистик - Фолз Энзо ощущал это напряжение каждой клеточкой своего тела. Когда Кэролайн, не предупредив его, поехала к Клаусу Майклсону… Надо было догадаться. Надо было догадаться, что так будет. Ведь она была привязана к Хоуп А когда Хоуп начала создавать гибридов, надо было вернуться. Но Энзо был так увлечён своим медовым месяцем, что упустил этот момент. Поэтому он не удивился, когда услышал знакомый голос: — Так так так… — в интонации звучали опасные нотки, которые обычно ничего хорошего не предвещали. Сердце Энзо упало. Он слишком хорошо знал своего создателя. — Клаус, я могу объяснить, — начал он запинаясь. Свет залил комнату, являя ему Клауса собственной персоной. Тот был зол — глаза метали молнии. — Ты поставил меня в очень неприятное положение, друг мой, — произнёс Клаус холодно. — Я себе обещал, что моя дорогая жена не будет сталкиваться с моими любовницами —когда у нас перерывы. Она плохо переносит конкуренцию. А я слишком ей дорожу, чтобы делать ей больно. Энзо недоумённо моргнул, явно не до конца понимая смысл высказывания. — Так ты зол, потому что она тебя застукала с кем-то другим? А не потому, что она была там? — в его голосе проскользнуло недоверие. — Она же не помнит, Клаус, — добавил он. — Это не важно, мой дорогой друг, — отрезал Клаус. — Как ты такое допустил? Меня снова отчитали, как мальчишку… — в его словах проскользнула горькая усмешка. — Даже не помня о том, кто я такой. Хотя, честно говоря, именно за это я и скучал. — Я отсутствовал… — начал было Энзо. — О, я в курсе! — перебил его Клаус. — Поздравляю. Передавай привет ведьмочке. Он резко встал и подошёл вплотную к Энзо, показывая, насколько сильно он рассержен. — Послушай меня, — начал он опасным тоном, выделяя каждое слово, — если ещё раз я не буду знать, что моя жена ко мне едет, я точно вырву твоё сердце из груди. У тебя была одна задача — её защита. Энзо опустил взгляд, затем тихо проговорил: — Ты не можешь её защитить, отправив вместе с дочерью в пансионат Сальватора. Брови Клауса удивлённо взлетели вверх. — Послушай, — поспешил объясниться Энзо, — я понимаю. Я понимаю, почему ты стёр ей память. Понимаю, почему отправил её сюда — к её друзьям. Но твоя дочь… Хоуп. Она хочет тебя увидеть. Клаус замер, будто слова Энзо ударили его под дых. Он отступил на полшага, и в его взгляде промелькнуло что‑то уязвимое — на долю секунды маска холодной ярости дала трещину. Но тут же он снова натянул её, прищурившись. — Не смей говорить мне о моей дочери, — процедил он, но в голосе уже не было прежней раскалённой ярости, скорее горькая усталость. — Ты не знаешь, что значит пытаться уберечь того, кого любишь, от самого себя. Энзо поднял глаза, глядя на создателя не как на разъярённого монстра, а как на человека, загнанного в угол собственными решениями. — Зато я знаю, что значит потерять того, кого любишь, — тихо ответил он. — И я видел, как Кэролайн смотрит на Хоуп. В ней столько материнской нежности… даже без воспоминаний. Она тянется к ней, Клаус. И Хоуп тянется к тебе. Это не просто желание увидеть отца. Это… потребность. Клаус резко отвернулся, подошёл к окну и упёрся ладонями в подоконник. Его пальцы побелели от напряжения. За стеклом город жил своей обычной жизнью, равнодушный к буре, бушующей в комнате. — Ты думаешь, я не вижу этого? — прошептал он почти себе под нос, и в этом шёпоте было столько боли, что Энзо невольно сглотнул. — Каждый раз, когда она смотрит на меня своими глазами, в которых нет узнавания, мне хочется стереть весь мир, чтобы вернуть ей память. А потом я вспоминаю, что именно моя память — это проклятие, которое я не имею права на неё вешать. Он резко развернулся, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонь, который заставлял трепетать даже самых бесстрашных. — Но это не отменяет того, что ты провалил свою задачу, — уже твёрже произнёс он, возвращая себе привычную властность. — Защита Кэролайн — не просто присмотр. Это значит — держать её подальше от моих штормов. От моих врагов. От меня самого, когда я становлюсь… неудобным. Энзо выпрямился, принимая упрёк, но не отводя взгляда. — Я исправлю это, — твёрдо сказал он. — Я поговорю с Кэролайн. Объясню, почему ей нельзя вот так срываться и ехать к тебе. Но, Клаус… ты тоже должен что‑то сделать. Хоуп не станет ждать вечно. Её сердце рвётся на части между желанием быть рядом с тобой и страхом, что ты её оттолкнёшь. На мгновение в комнате повисла тишина, тяжёлая, словно пропитанная невысказанными словами. Клаус долго смотрел на Энзо, будто взвешивая каждое слово, каждую эмоцию, прежде чем наконец выдохнуть: — Хорошо, — произнёс он после долгой паузы, и это короткое слово прозвучало как признание поражения в собственной битве. — Ты говоришь с Кэролайн. А я… я подумаю, как быть с Хоуп. Но запомни, Энзо: если ещё раз моя жена окажется в опасности из‑за чьей‑то беспечности — даже твоей, — я не стану разбираться в мотивах. С этими словами он развернулся и направился к двери, но у самого порога остановился, не оборачиваясь. — И передай ведьмочке мои поздравления, — бросил он через плечо уже почти спокойно, и лёгкая усмешка тронула его губы. — Пусть знает, что даже у бессмертных бывают медовые месяцы… пока кто‑нибудь не решит всё испортить. Дверь тихо щёлкнула, закрываясь за ним, а Энзо остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как напряжение медленно покидает его тело, сменяясь тяжёлой ответственностью за то, что ему только что доверили. **** Клаус Мистик – Фолз. 2026 Взгляд Клауса невольно блуждал по кабинету, цепляясь то за одну деталь, то за другую. По стенам тут и там висели снимки выпускников и нынешних учеников школы — кадры, застывшие во времени. За окном уже сгущались сумерки, и косые лучи заходящего солнца падали на фотографии, подсвечивая лица так, что они казались почти живыми — будто вот‑вот моргнут и сойдут с бумаги. В воздухе стоял густой, тяжёлый запах старой бумаги, воска и чуть‑чуть — дыма: Стефан недавно зажигал камин, чтобы прогнать сырость, но теперь огонь почти догорел, и от углей тянуло горьковатым теплом. Где‑то в коридоре прозвенел колокольчик, обозначая конец урока, и по коридору пронеслась стайка учеников, звонко переговариваясь, а потом снова стало тихо — так тихо, что слышно было, как тикают часы на полке. Среди снимков взгляд Клауса зацепился за фотографию его собственной дочери: она стояла рядом с Кэролайн и улыбалась самой светлой, самой прекрасной улыбкой. Чуть дальше — снимок со всем персоналом: Стефан на переднем плане, будто слегка вышагивает вперёд, словно готов в любой момент заслонить собой остальных. На другом фото Кэролайн и Стефан обнимались; она улыбалась, чуть приобняв его, и в этой непринуждённости было что‑то такое, от чего внутри у Клауса тут же всколыхнулось знакомое, колючее чувство ревности. Он резко отвернулся, будто мог таким образом стряхнуть с себя это неприятное ощущение, и машинально сжал и разжал кулак, пытаясь удержать себя от резких слов. В этом движении сквозила не столько ярость, сколько беспомощность: он будто пытался ухватиться за что‑то твёрдое в мире, который вдруг стал слишком зыбким. — Ты хотел меня видеть? — проговорил Клаус, устало опуская плечи. — И зачем ты отправил мою жену на мои же поиски? Хотя мы вроде договаривались этого не делать, мой дорогой друг. Он произнёс это в своей привычной, слегка опасной манере, растягивая слова, в которых всё ещё слышались отголоски его британских ноток, но в этот раз в голосе скользнула усталость — будто даже эта угроза давалась ему тяжело. Где‑то внутри, под бронёй высокомерия, пульсировала тревога: он боялся услышать ответ, боялся, что слова Стефана подтвердят то, о чём он старался не думать — что он теряет контроль над всем, что ему дорого. Стефан приоткрыл было рот, потом снова закрыл, словно подбирая слова, а затем, немного сконфуженный, всё‑таки улыбнулся: — А я её не отправлял. Она сама к тебе пошла. Честное слово, Клаус. Ты же видишь, я здесь. — Да, вижу, — ответил Клаус с лёгким раздражением, не сводя пристального взгляда с лица старого «друга». — И, конечно, я очень рад, что ты открыл эту прекрасную школу для своих благородных деяний. — Тебе напомнить, что и твоя дочь тут учится? Та самая, которая почему‑то решила создавать гибридов. На подоконнике стоял горшок с увядающим растением, за которым явно никто не ухаживал. Эта мелкая деталь вдруг царапнула Клауса: школа старалась выглядеть благородно, но в ней была обычная человеческая усталость, небрежность, и это почему‑то злило его ещё сильнее — как будто сама обыденность этого места бросала вызов его попыткам всё держать под контролем. — Под моей опекой находятся ученики из разных семей и разных поколений, — голос Стефана вдруг поднялся на октаву, будто сдерживать эмоции становилось всё труднее. — Некоторых из них мы сами привозим, вытаскиваем из чудовищных условий и даём им возможность жить нормально. — Ближе к делу, потрошитель, — холодно повторил Клаус, всё ещё припоминая Стефану его прошлое, словно эти воспоминания были острыми осколками, которыми можно ранить. Но за этой привычной колкостью пряталось что‑то ещё: страх, что Стефан скажет что‑то, что окончательно разрушит ту хрупкую картину мира, которую Клаус пытался склеить из осколков своих решений. В глазах Стефана что‑то дрогнуло, и он лишь хмыкнул, будто хотел сказать что‑то резкое, но в последний момент сдержался. Но договорить он не успел: дверь тихо открылась, и в кабинет вошла Кэролайн. — Я всё сделала, — коротко бросила она. Клаус вдруг осознал, что был настолько поглощён разговором, что даже не уловил её запаха — а это было почти невозможно. Но сейчас от неё веяло не привычным тёплым ароматом, а чем‑то чужим, резким, пропитанным кровью, настолько сильно, что казалось, будто её собственный запах просто исчез, растворился в этой тяжёлой, металлической ноте. Он удивлённо обернулся и только теперь заметил: её руки были в крови, а в глазах застыла холодная сталь. Кэролайн скользнула взглядом по Клаусу и с едва уловимым пренебрежением произнесла: — А, это вы. Что ж, рада, что вы заглянули к директору школы. Пальцы её при этом чуть подрагивали, но она тут же спрятала руки за спину, не давая никому заметить эту слабость. Для Клауса эта дрожь стала ударом: он знал, что она прячет её не от страха, а от гордости, от нежелания показывать, что ей тяжело, — и от этого ему становилось ещё больнее. Внутри у него всё сжималось, будто невидимая рука стискивала сердце, не давая нормально дышать. Затем она перевела взгляд на Стефана: — Только не говори, что ты опять это сделала. — Что ты хочешь от меня? Я не понимаю…Дети в изоляторе. Я убила его. То самое божество, которое должно было убить ведьму. Она вдруг резко замолчала, словно только сейчас вспомнила, что в комнате есть ещё и Клаус. На мгновение её лицо смягчилось, и она слегка улыбнулась: — Они меня не слушали. Я хотела по‑хорошему. Перед тем как выйти, она на долю секунды задержалась у двери, будто хотела что‑то добавить, но решила, что слов уже достаточно, и вышла из комнаты, оставив за собой звенящую тишину. Терпение Клауса трещало по швам, словно пузырьки в мыльной воде — вот‑вот лопнет, разлетится на тысячи мелких осколков. Он сделал шаг вперёд, будто хотел пойти за ней, но остановился. В груди у него бушевала буря: желание броситься следом, схватить её, встряхнуть, заставить посмотреть на него так, как раньше, боролось со страхом, что этот взгляд теперь будет только холоднее. — Это что такое? — проговорил он тихо, обманчиво ласково, но в этом спокойствии чувствовалась угроза, острая, как лезвие. — Я отправил её сюда, чтобы она была в кругу друзей, в безопасности… — Она не ребёнок, Клаус, — жёстко оборвал его Стефан. — И никогда им не была. Ты, кажется, этого не понимаешь. — Нет, это ты не понимаешь, — зловеще прошипел Клаус, и воздух в комнате будто стал тяжелее. Но в этом шипении уже не было прежней уверенности — только отчаяние человека, который чувствует, что земля уходит из‑под ног. Стефан на секунду повысил голос, а затем снова взял себя в руки и заговорил ровно, чеканя каждое слово: — Ты не можешь отправить её ко мне и думать, что я не буду использовать её знания. Ты не можешь стирать ей воспоминания и ожидать, что окружающие, не зная её истинной фамилии, будут обращаться с ней, как с королевой. Ты не можешь показать ей, как ты говорил, «притяжение тьмы», а потом забрать это и ждать, что она будет печь кексы и сидеть дома. Он сделал паузу, будто приказывая себе успокоиться, и трижды глубоко выдохнул, прежде чем продолжить: — Она склонна к опасностям. Она всегда была такой: она связалась с Тайлером, зная, что укусы оборотней смертельны. Была с ним в его первое обращение. Стефан резко замолчал, словно запретив себе говорить дальше, но тут же снова сорвался: — С ней ездят Энзо, иногда ещё и Деймон. — Буду я доверять твоему ненормальному брату, — фыркнул Клаус, но даже в этом фырканье слышалась не столько злость, сколько попытка спрятаться от правды, которую он не хотел слышать. — А сам‑то, — жёстко отрезал Стефан. — Ты сделал с ней то же самое, что делал с ней Деймон! Так что, пожалуйста, — продолжил он уже тише, но от этого не менее твёрдо, — я справляюсь с ситуацией, как могу. С тем, что ты не смог принять. — С чем ещё? — Ты заработал её верность, а потом бросил. Потому что легче бросать тех, кому ты дорог. Тогда проще всех обвинять. Проще стирать ему воспоминания и через сто лет появляться, словно ничего и не было, и надеяться, что он примет тебя таким же, как и сто лет назад. Проще закалывать сестру, которая просит отпустить её, вместо того чтобы услышать. Или играть с разумом своей жены, потому что страшно быть с кем‑то по‑настоящему. Твоя дочь к тебе тянется. Она годами ждала, когда ты ей позвонишь. И знаешь, откуда я это знаю? От Кэролайн. Девочка постоянно прибегала к ней. А ты отправил их обеих ко мне, словно переложил на меня ответственность, лишив их возможности спокойно подойти к тебе. Стефан наконец замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина. На столе у него лежала раскрытая книга с пометками на полях, рядом остывала чашка кофе, — Раз уж ты это сделал, — произнёс он, глядя Клаусу прямо в глаза, — то хотя бы не мешай мне работать. Дверь за Кэролайн давно закрылась, но Клаус всё ещё слышал её шаги в коридоре, пока они не растворились в общем шуме школы. И от этого ему вдруг стало невыносимо тихо внутри — тишина заполнила каждую клетку его существа, давя на него тяжестью собственных ошибок. Он стоял неподвижно, будто окаменев, но внутри него всё рушилось — слой за слоем Каждое слово Стефана попадало точно в цель, вскрывая старые раны, которые, как казалось Клаусу, давно затянулись. «Ты заработал её верность, а потом бросил…» Эти слова звенели в ушах, и казались громче любого крика. Клаус опустил взгляд на свои руки — они слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту предательскую слабость. Ему, тысячелетнему гибриду, внушавшему страх целым городам, было страшно. Страшно от того, что он терял её — не как союзника, не как кого‑то, кого нужно защищать, а как ту, кто знал его настоящего и всё равно оставался рядом. И страшнее всего было то, что он сам подтолкнул её к этой пропасти. . Он просто стоял, разбитый, опустошённый, и чувствовал, как рушится стена, которую он строил годами — стена, которая должна была защитить всех, а в итоге только отделяла его от тех, кого он любил.