2.3

Новый Орлеан, 2018. День освобождения из плена. Клаус . Камилла уже давно не приходила. Возможно, в тот самый день, когда он с ней попрощался, всё и оборвалось. Клаус уже плохо помнил, что тогда происходило: дни слились в одно серое пятно, а отметки на стене, которые он поначалу старательно выцарапывал, давно перевалили за тысячу. Всё было однообразно: тишина, холод, кровь в пакетах, которую Марсель приносил раз в пару дней — будто издеваясь над самой идеей «заботы». Клаус даже начал надеяться, что его просто забудут. Но нет: Марсель будто смеялся над ним, появляясь ровно тогда, когда ожидание становилось невыносимым. И вот сегодня что-то изменилось. Марсель вошёл, слегка усмехаясь, и проговорил тихо, почти с насмешливой интонацией:— Ты можешь выходить. Ты свободен. Мы лишь снимем заклятие — и всё. И развяжем тебя с твоей семьёй. Клаус удивлённо моргнул, не понимая, к чему такая внезапная спешка. В груди шевельнулось подозрение — слишком легко, слишком вовремя. — Сделка, — коротко бросил Марсель, будто это всё объясняло. — С кем? — тут же спросил Клаус. Марсель хотел было ответить, но вдруг замолчал, а потом снова усмехнулся — Прости уж. Мне нужно держать это в секрете. Иначе кое кто… — он оборвал себя на полуслове и резко махнул рукой. — Шагай. Не тяни. Но Клаус слишком устал, чтобы злиться. Апатия, тяжёлая и вязкая, завладела им настолько, что он просто не знал, как реагировать. Он сделал шаг вперёд, и тут началось. Снятие заклятия не было ровным освобождением — оно шло рывками, будто кто-то сдирал с него невидимые цепи, звено за звеном. На первом же шаге по телу прокатилась волна боли — острой, колючей, словно тысячи тонких игл одновременно вонзились в кожу. Клаус невольно стиснул зубы, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он не издал ни звука, но по лицу скользнула тень, которую невозможно было скрыть: скулы заострились, глаза на секунду сузились, будто он пытался удержать эту боль внутри, не выпустить её криком. — Терпи, — коротко бросил Марсель, не с сочувствием, а как о чём-то само собой разумеющемся. — Ещё немного. Вторая волна ударила по груди, будто невидимая рука сжала сердце и резко отпустила. В глазах потемнело, перед ними поплыли чёрные точки, и Клаус инстинктивно упёрся ладонью в стену, чтобы не упасть. Холодный камень под пальцами был единственным якорем, который удерживал его от падения в эту тягучую, звенящую пустоту. А потом, так же резко, как началось, всё оборвалось. Боль схлынула, оставив после себя не облегчение, а странную, звенящую опустошённость — будто вместе с цепями с него сняли и часть его собственной силы. Он тяжело выдохнул, и этот выдох прозвучал в тишине комнаты почти как стон. Клаус не был настолько горд, чтобы упираться, но паранойя внутри него вскипела горячей волной. Он не понимал, в чём подвох. Сделка произошла в черте Нового Орлеана — а значит, Марсель не просто отпускал его, а выставлял за порог, показывая, что не желает видеть его в этом городе. Это было изгнание, прикрытое любезностью. Из тени шагнула Ребекка. Она усмехнулась и, глядя прямо на Марселя, бросила: — Не ждал, любимый? Тот вдруг рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову, будто не мог сдержать облегчения: — Скажи ей, что она стала настоящим Майклсоном. Обмануть меня так…, это да. — Так ей и передам, — спокойно ответила Ребекка, её голос звучал твёрдо, без лишних эмоций, но в нём чувствовалась сталь. — Она просила тебя не убивать. Так что я не буду. Хотя руки чешутся. Ещё она просила выслать договор по почте и заверить его у нотариуса. Внутри Клауса будто зашелестели шестерёнки: «договор по почте, заверенный нотариусом». Это была не чья-то случайная оговорка. Это была продуманная, холодная стратегия, и он вдруг понял: за всем этим стоит кто-то, кто знает Марселя слишком хорошо. Кто умеет играть на его гордости, на его слабостях. Но чьё имя не прозвучало вслух. Кэролайн. Он удивлённо моргнул, осознавая масштаб плана, и тут же в нём вспыхнула злость на Давину — за то, что втянула ее эту игру, за то, что позволила рисковать. Но он тут же постарался погасить этот гнев: Давина под защитой, и Марсель, Кол и Кэролайн не простят ему ни одной вспышки. Досчитав про себя до трёх и вернув себе контроль, он снова включился в разговор. — Часть войска перевезут завтра. Так же, как и артефакты. И то, что ты просил— отчеканила Ребекка. Каждое её слово звучало как удар молотка. Было видно, что она едва сдерживается, чтобы не взорваться от напряжения. Марсель лишь усмехнулся и легонько подтолкнул Клауса вперёд: — Давай. У тебя неделя. Скоро увидимся, Бэкс. Ребекка метнула в него взгляд, полный яда :—. Мечтай. Новый Орлеан, 2026 Кэролайн .Через два дня после столкновения в кабинете Кэролайн нервничала. Пальцы так крепко сжимали оплётку руля, будто от этого зависело, удержится ли она на краю пропасти. В голове мелькали строчки педагогического кодекса — сухие, безликие, совершенно не подходящие к тому, что творилось у неё внутри. Она пыталась понять: не перегибает ли с этой своей опекой, не давит ли на Хоуп, не пытается ли залатать чужие раны своими подарками, потому что не знает, как сказать просто: «Я рядом». Каждый год она старалась найти что-то особенное. В прошлом — редкие краски, вывезенные из поездки в Испанию: такие пронзительно-яркие, будто в них было запечатано солнце, которого так не хватало Хоуп. В позапрошлом — книгу-дневник по совету Стефана: пусть записывает эмоции, не копит их, чтобы однажды не взорваться. А сейчас… Сейчас Кэролайн никак не могла понять, что подарить на этот раз. Мысли то и дело возвращались к амулету, когда-то подаренному Энзой Она уже и не помнила, где и когда он оказался у неё, но точно знала: он облегчал боль. Передавать его Хоуп было бы странно, почти как раскрыть слишком много себя, поэтому Кэролайн нашла похожий — тот, что должен защищать от плохих снов. Она то и дело нащупывала его в кармане, сжимала в пальцах, словно он мог подсказать, правильное ли это решение. — Серьёзно, Кэролайн, ты перегибаешь, — прошептала она, глядя в зеркало заднего вида, а потом устало опустила голову на руль. И тут же вздрогнула от резкого, настойчивого стука в окно. За стеклом улыбался Кол Маршал , точнее как уже поняла Кэролайн, Майклсон — голубоглазый брюнет с этой своей чуть кривоватой, но отчего-то обезоруживающей улыбкой. Он вечно отпускал в её адрес какие-то полушутливые комплименты: «Вы сегодня прекрасны», «Вы так чудесно выглядите» — и это неизменно сбивало её с толку. Ещё больше сбивала с толку его жена: та каждый раз норовила её обнять и с какой-то искренней горячностью повторяла, словно мантру: «Вы мой номер один». Кэролайн смущённо выдохнула и опустила стекло. — Мисс Форбс, — Кол улыбнулся, и в его глазах заиграли искорки, будто он только что провернул какую-то дерзкую шалость и теперь наслаждался моментом. — А что это вы не проходите? У нас сегодня важный гость, представляете! Давайте, давайте, не стойте тут, торт ждёт! Она не успела и слова сказать, как он бесцеремонно распахнул дверь и буквально подтолкнул её в сторону дома, не давая шанса на отказ. — Обычно он к нам не приезжает, но и мы обычно не устраиваем таких… э-э… шоу. Хотя я горжусь племянницей, тут уж ничего не поделаешь. Кэролайн аж задохнулась от такого заявления: — Я бы попросила, господин Майклсон! Мальчик чуть не погиб, а школа сейчас пытается договориться с его родителями, чтобы на нас не подали в суд! Кол хмыкнул, и ей показалось, что он едва заметно приобнял её — совсем легонько, на долю секунды, будто хотел одновременно и подбодрить, и немного сбить с серьёзного тона: — Ну-ну, мисс Форбс, я же шучу. Вы же знаете: колдуны — они такие, им бы только покуролесить. Они уже подходили к воротам особняка, и тут Кэролайн заметила, как Кол будто бы незаметно подал кому-то знак — лёгкий кивок, едва уловимый жест, от которого у неё по спине пробежал холодок. Его голос вдруг стал мягче, почти задумчивым, будто он на секунду сбросил свою привычную насмешливую маску: — Если бы не одна юная особа… моя жена… я бы, наверное, не дожил до этих спокойных времён. Знаете, я встретил её, когда ей было шестнадцать. Она была сильнейшей ведьмой, которую я когда-либо видел. Он буквально втолкнул её в дом, и тут же на неё обрушились запахи: ванили, шоколада, свежей выпечки и чего-то пряного, что всегда витало в этом особняке, будто стены хранили память обо всех ужинах, ссорах и примирениях, которые здесь случались. — И знаете, что я вам скажу, — продолжил Кол уже чуть тише, будто доверительно, но с тем самым фирменным блеском в глазах, который говорил: «А теперь я снова начну балагурить, потому что иначе взорвусь от эмоций», — даже если бы она погибла, я бы всё равно спустился за ней. — Кол, хватит! — раздался раздражённый голос с лестницы, резкий, но без настоящей злости. — Хватит уже приседать на уши бедной Кэролайн! Давина, появившаяся откуда-то сбоку, мягко, но уверенно взяла её за руку и повела через коридор. Её движения были быстрыми, но не резкими — она будто знала, что Кэролайн нужно сейчас не дать остановиться и начать сомневаться. Кэролайн машинально коснулась солнечного кольца на шее, пальцы скользнули по тёплому металлу, а потом опустились, словно она пыталась удержать себя в реальности. В гостиной она вдруг резко остановилась, ошарашенно уставившись на картину — точнее, на то, что выглядело как жуткая инсталляция: на столе лежала рыжеволосая женщина, невероятно красивая, но с кинжалом, торчащим из груди. В этом было что-то театральное, нарочитое, будто кто-то специально пытался шокировать, и Кэролайн на секунду потеряла дар речи. — Что…? — прошептала она, не понимая, как на это вообще реагировать. Кол проследил за её взглядом и вдруг расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову, будто абсурдность ситуации была самой лучшей шуткой на свете: — У моего брата ужасное хобби. Он тащит домой всякий сброд. — Ещё одно слово, и я вырву тебе печень, — спокойно, почти буднично бросил Клаус. Его тело слегка подрагивало, будто он сдерживал бурю внутри, и в этой сдержанности чувствовалась настоящая угроза. — Ой, это уже не работает. Ты же знаешь, ты меня любишь, — криво усмехнулся Кол, не теряя ни капли своего нахальства.— А ещё я знаю кое-кого, кто меня любит, — продолжил он с лёгкой улыбкой, будто бросая взгляд в сторону Кэролайн , где, по его представлению, должна была бы стоять та, о ком он говорил. — Но она спит, — тихо, с отчётливыми нотками опасности в голосе, закончил Клаус, и от этой спокойной, ледяной фразы в комнате будто стало на несколько градусов холоднее. Давина закатила глаза так выразительно, что это было почти отдельным высказыванием, и решительно развернулась к Колу. Она начала лёгкими, но настойчивыми движениями подталкивать его к выходу, будто пыталась удержать этот дом от того, чтобы он окончательно не развалился от их бесконечных перепалок: — Идём, дорогой. Помнишь? Пятнадцать метров. Ровно пятнадцать. Не меньше. — Какие все скучные! — фыркнул Кол, но всё-таки сделал пару шагов, не теряя, впрочем, своего фирменного блеска в глазах. — Ах да, чуть не забыл. Потом, будто нарочно, он развернулся так, чтобы оказаться ровно на уровне глаз Клауса, и снова бросил в сторону Кэролайн эту свою дразнящую фразу, в которой смешивались и флирт, и дружеское подначивание, и искреннее восхищение: — Вы прекрасно выглядите, мисс Форбс. Ей показалось, что Клаус метнул в него уничтожающий взгляд, а потом тихо, едва слышно, пробормотал что-то про «кинжал» и «профилактику», и в этом шёпоте было столько усталости и напряжения, что Кэролайн невольно захотелось подойти и сказать: «Хватит. Давайте просто посидим и поедим этот торт». Они стояли по разные стороны от дверного проёма — Кэролайн будто пыталась держаться на безопасном расстоянии, а Клаус замер неподвижно, словно сам не знал, стоит ли сделать шаг навстречу. Между ними, в глубине комнаты, виднелась та самая рыжеволосая женщина с кинжалом в груди. Всё это вместе складывалось в какую-то нелепую, почти театральную картину. «Наверное, со стороны мы выглядим странно, — пронеслось у Кэролайн в голове. — Два человека застыли по краям проёма, будто позируют для чьей-то мрачной постановки, а в центре — эта жуткая сцена. Как будто кто-то специально выстроил композицию, чтобы сбить с толку». Клаус чуть склонил голову, и его слегка кривоватая улыбка снова тронула губы — та самая, в которой пряталась целая буря эмоций. — Как ваши дела? — спросил он спокойно, будто не было ни этой странной декорации, ни напряжения, звенящего в воздухе. — Только я, — тихо ответила Кэролайн, чувствуя, как этот внимательный, сканирующий взгляд будто проникает глубже, чем ей хотелось бы. Она не понимала, почему рядом с ним её то накрывает злость, то бросает в неловкость, то хочется просто исчезнуть. Сейчас желание спрятаться было почти невыносимым. Но она тряхнула кудрями, расправила плечи и, не отводя взгляда, шагнула чуть вперёд. В руке она по-прежнему сжимала маленькую коробочку. Чуть закусив губу, на выдохе произнесла: — Простите меня. Я могла быть грубой. Просто… Хоуп. Я к ней очень привязалась. Ей показалось, что рука Клауса едва заметно дрогнула, когда он принимал подарок. — Это амулет. Он… помогает, — начала она, немного запинаясь. — Улучшает сон, защищает от дурных видений, — спокойно закончил за неё Клаус, едва заметно кивнув. — Да, я знаю. Довольно древний. Спасибо, что вы его нашли. — Ну, я пойду, — сказала Кэролайн и попыталась сделать шаг в сторону, но он вдруг резко, но без грубости схватил её за запястье. И снова это чувство — электрический разряд, пробегающий по кончикам пальцев, заставил её обернуться. — Я не могу отпустить вас. Вы — гость моей дочери. А у нас сегодня ещё танцы. ***** А затем потянулся этот нелепый, непонятный вечер — с танцами, косыми взглядами и неловкими улыбками, будто каждый гость боялся сделать неверное движение. Кэролайн то и дело поглядывала на Хоуп: та кружилась в танце то с Марселем, то с Колом — с каждым из своих дядьев, будто старалась равномерно разделить между ними эту свою хрупкую, но упрямую благодарность. Клаус стоял чуть в стороне и смотрел на дочь с такой тёплой, почти осторожной нежностью, будто боялся спугнуть этот редкий миг. И Кэролайн невольно залюбовалась этой картиной: Хоуп, лёгкая, как ветер, и Клаус, который, несмотря на всю свою грозную репутацию, сейчас выглядел просто отцом — беспокойным, гордым и бесконечно преданным. Это было странно: видеть в нём не древнего вампира, а человека, у которого сердце сжимается от каждого шага дочери. Они танцевали на заднем дворе, и казалось, будто все специально стараются держаться друг от друга на расстоянии — примерно в те самые пятнадцать метров, словно это была не прихоть, а негласный протокол безопасности: И вроде бы всё шло так, как надо: Хоуп принимала подарки, улыбалась, смеялась, но в её глазах всё равно мелькала та самая уязвимость, которую Кэролайн научилась замечать ещё на сеансах. А когда очередь дошла до Кэролайн, Хоуп вдруг бросилась к ней и обняла так крепко, насколько вообще могла вложить в объятие всю свою благодарность и усталость. И снова это непонятное чувство — тяжёлое, светлое, почти осязаемое — окутало Кэролайн с головы до ног, даруя странный, но такой нужный покой. — Спасибо, мисс Форбс, — прошептала Хоуп, уткнувшись ей в плечо, и в этом шёпоте было столько доверия, что у Кэролайн на мгновение перехватило дыхание. Но всё изменилось в тот самый момент, когда Клаус взял бокал и поднялся, чтобы произнести речь. Его голос звучал ровно, уверенно, но в нём всё равно угадывалась едва сдерживаемая дрожь: — Моя дорогая, моя прекрасная Хоуп. Моя любимая дочка. Я хочу, чтобы ты знала: ты — надежда нашей семьи. И я хочу, чтобы ты знала, что мы готовы пойти ради тебя на всё. Как только последние слова сорвались с его губ, воздух будто сгустился. Кэролайн уловила эту лёгкую дрожь — она давно научилась замечать её сразу: это был предвестник всплеска магии, тихий, но опасный сигнал. Хоуп не выдержала. Её лицо исказилось, голос сорвался: — Даже сегодня? В тот день, когда ты наконец-то соизволил прийти? В глазах Клауса что-то дрогнуло — неуловимо, как тень: то ли уязвимость, то ли искреннее непонимание: «Что я опять сделал не так?» — Как всегда? — рассмеялась Хоуп, но смех её был нервным, дрожащим, и тело уже начало мелко трясти, а магия, готовая вырваться наружу, искрила в воздухе, заставляя люстры слегка подрагивать. Не раздумывая, Кэролайн шагнула к ней, взяла за руки и начала мягко, ритмично поглаживать, словно укачивая: — Тише. Дыши. Раз, два, три. Раз, два, три. Взгляд Хоуп прояснился, сила, которая вот-вот готова была сорваться, замерла, повинуясь этому спокойному ритму. Она удручённо выдохнула и посмотрела на Кэролайн, как загнанный кролик, которому наконец-то позволили остановиться. — Ты молодец, — спокойно сказала Кэролайн, но следующая фраза прозвучала уже строже: — А теперь ты должна попросить прощения. Хоуп тихо кивнула, ещё тише прошептала: — Прости, папа. Её глаза наполнились слезами, и она, не дожидаясь ответа, тихо выскользнула из комнаты. — Конечно, — мягко сказала Кэролайн ей вслед, а потом повернулась к Клаусу и улыбнулась, хотя голос её слегка дрожал от напряжения: — Мистер Майклсон, я могу с вами позже встретиться? Назначить вам встречу в своём кабинете, если это удобно. Клаус лишь молча кивнул, и Кэролайн, коротко кивнув в ответ, отправилась искать Хоуп. Вечер подходил к концу. Хоуп, уже успокоившись, снова танцевала — теперь с Марселем и Колом, а Кэролайн наблюдала за ней издалека, изредка делая глоток шампанского. Хейли почти не подходила к ней, была увлечёна разговором с каким-то мужчиной — Кэролайн не знала, кто он: отчим, дальний родственник или просто близкий друг. Да и не хотела вдаваться в эти тонкости. — Почему вы меня не боитесь? — вопрос прозвучал неожиданно, заставив её вздрогнуть. Она обернулась и встретилась с океаном серых глаз Клауса. В них плескалось столько всего сразу — усталость, любопытство, тень привычной угрозы, но и что-то ещё, едва уловимое: будто он сам не знал, зачем задаёт этот вопрос, и всё равно должен был его задать. Кэролайн легонько усмехнулась, в её улыбке мелькнула привычная дерзость, но без злости — скорее как щит, который она носила так давно, что уже не замечала: — А вы хотите, чтобы я вас боялась? Вы же мне ничего не сделали. Да и сколько мне лет, господин Майклсон? Двадцать? За свою жизнь я кого только не встречала. Каких только монстров. Клаус удивлённо моргнул, будто впервые смотрел на неё . Он чуть склонил голову, словно прислушиваясь не к словам, а к тому, как они звучали: — Но знаете… иногда монстры бывают человечнее людей. — Как давно вы совершаете эти вылазки? — вдруг спросил он, и голос его как будто надломился, став на полтона ниже, опаснее. Она лишь пожала плечами: — Лет пять или шесть… я уже и не помню. — Понятно, — коротко бросил он, и в этом «понятно» прозвучало что-то похожее на угрозу. Или на боль. Или и то, и другое сразу.  — Я вам благодарна. Он снова моргнул, явно не понимая, к чему эта благодарность: — За что? — За то, что вы есть. За то, что ваша линия существует. Не было бы вас — не было бы и меня. Забавно, да? Вампиризм дал мне многое: силу, молодость, скорость. И возможность быть полезной, когда это, кажется, невозможно. Но это не значит, что я принимаю ваши методы, — резко закончила она, будто поставила точку,. Ей показалось, что лёд внутри него на секунду треснул, рассыпался на мелкие осколки, и он тихо выдохнул: — Надо же… Мне давно уже никто не был благодарен. Обычно меня боятся. Она хмыкнула, сделала ещё один глоток шампанского, уверенно глядя ему в глаза: — Вы сами сделали что-то, чтобы вас боялись.Обида рождает обиду. А ненависть… — Ненависть — он оборвал фразу, будто сам удивился, что произнёс её вслух. Кэролайн удивлённо моргнула: — Откуда вы знаете эту фразу Этому постулату меня научила мама, — тихо продолжила она, но Клаус уже подхватил, словно они вдруг заговорили на одном языке: .— Однако некоторые обиды наносятся очень болезненным оружием. И самыми близкими людьми, — прошептал он. Его взгляд устремился вдаль, будто он смотрел не на сад, не на танцующих, а сквозь годы, сквозь собственные ошибки: — Каждый заслуживает права быть прощённым. Да и какой смысл хранить ненависть? Это же забирает все силы. В этот момент её телефон коротко вибрировал. Кэролайн вздрогнула, будто вернулась из другого мира, и, коротко извинившись, посмотрела на экран. — Да, милый, — голос её мгновенно изменился: стал мягче, теплее, в нём появилась та самая забота, которую она берегла для одного-единственного человека. — Я в новом Орлеане , да, помню. Прости, забыла, что ты сегодня должен вести меня к родителям. Нет, я выезжаю. Да, я приняла лекарство. Нет, сердце не болит. Пока она говорила, она то и дело опускала глаза, будто пыталась одновременно удержать этот разговор и не потерять связь с тем, что происходило здесь, рядом. Сэм был просто Сэмом — её добрым, надёжным, обычным парнем. Клаус стоял неподвижно, и внутри у него что-то рухнуло — громко, звонко, так, что он сам не сразу понял, что именно сломалось. Во‑первых, у неё кто-то есть. И это знание ударило сильнее любого кинжала. А во‑вторых, она отчитывается. Отчитывается за лекарства, за встречи, за каждый свой шаг …Он сам иногда злился, если она не звонила, если пропадала, не оставив ни строчки, но никогда не позволял себе, чтобы она перед ним отчитывалась. — Простите, — тихо сказала Кэролайн, завершив разговор и снова повернувшись к нему. Голос её звучал спокойно, но в нём чувствовалась спешка: — Мне пора идти. Я жду вас в своём кабинете. Думаю, нам нужно поговорить. Приятно было познакомиться, Клаус Майклсон. Она аккуратно выставила вперёд ладонь, будто хотела удержать между ними безопасную дистанцию, и слегка улыбнулась: — Давайте попробуем подружиться. Я не хотела с вами ссориться. И тут он неожиданно накрыл её ладонь своей — не крепко, не властно, а просто, как будто хотел почувствовать, что она настоящая, не видение, не призрак, не очередная жертва его мира. Кэролайн на секунду замерла, а потом почувствовала тепло его руки, и губы сами растянулись в улыбке — такой широкой, что даже щёки заболели: — Скоро увидимся. **** Клаус Он смотрел на её удаляющуюся фигуру, и внутри него будто рвался на части тот самый древний зверь — внутренний волк, который рычал, требовал броситься следом, схватить её, удержать любой ценой. Пустая подначивала: «. Возьми её. Ты же хочешь. Выпей кровь — она устала». Клаус до боли прижал пальцы к переносице, пытаясь удержать себя в узде, не дать тьме вырваться наружу. — Знаешь, обожаю смотреть, как она уходит от тебя, — раздался сбоку насмешливый голос. Клаус обернулся в пол-оборота и уставился на Кола, который стоял в пятнадцати шагах от него и улыбался во все тридцать два зуба, будто только что выиграл самую сладкую ставку в своей долгой жизни. —Хватит, — процедил Клаус, прекрасно понимая, что Кол нарочно нарывается на ссору. — Да ладно тебе, братец, не хмурься. Обожаю этот момент: она удаляется, и в эту секунду она кажется прекраснее всего на свете, особенно уходя от тебя — Кол чуть склонил голову, будто рассматривал картину, которую хотел запомнить навсегда. — Дядя Кол, ну правда, хватит, — вступилась за отца Хоуп, голос её звучал тихо, но твёрдо. — Папе и так тяжело. Спасибо, что вообще её сюда позвал. — А он и не звал, — спокойно продолжил Кол, слегка усмехаясь. — Она сама приехала. Неужели ты думаешь, это совпадение? — Ты всё-таки соскучилсь по кинжалу? — Старый трюк, который уже сто лет не работает, — буркнул Код. Он стиснул кулаки, чувствуя, как в голове крутится безумная каша из мыслей, — Фрея, — резко бросил он, стараясь перевести внимание на что угодно, лишь бы не смотреть, как Кэролайн становится всё дальше. — Найди мне кое‑кого. Нужно кое‑кого наказать. — Наказать? — переспросила Хоуп, и её голос прозвучал неожиданно громко, будто она пыталась заглушить что-то внутри себя. — Серьёзно, папа? Ты собираешься доказывать свою репутацию? Как тогда, в Астрале, после чего ты не звонил мне восемь лет? Что дальше? Устроишь геноцид? Клаус резко остановился, осознав, что сказал лишнее. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. — Я не это имел в виду, — глухо произнёс он. Но Хоуп не слушала. Она смотрела на него так, будто видела насквозь, и в её взгляде было столько боли, столько взрослой горечи, что ему стало не по себе. Она была так на нее похожа Не внешне — нет. Но интонации, эти резкие повороты фраз, упрямое нежелание сдаваться, даже когда всё рушится… Это была Кэролайн. Та самая Кэролайн, которая умела одним словом поставить его на место. Он снова резко обернулся, стараясь, чтобы голос звучал не грозно, а просто твёрдо — чтобы она услышала, что он не угрожает, а пытается защитить: — Я не могу по-другому, Хоуп. Я договорился об одном… мою жену опять отправляют туда, где опасно. Её большие глаза, похожие на блюдца, наполнились слезами, и она закусила губу до крови, будто пыталась удержать крик. — Хоуп, быстро в комнату! — голос Хейли прозвучал резко, как щелчок кнута. Но девочка лишь усмехнулась, чуть склонив голову, будто смотрела на спектакль, который давно выучила наизусть: — Серьёзно, мама? Давина хотела было подойти, обнять её, успокоить, но замерла на полпути: напряжение, густая, почти осязаемая магия, сгустившаяся вокруг Хоуп, была слишком плотной, слишком горячей — казалось, прикоснёшься, и обожжёшься. — Вы делаете вид, что это нормально? Отправили меня в пансионат, даже не спросив, чего я хочу! — голос Хоуп дрожал, но в нём уже звенела сталь. Хейли устало закатила глаза и тихо пробормотала: — Боже, хватит устраивать истерики в стиле Кэролайн… — Хейли, — голос Клауса ударил, как гром среди ясного неба. Она тут же затихла, сжавшись, явно поняв, что перешла черту. Хоуп закусила губу, и на её глазах снова заблестели слёзы, но она не дала им пролиться. — Она мне хоть не врала. И не вбивала мне в голову, что я какой-то чудо ребёнок, при этом оставляя меня одну. Но даже ей вы не дали права выбора. Конечно, она же не дядя Элайджа, который захотел — и стёр память, и ушёл. Глаза Хейли распахнулись, будто от удара: фраза, брошенная дочерью, попала точно в сердце. Том, стоявший рядом, удивлённо повернул голову, чувствуя, как воздух в комнате стал тяжелее — будто что-то важное только что сломалось. — Да как ты… — начала было Хейли, но Марсель, уже порядком уставший от всего, что здесь происходило, мягко\ шагнув вперёд, обнял Хоуп .— Ладно . Мы поняли. Ты очень злишься. Мы всё поняли. Клаус стоял неподвижно и чувствовал себя странно — так странно, что не понимал, как вообще должен сейчас дышать. Он помнил её до двух лет: маленькую принцессу, которую хотелось прятать от всего мира. Потом — восьмилетнюю девочку, которая собирала бабочек и пыталась чинить им крылышки. А теперь перед ним стояла молодая женщина: раненая, уставшая от чужих решений, от вечных ожиданий, от того, что её жизнь всегда была чьей то шахматной фигурой. И в ней было столько от Кэролайн — не в чертах лица, а в этой упрямой прямоте, в умении бить по самому больному, не целясь. Он не знал, как подойти. Не знал, какие слова не будут звучать как приказ или оправдание. — Прости меня, — тихо прошептал он, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент. — Прости, что… что не звонил. Я не избегал тебя. Я просто… Он резко замолчал, так и не найдя слов, которые могли бы объяснить то, чего он сам не умел назвать. Признаться, что он испугался, — было выше его силы. И вдруг магия, кружившая вокруг Хоуп, словно выдохлась, осела, стала тише. Девочка всё ещё выглядела обиженной, раненой, но уже не готовой взорваться. — Ладно, — отрезала она, гордо подняв подбородок. — Сейчас я пойду под свой домашний арест. Она развернулась и ушла, не удостоив никого даже взглядом. Кол тихо свистнул, наблюдая за этой сценой: — Воистину… Вы её отправили в пансионат, где она окончательно скопировала Кэролайн. Ох, не повезёт её будущему мужу. — Заткнись, это не комедия, — процедил Клаус, но в голосе его не было настоящей злости — только усталость. Кол лишь пожал плечами, с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз:— А я вам говорил, что это плохая идея. Ну, вы все решили меня не слушать. Фрейя и Хейли переглянулись, будто пытались прочесть друг в друге ответы, которых не было. Только Марсель смотрел спокойно, чуть прищурившись. — Ты думаешь, что у тебя есть вечность, — тихо произнёс он, глядя на Клауса. — Ты сильно ошибаешься, мой дорогой братец. Клаус вздрогнул, уловив в этих словах какой-то тяжёлый, скрытый смысл. Кол снова пожал плечами, напустив на себя равнодушие:— Чем больше ты тянешь с возвращением воспоминаний, тем сложнее будет её вернуть. Мистик - Фолз Деймон Он чувствовал себя неловко. Очень странно и непонятно — будто это была какая-то нелепая посиделка, в которой никто не знал своих ролей. А ведь начиналось всё так безобидно: уютное кафе на тихой улочке, приглушённый свет, тёплый янтарный отблеск ламп на тёмном дереве, запах свежезаваренного кофе и чуть пряной выпечки, доносящийся с кухни. Здесь пахло покоем — и от этого напряжение между ними ощущалось ещё острее, как царапина на гладкой поверхности. В их круге троих Елена старалась звучать как можно веселее, будто смех мог склеить треснувшие края их отношений. Она то и дело машинально поправляла салфетку, разглаживала несуществующие складки на скатерти, будто хотела привести в порядок хоть что-то. — Вы должны понимать… я вас обоих люблю. Вы оба для меня дороги, — тихо проговорила она, пытаясь найти путь к обоим сразу. — Зачем ты меня вообще пригласила? — строго отрезал Деймон. Его голос прозвучал громче, чем стоило, и несколько посетителей за соседними столиками невольно обернулись. Он будто нарочно нарушал эту уютную тишину, не вынося её. Стефан тут же встал на её защиту, но в его голосе не было привычной твёрдости — только усталость, которая здесь, среди чашек и тихих разговоров, казалась особенно неуместной: — Мы стараемся. стараемся. — Стараемся.... Знаешь, брат , я хотя бы дождался, пока ваши отношения закончатся., флиртовал с ней, не скрою. И она добровольно шла на этот флирт, ведь так, детка? — Деймон бросил взгляд на Елену, будто проверяя, выдержит ли она этот укол. — Не надо, Деймон, — прошептала она, словно пытаясь собрать из крупиц хоть какой-то разум в этом хаосе. Она опустила глаза на чашку, где остывал латте, и на секунду ей показалось, что если она будет смотреть на эту светлую пенку достаточно долго, всё как-то само собой рассосётся. Он хотел было уйти, но она аккуратно положила ладонь ему на руку. Он не хотел этого чувствовать, правда, не хотел. Но сердце пропустило удар, и он вдруг рассмеялся — отрывисто, нервно, совсем как мальчишка, как тогда, когда впервые увидел Кэтрин. — Кэролайн всегда во всём права, — пробормотал он, будто спорил с кем-то внутри себя. И тут же отшатнулся, будто от удара. — Надо было не быть голубцом и завести с ней роман. Елена медленно менялась в лице: краски то сходили, то вспыхивали снова, и она краснела, будто сама злилась на эту предательскую реакцию. За соседним столиком кто-то тихо рассмеялся, и этот чужой, беззаботный смех прозвучал как издевательство над тем, насколько всё у них запутано. И вдруг они услышали весёлые хлопки. Все трое обернулись, ошарашенные, и увидели: медленно шёл Клаус, а за ним, будто сотканная из магии и теней, двигалась Фрея. Их появление здесь, в этом тёплом, обжитом пространстве, казалось чем-то неправильным — словно в уютную гостиную впустили сквозняк с кладбища. Выражение лица Стефана изменилось в ту же секунду, как он её увидел: в глазах появилась паника, и он одними губами прошептал: «Елена». Она подскочила и вдруг выпалила, не думая о последствиях: — Не трогай Сару! Ты не имеешь права приходить сюда и вот так вот убивать людей! Клаус лишь криво усмехнулся, растягивая губы в ленивой, почти равнодушной улыбке: — Что здесь происходит, у — А ты не знаешь? Деймон , мой дорогой, знакомься. Это Сара. Ваша единственная оставшаяся родственница. Стефан каждый месяц переводит огромную сумму на её счёт. Деймон удивлённо выпучил глаза, явно не понимая, к чему всё это ведёт. Стефан резко подскочил, будто хотел что-то сделать, но Фрея тут же наложила заклятие, и воздух вокруг них стал густым, почти вязким — он будто смешивался с кофейным ароматом, превращая уют кафе в нечто удушающее. Но никто кроме них это не заметил. — Мой дорогой потрошитель, что непонятного в словах держать мою жену вне опасности? — спокойно произнесла он, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Деймон инстинктивно бросился вперёд, чтобы закрыть собой Стефана, но гибрид тихо, почти шёпотом, остановил его: — На твоём месте я бы не советовал.. Вы все так хорошо устроились. Вы знали, что я вас трогать не могу. И поэтому отправляли её в такие места… Как всегда., без раздумий. Вы о ней совершенно не думаете. Стефан хотел возразить, но Деймон, наконец поняв всю картину целиком, резко повысил голос: — Прости нас. Брови Клауса удивлённо поползли вверх. А Сара, всё это время стояла неподвижно, будто замороженная, — крутилась из стороны в сторону, как маятник, будто пыталась хоть как-то успокоиться. — Я подвёл Лиз, — глухо продолжил Деймон, а потом вдруг замолчал, подбирая следующие слова, будто каждое стоило ему слишком дорого. — Она… она ждала тебя. Клаус открыл рот, чтобы что-то сказать, снова закрыл — он выглядел немного ошарашенным, будто реальность только сейчас догнала его. — Отойди назад, — тихо произнесла Фрея, и в её голосе прозвучала не угроза, а предупреждение. — Она бессознательно использовала свою связь, пытаясь до него достучаться Я знаю, ты нам не поверишь. Но Энзо знает об этом. Спроси его. Он знает о вашей связи гораздо больше, чем мы. Внутри Клауса что-то надломилось. И вдруг он усмехнулся — не зло, а скорее устало, будто наконец увидел узор, который раньше был скрыт: — Вот немного уважения — и всё бы пошло по-другому. — Фрея, милая… — начал он, но не успел закончить. Она уже свернула Саре шею. ***** Его ноги сами принесли к её дому, туда, где она раньше жила с матерью. Теперь здесь было тихо, будто само пространство помнило её шаги и старалось их не спугнуть. Минуту он постоял у двери, будто мучаясь слабой тенью совести, а потом всё-таки зашёл, прислушиваясь: спит она или нет? Она спала. Раскинув руки в стороны, будто пыталась обнять весь мир — или удержать его, чтобы он не рассыпался. Луна падала на неё неровными пятнами, ложилась на кожу серебристыми лоскутами и делала её безумно красивой — такой, что у него внутри что-то сжималось, болезненно и сладко одновременно. Он почувствовал на ней запах другого мужчины и чуть скривился, но тут же отмахнулся от этой мелкой, колючей вспышки: то, что он чувствовал сейчас, было куда важнее. Презрение к себе, нежность к ней, тоску, которая тянула вниз, и злость — злость на самого себя за то, что никак не может заслужить это право: быть рядом с ней. Ровно так же, как не может быть рядом со своей дочерью, не причиняя им обеим боли. Лёгкий разочарованный выдох сорвался с его губ, и он сглотнул. Слюна была такой вязкой, будто застряла где-то в горле, царапая изнутри. — Ты будешь злиться, — тихо прошептал он, зная, что она его не слышит. И всё равно говорил, будто слова могли как-то всё исправить. —. Я знаю. Но когда я тебя укусил и оставил в этом чёртовом отеле… по дороге в Токио. На два дня словно забыл. А потом нашёл в лесу без сознания. Я не мог по-другому. Тысячелетие вампирской жизни научило его владеть собой, прятать эмоции, точно знать, на каких струнах чужой души можно играть. Но сейчас он чувствовал себя беспомощным, как мальчишка. — Глупышка, — почти беззвучно выдохнул он. — Никакие таблетки тебе не помогут. Сердце всё равно будет болеть. Каждое полнолуние. Он осторожно прикоснулся к её щеке. Светлые пряди спадали на лоб, нежно обрамляя лицо. Она совсем не изменилась — или он просто отказывался замечать перемены, цепляясь за этот знакомый контур, за эти черты, которые знал наизусть. Она повернулась во сне, будто специально, чтобы ещё плотнее укрыться, избежать любых прикосновений, даже самых лёгких. Его рука повисла в воздухе, так и не завершив движение, и он вдруг почувствовал себя потерянным, будто лишился опоры. Устало опустился на стул — обычно он не позволял себе такого: врываться в чужой дом и смотреть, как она спит. Ещё неделю назад он бы назвал это безумием. Сейчас это казалось единственным возможным поступком. Взгляд скользнул по комнате: старый книжный шкаф, полка с потрёпанными томами, фотография в рамке — она и мать, обе смеются, будто не знают, что мир умеет быть жестоким. Это был её мир, её пространство, пропитанное воспоминаниями, к которым он не имел права прикасаться. И от этого его собственное присутствие казалось ещё более дерзким, почти кощунственным. В голове мелькнула нелепая мысль: он чувствует себя как тот самый Дракула, который наконец нашёл реинкарнацию своей возлюбленной. Хотя он прекрасно знал, что в классике всё было совсем по-другому, а эта распиаренная, романтичная версия — лишь голливудская обёртка для готической истории, где всё было тёмным, тяжёлым и обречённым. Но сейчас ему было не до литературных тонкостей. Пустая , что жила в нём,—  была его собственной тенью, древней и ядовитой, той самой, что шептала ему на ухо холодные, безжалостные слова: «Убей. Избавь её от этой боли. Избавь себя от этой муки». Она тянула его вниз, обещая, что один удар, один миг решимости — и всё закончится Он стиснул пальцы, впиваясь ногтями в собственную ладонь, будто хотел почувствовать хоть какую-то настоящую боль — ту, которую можно измерить, с которой можно справиться. Но эта боль была другой: она жила внутри, разъедала, заставляла сомневаться в каждом своём движении. — Прости, — снова прошептал он, хотя она не могла его слышать. — Прости, что я принёс это с собой. Что даже рядом с тобой не могу быть просто человеком. Луна скользнула по комнате, на секунду высветив его лицо — усталое, измученное, почти чужое. И в этом свете он вдруг увидел себя таким, каким она, наверное, никогда не должна была его видеть: тем, кто балансирует на краю бездны и тянет за собой всех, кого любит.