2.4

Кэролайн , Новый Орлеан 2018 . за день до наложения заклятия       Шея всё ещё болела, но Кэролайн не могла понять, была ли эта боль реальной или просто вызвана испугом. Клаус не приходил. И, честно говоря, она не могла понять: радовало это её или бесило — или и то, и другое сразу. Комната была знакомой, но ей казалось, что здесь она никогда не бывала. На столе — гора еды: пицца, всё, что она пожелала бы, коктейли на другом столике, пакеты с кровью на любой вкус. Это было нереально. Четыре дня назад она пережила весь спектр эмоций: от приятной дрожи поцелуя, который переходил в укус, до осознания, что укус почему-то был болезненным — и эта боль терзала       ... Он чуть не разорвал её. А потом , ведомой пустотатой Клаус просто забыл, оставил её там истекать кровью в этом крутом пятизвёздочном отеле. Сказка братьев Гримм, не иначе. А когда нашёл — сразу вылечил, стыдливо пряча глаза но все же запер в этой комнате, как в темнице, не дав даже слова сказать, да и толком не объяснившись. Да и Кэролайн не знала хотела ли слушать объяснения       За эти пять лет, с тех пор как она поняла, что Марсель все равно будет жить, а Кол вернулся к жизни, попутно закрутив роман с Давиной, она осознала одну вещь: Клаус Майклсон не трогает семью. Он считал Марселя семьёй — и именно поэтому тот ещё был жив. Считал Стефана другом — и поэтому Стефан был в порядке. Даже Аврора, хоть и само её присутствие на столе до сих пор раздражало Кэролайн, заставляя временами устраивать скандалы, ведь это ненормально: маленькая девочка натыкается на спящий труп бывшей… Кэролайн, честно говоря, не знала, как это объяснить и что сказать: «У твоего папы интересное хобби?» Но даже Аврора была ему дорога. По-своему В конечном счёте Кэр решила позволить ему быть таким, какой он есть, — лишь бы не трогал невинных и детей. Это были её два условия нахождения рядом с ним. Она старалась следить, чтобы его обида не превышала допустимую норму, хотя при его мстительности сложно было понять, какая норма вообще допустима. Она просто решила его успокаивать и принять хоть часть тьмы — не пытаясь менять. Это далось ей сложно и долго, через долгие пять лет, в которых она была без него. Но то, что гибрид сделал сейчас, естественно, заставляло её бояться. — Я хочу, чтобы ты знала: я против. Кэролайн испуганно вздрогнула и удивлённо устремила взгляд в дверной проём. Там, слегка прислонившись к косяку, стоял Марсель. — И не только я. Но Элайджа, Клаус и Ребекка решили это сами. Ну, ещё и Фрея. В груди что-то ухнуло, больно отдалось где-то в пятках. Но она лишь слабо выдохнула: — А я говорила, что это плохая идея. Разделять пустую на 4 части и помещать ее внутрь первородного. Глупо… Хейли обвинила её в том, что она хочет смерти Хоуп, а она никогда этого не хотела. Просто… погружать внутрь него, что-то нечто такое безумное и древнее, лишь сделать его ещё более безумным.       Она лишь тихонько пожала плечами, будто говоря: «Чему быть, того не миновать». — Если бы вы мне дали время, я бы нашла решение. Мне хватило бы недели или месяца, но я бы искала. А сейчас… Она нервно закусила губу, чувствуя, как трясётся подбородок. — Сейчас он сотрёт себя из моей памяти, будто его никогда и не было. И самое печальное, что он считает это правильным. — Он такой… знаешь, когда думает, что лучше бросить — бросает. Не потому, что не любит. Это я понял только сейчас. Вдруг она рассмеялась — легко и истерично. — Боже… Угораздило же меня влюбиться в человека, который так похож на моего отца. Она устало вытерла слёзы и снова сделала вдох-выдох, успокаиваясь. — Мой отец, — сказала она слегка бесцветным голосом, — когда совершил каминг-аут, мне было тринадцать. Он сделал это открыто, но потом исчез. Не отвечал на звонки, будто меня и не существовало. Затем, годам к пятнадцати, он резко вышел на связь. И я стала гостем в его новом доме, с его новым парнем и дочерью этого парня. И всё было хорошо… до того момента, как… Она резко остановилась, будто переваривая то, что хотела сказать дальше. — …Я стала вампиром. Оказывается, он вместе с матерью входил в совет. И ему такая дочь была не нужна. Он пытал меня. Я помню свой шок, когда увидела его там. А затем он умер, и даже когда умирал, он меня не слышал. Я предлагала ему выпить кровь. Я очень его любила и готова была простить… Мне просто нужно было время, чтобы пообижаться. Лёгкая улыбка тронула её губы — горькая, почти извиняющаяся. Марсель заинтересованно склонил голову, будто прислушиваясь к тому, что будет дальше. На секунду в комнате повисла тишина, и в этой тишине Кэролайн вдруг услышала, как громко стучит её сердце.       Он не просто слушал — он впитывал каждое слово, и в его взгляде было не только сочувствие, но и злость, спрятанная глубоко внутри: злость на несправедливость, на тех, кто причинял ей боль, на мир, который снова и снова заставлял её быть сильной. Мулат слегка покачал головой и, как бы между прочим, сказал: — Да. Я вижу некоторую схожесть. Затем, будто спохватившись, что звучит слишком спокойно, он чуть нахмурился и добавил: — Но я не думаю, что он тебя не примет. Если ты вдруг станешь какой-то «не такой». Он просто…       Марсель пожал плечами, но в этом жесте не было безразличия — скорее, усталость от попыток подобрать правильные слова. Он тут же поднял руки в знак мира: — Это не значит, что я его оправдываю. Это значит, что… он успокоится, придёт в себя и сам к тебе вернётся. Вопрос только в том, простишь ты его или нет. Сердце Кэролайн снова рухнуло в пятки. Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли, что Марселю захотелось отвести взгляд — но он не отвёл. — Я не знаю, — честно произнесла она. — Может быть… Каждый раз, когда я вижу в нём что-то хорошее, я хочу его простить. Я просто… я трусиха.       На её запястье едва заметно поблёскивал тонкий серебряный браслет — тот самый, что она купила в маленьком магазинчике в Новом Орлеане в день, когда впервые спокойно в выбрались в город после ,того как они помирились Марселем Сейчас металл казался ледяным, будто отражал ту самую пустоту, которая разрасталась внутри. Марсель заметил этот жест — как она невольно коснулась браслета, будто ища опору, — и в его глазах мелькнуло что-то новое: не просто сочувствие, а решимость. — Ты не трусиха, — тихо, но твёрдо сказал он. — Ты просто устала бояться. И это нормально.       Кэролайн хотела возразить, но не нашла слов. Вместо этого она просто кивнула, и этот кивок был почти незаметным, но значимым: будто она приняла не только его слова, но и право чувствовать всё это — страх, обиду, надежду. — Знаешь, — Марсель чуть наклонился вперёд, голос его стал тише, будто он делился секретом, — иногда самое смелое, что мы можем сделать, — это сказать: «Я не знаю, что будет дальше». И остаться стоять на месте, даже когда земля уходит из-под ног. Она снова слабо улыбнулась, но на этот раз в улыбке было чуть больше света. — Спасибо, — прошептала она. — Просто… спасибо, что ты здесь. Марсель кивнул, и на мгновение в комнате стало тише, чем прежде, — будто сама тишина решила дать им эту короткую передышку.       Марсель ушёл два часа назад, а она всё ещё продолжала смотреть в одну точку, даже не прикоснувшись к этому пиру, который расположился на столе. Это было нереально. Её муж хотел подвергнуть её заклятию, которое стёрло бы ей воспоминания. Да, это было не внушение, но суть то одна и та же. Она учуяла этот сладковатый запах за десять шагов от комнаты — и едва заметно скривилась, будто от чего-то одновременно раздражающего и до боли знакомого. — Эй, я вообще-то пытался быть незаметным, — усмехнулся Кол, появляясь в проёме и нарочно делая вид, что крался с особой тщательностью. Он даже слегка присел, изображая тайного агента, и тут же выпрямился, поймав её взгляд. — Ну, знаешь, стиль «я тут случайно, я ничего не слышал». Не вышло, да? — Радуйся, — сказала она, не поворачивая головы. — Вдруг я тебя не заметила. — Я знаю, ты рада, — протянул он с наигранной уверенностью, а потом вдруг понизил голос, будто доверительно сообщал великую тайну: — Я же чувствую эту волну счастья, которая от тебя исходит. Прямо накрывает.       Тот лишь фыркнул, будто сам себе не верил, что пытается её рассмешить. — Вообще-то моя мама говорила, что мы стали лучшими друзьями. Но, ты соизволила попытаться меня убить. Так что я не понимаю твоих обид. Но , ты оказалась ещё хитрее — ты сдружилась с моей девушкой. Прокол.       Кол на секунду закатил глаза, будто эта мысль до сих пор его слегка задевала, но тут же снова надел эту свою дерзкую улыбку — как броню, чтобы не показывать, насколько ему на самом деле не всё равно. Вдруг она произнесла тихо, без всякого вызова: — Я не хотела, правда. Да и я не знала. Они решили всё сами. А потом просто оставили меня разбираться с твоим телом. Единственное, что я смогла сделать, — это прикрыть тебя. Она вновь пожала плечами, будто показывая, насколько усталость навалилась на её плечи — будто каждое движение теперь стоило вдвое больше сил. — И убраться. Но я не хотела. Мне вообще, по факту, было всё равно. Я не желала тебе зла. — Принимается, — сказал он и криво усмехнулся, будто принимал не её слова, а саму ситуацию: нелепую, горькую и до невозможности типичную для их семьи. — Я тоже против этого. Против того, что он сделал. Или сделает? Но меня не слушают.— Всегда их, — прошептал он. — Это всегда и навечно их. Всегда было только не «мы пятеро», а «мытрое». Эта клятва так бесит.       Он прислонился к стене, на секунду будто бы просто хотел опереться, а потом вдруг замер, и вся эта его привычная насмешливость сползла, как плохо приклеенная маска. — Я кое-что знаю, — произнёс он уже совсем другим голосом: тише, без шутки, без игры. И в этом голосе было столько тяжести, что даже его собственная поза стала другой — он будто вдруг стал выше, собраннее, будто каждое слово приходилось выталкивать из себя с усилием. — Ты не помнишь этого.. Но, я кое-что выведал у мамы. Это может поменять его решение… но я не могу. Он звучал так тихо и обречённо, что сердце Кэролайн, и без того измученное, болезненно сжалось. — Я хочу построить свою жизнь с Давиной вдали от этого. А если я скажу, мы завязнем, — обречённо выдохнул он, будто показывая, что упёрся в тупик, из которого нет красивого выхода. — Ну, это не значит, что я не ценю то, что ты сделала для неё. Она жива только благодаря тебе. Я просто не могу. Для меня часть этой пустой.— освобождение от него— единственный шанс.       Ей хотелось, чтобы Клаус поменял своё решение. Хотелось, чтобы он пришёл и они бы нормально объяснились. Хотелось получить немного времени. В глазах Кола, в его голосе было столько боли, что она лишь слегка выдохнула: — Тогда не надо. Я тоже хочу, чтобы она жила подальше от этого. И хоть кто-то из вас должен построить счастливую жизнь. От этой средневековой чуши. Кол кивнул в знак согласия. Немного приподнялся, будто хотел уйти, и вдруг снова попытался вернуть себе этот привычный тон — лёгкий, чуть дерзкий, будто ничего особенного не происходит: — Неужели ты не хочешь узнать, что именно я знаю? Ну, в смысле, неужели тебе не любопытно? Я тут, можно сказать, с откровением, а ты сидишь и смотришь в стену, как будто она тебе интереснее. Кэролайн лишь пожала плечами: — Это ничего не изменит. Если жизнь преподносит тебе лимоны, сделай из них лимонад. На секунду он замер, будто хотел ещё что-то сказать, снова пошутить, чтобы разрядить эту давящую тишину, но вдруг передумал. И вместо шутки прозвучало ее простое, почти тихое: — Прошу только об одном: приглядывай за Хоуп, ладно? ***** Деймон Мистик Фолс 2026 Неделю спустя после похорон Сары       Это был маленький светлый домик, купленный Стефаном на деньги, вырученные от содержания пансионата и работы с детьми: два этажа, несколько комнат, обычный американский домик. Но после особняка Сальваторе он казался блёклым, словно краски здесь выцвели, а эмоции стали тише. Именно поэтому Деймон упорно отказывался оттуда съезжать: так ему было проще наблюдать за Кэролайн и Хоуп. Последняя, правда, не числилась в списке его подопечных, но поддеть её или, наоборот, тихо успокоить, когда Кэролайн уходила на вылазки, всегда казалось ему чем-то почти естественным. Деймон едва сдерживал раздражение, но старался не показывать, насколько его всё это бесит. Его «благородный» брат угрюмо сидел, замкнувшись в своём горе, будто имел на него исключительное право. А Елена без конца вышагивала по комнате, меряя шагами тишину, будто надеялась, что само движение родит решение. В каждом её шаге слышалось нетерпение, почти отчаяние — будто если она остановится, то придётся признать, что выхода нет. Он в который раз закатил глаза, а потом заставил себя усмехнуться — лишь бы скрыть, как сильно его царапает эта сцена: — А я вас предупреждал. Елена резко повернулась к нему, голос её дрожал от обиды и злости, и в нём слышался тот самый надлом, когда человек уже не может держать всё в себе: —Тебе совсем её не жаль! — Мне бы было её жаль, если бы я вообще знал, что она существует. Но вы почему-то решили, что можете скрыть это от меня! И теперь ждёте, что я вдруг воспылаю к ней любовью?       Стефан резко поднялся, будто хотел встать во весь рост перед этой несправедливостью, и бросил прямо в лицо Деймону, не пряча ни горечи, ни ярости: — Зачем? Чтобы ты убил её, как убил её мать? Мне пришлось стереть Заку память! — Я никогда не трогал детей, брат. Подростков — да, но не детей. В отличие от тебя, в те моменты, когда ты забываешь, что ты «вегетарианец». Что-то дрогнуло в лице Стефана. затем пощёчина . Деймон удивлённо моргнул и машинально коснулся щеки . — Не смей, — отчеканила Елена, глядя на него так, будто видела насквозь, до самой тёмной сердцевины. — Он лучше тебя. Слова ударили точно в то место, где у него ещё оставалось хоть что-то живое. Деймон лишь бессильно сжал кулаки, а потом вдруг усмехнулся : — Знаешь, в чём проблема, детка? Почему ты со мной рассталась? Потому что я позволил себе роскошь выбирать не тебя. Спасать не тебя. Несмотря на твою постоянную тенденцию влезать в проблемы. Даже сейчас ты думаешь, что проблема в тебе. Тебя, наверное, бесило, что я спасал Кэролайн.       Елена растерянно моргнула, словно не понимая, о чём он говорит. В её взгляде мелькнуло замешательство — она хотела что-то ответить, снова броситься в атаку, но слова будто застряли в горле, потому что впервые она увидела в его словах не цинизм, а что-то другое, что она не знала, как назвать. Но тут входная дверь со скрипом распахнулась, и в дом вошли Энзо с Бонни. Энзо лениво огляделся и хмыкнул, будто нарочно внёс в комнату немного будничности, чтобы сбить этот накал: — Нам надо его прогнать, — голос Елены снова ворвался в его мысли, резкий и настойчивый, как дрель. — Клауса. Нам надо прогнать Клауса. Мы не будем в безопасности, пока он здесь. Надо исключить Хоуп.       Деймон расхохотался — громко, раскатисто, будто смеялся над самой идеей, пытаясь хоть этим звуком оттолкнуть от себя их требования и вернуть себе хоть каплю контроля: — Ты ей не сказал, да? Ну да. Зачем ей знать такое? Елена снова моргнула, ничего не понимая. — Детка, неужели ты думала, что Клаус отправил Кэролайн сюда просто так? Неважно, как это выглядело для неё. Он платит за обучение Хоуп — хоть и не появляется. И он платит за то, чтобы мы держали Кэролайн здесь. Около десяти миллионов долларов каждый месяц. По сути, весь этот изолятор, новая пристройка, все эти международные программы — всё на его деньги. Он мог бы выкупить эту школу, если бы захотел. Но просит лишь об одном: держать «блонди» в безопасности. Он смотрел на Стефана не мигая, будто пытался защититься от их осуждения, выставив эти цифры как щит: мол, видите, тут всё сложнее, чем «прогнать Клауса». — Ты использовал её, — тихо произнёс Энзо. — Её связь, её стремление лезть в опасность, чтобы он это чувствовал. Использовал для своих грязных дел. Энзо . буквально подлетел к Стефану, заставляя того привстать,: — А я-то думал, ты действительно хотел ей помочь. Стефан отвёл взгляд, не в силах выдержать этот осуждающий взор. Елена рванулась было к нему, но Бонни мягко удержала её за руку: — Не сейчас. Не зли моего мужа.       Тяжёлый удар пришёлся Стефану в челюсть — лёгкий хруст, и комната будто замерла, как будто время на секунду остановилось, чтобы все успели осознать, что только что произошло. — Теперь я понимаю Клауса, — процедил Энзо, криво усмехаясь. — Радуйтесь, что это была лишь ваша родственница, а не вы. Возможно, он и не знает об этой неприятной особенности связи: волчьи пары не держатся на расстоянии после запечатления больше трех лет. Это первый случай, когда мы столкнулись с таким разрывом. А если бы она вызвала его, пока он боролся с пустотой… Он на миг замолчал, потом упёрся ладонью в оконную раму, будто ему нужна была опора, чтобы не сорваться в привычную браваду. — Эта связь устроена жестоко, — сказал он тише, без пафоса, просто как о чём-то давно известном и от этого ещё более тягостном. — Между ними натягивается невидимая нить. И у неё есть предел. Три года. Не больше. Сначала боль едва заметна — как ноющий ушиб. Потом она становится криком, который слышишь даже сквозь сон. И тогда инстинкт берёт верх: тот, кто дальше, начинает искать опасность. Не чтобы умереть, а чтобы вспыхнуть, как маяк: «Я здесь, мне нужна помощь!» — и вторая половина не может не откликнуться. Он помолчал, а потом вдруг резко обернулся — и теперь в его взгляде не было ни насмешки, ни попытки спрятаться. Только спокойная, выжженная опытом прямота, смешанная с отчётливым презрением. — Я это не из книг знаю, — тихо добавил он, почти шёпотом, будто признаваясь в чём-то личном. — Я это видел. Не раз. И каждый раз это выглядело как безумие. А потом понимаешь: это просто любовь, загнанная в угол. Энзо коротко фыркнул и скользнул взглядом по Стефану — в этом взгляде сквозила отчётливая брезгливость. — Звучит почти романтично, да? Только на деле это не спасение, а ловушка. Замкнутый круг: чем дольше разлука, тем сильнее тянет на риск. Они сами себя толкают в огонь, лишь бы снова почувствовать, что не одни. Он чуть наклонил голову, и в его тоне появилась та самая едкая прямота, которую он не считал нужным прятать. — Хотя тебе, наверное, трудно это понять. Ты эту связь вообще не воспринимал всерьёз. Использовал как удобный инструмент — даже в своих школьных делах, в роли директора. Будто это не чья-то боль, а рычаг, который можно нажимать, когда надо всех собрать и решить вопрос без суеты. Стефан дёрнулся, будто от пощёчины, и Энзо прищурился, не отводя взгляда. — Да, именно так. Ты настолько не хотел видеть в этом ничего, кроме практической пользы, что даже не заметил, как обесценил чужую ловушку. И знаешь, что хуже всего? Ты делал это не со зла. Ты просто не видел проблемы. А это порой хуже любой осознанной жестокости. Он снова фыркнул, уже без попытки казаться спокойным. — Вот и с Клаусом всё то же самое, только ставки выше. Тут не педсоветы, тут люди ломаются. Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Стефан стоял неподвижно, и в его глазах читалось горькое осознание: ему только что показали зеркало, в котором он сам себе не нравился. ***** Позже, когда крики стихли и дом будто выдохнул, сбрасывая напряжение, Деймон забрёл в одну из дальних комнат — просто чтобы побыть в тишине. Он опустился в кресло-качалку, вытянул ноги и устало вздохнул. День выдался настолько тяжёлым, что хотелось просто уснуть и больше ничего не чувствовать. — Ты был слишком тёмным для меня, — донеслось вдруг до него. Он удивлённо распахнул глаза и уставился на Елену, стоявшую в дверях. В полумраке комнаты её силуэт казался хрупким, почти прозрачным, и от этого ему вдруг стало ещё тяжелее. — Я просила тебя не делать этого. Просила не убивать людей. А ты всё равно делал. И за пятнадцать лет ты так и не сделал мне предложение. Стефан… он другой. Она пожала плечами, будто этим простым движением могла объяснить всё, что между ними сломалось, и в этом жесте было столько усталости, что Деймон вдруг почувствовал, как внутри что-то обрывается. Деймон легко усмехнулся, а потом вдруг рассмеялся, запрокинув голову к потолку. Это был смех человека, которого загнали в ловушку, и он смеётся, чтобы не закричать: — То есть это оправдывает то, что ты крутила и со мной, и со Стефаном, прямо как Кэтрин? Что Стефан отправлял меня на вылазки с Кэролайн специально, чтобы остаться с тобой наедине? Это было так необходимо? — Ты плохой человек. Я не могу быть с тобой, — тихо сказала она, и каждое слово оставляло на его сердце новый, глубокий шрам. Осознание того, что все его попытки были напрасны, обожгло изнутри. Злость не утихала — она кипела, потому что все вокруг постоянно ставили Стефана на пьедестал. Что бы тот ни делал, сколько бы ни был рядом, в их глазах всегда был только Стефан. Стефан, Стефан, Стефан… ****       Деймон чувствовал эту злость — непостоянную, но постоянную, бурлящую, как лава под тонкой коркой. Она накатывала волнами: на весь мир, на себя, на чёртова Стефана, которого вечно выбирали, будто каждым этим «я выбираю Стефана» ему заново показывали, где его место. Будто все его старания, все эти пятнадцать лет, когда он пытался быть хоть чуточку лучше, шли прахом.       Он и правда старался. Ни разу не изменил Елене. Единственным послаблением была Кэролайн — и то не в смысле измены, а в смысле защиты. Он просто хотел, чтобы ей было комфортно, хотел принимать её любой, какой бы она ни хотела быть. Старался так отчаянно, что казалось: ещё немного — и внутри что-то лопнет. Но это ни к чему не приводило. Каждый раз он возвращался в одну и ту же точку, к тем же словам: «Ты плохой человек, Деймон. Я не хочу с тобой быть. Я просила не убивать, а ты убивал. Лучше со Стефаном».       Эти фразы въелись в сознание, звучали в голове даже тогда, когда вокруг стояла тишина. И от этой повторяющейся, бессмысленной боли хотелось буквально разрыдаться: зачем вообще стараться, если любое твоё усилие оборачивается против тебя? Если быть собой — значит быть отвергнутым, а пытаться быть лучше — значит всё равно оставаться на втором месте.       Об этом он и думал, когда остановил автобус — тот самый, который шёл непонятно откуда и непонятно куда. Мир будто замер на долю секунды: шум двигателя стих, в салоне повисла звенящая тишина, а потом всё взорвалось движением, криками, хаосом. И дальше была только кровь. Тяжёлая, густая, пахнущая железом и отчаянием. Она растекалась по полу, пропитывала ткань, оседала каплями на стекле — и в этом красном узоре было что-то окончательное, будто сама реальность подтверждала: иногда стараний недостаточно, и мир всё равно ударит туда, где больнее. **** Мистик Фолз Кэролайн       Это был уже третий или, может, четвёртый её приезд в гости к Сэму. Она с интересом разглядывала фотографии в аккуратных рамках, будто пыталась по этим застывшим мгновениям собрать воедино события прошлой недели. С одной из снимков на неё смотрел голубоглазый мальчик с тёплой, доброй улыбкой — тот самый Сэм в детстве. Она легонько провела пальцем по стеклу, улыбаясь тому, каким хорошим он вырос. Рука сама собой потянулась к цепочке на шее — и пальцы нащупали прохладное кольцо, висевшее там. С замысловатым орнаментом, бриллиантами и фигурами волков. Она не помнила, кто его подарил. Да и вообще не могла вспомнить ничего, что было связано с ним, — ни дня, ни лица, ни даже намёка на историю.       Странность была ещё и в том, что кольцо будто обладало собственной силой: его не обязательно было носить на пальце, достаточно повесить на шею — и оно уже оберегало. Оно всегда оставалось тёплым, будто хранило чьёто дыхание, и от этого на душе становилось одновременно уютно и горько. Мысли о нём заставляли её улыбаться — и тут же чувствовать привкус печали, как от воспоминания, которое никак не удаётся поймать. Она столько раз пыталась найти ответы, что в какойто момент просто устала. И решила: хватит. Пусть эти странности останутся загадками. Она просто будет плыть по течению и не пытаться удержать то, что ускользает сквозь пальцы. Ужин подходил к концу. В комнате пахло домашней едой и тихим уютом, и на мгновение ей показалось, что именно это и нужно — простая, понятная жизнь рядом с человеком, который ценит её просто за то, что она есть. Сэм был таким: надёжным, спокойным, он никогда не требовал от неё больше, чем она могла дать. Она старалась быть для него хорошей: милой, доброй, той самой девушкой, которая всегда рядом и всё понимает. Старалась хранить ему верность не только поступками, но и мыслями — хотя бы стараться. И вдруг… Сэм отодвинул тарелку, опустился на одно колено и тихо, но твёрдо произнёс: — Ты выйдешь за меня?             Её сердце больно ухнуло куда-то вниз, будто сорвалось с обрыва, и на секунду она даже чуть задохнулась. Не то чтобы она не относилась к нему серьёзно — относилась. Он был добрым, заботливым, с ним было спокойно. Но брак никогда не значился в её планах. Это казалось чем-то далёким, почти нереальным, как другая жизнь для другой девушки. В голове тут же вспыхнули чужие, нездешние образы — то, что она не могла назвать воспоминаниями, скорее отголосками чувств. Это не было похоже на то, что она испытывала к Сэму. И уж точно не было похоже на то, что когдато жило в ней по отношению к Тайлеру.. Там была страсть, буря, ощущение, что мир рушится и строится заново от одного взгляда. А здесь… здесь была тишина и тепло, но не то пламя, о котором шептали старые сказки. Пока Сэм смотрел на неё, полный надежды, в её груди ворочался тяжёлый, неудобный вопрос, который она боялась задать даже самой себе: не разучилась ли она любить? Не быть милой, не быть удобной, не быть благодарной за то, что о ней заботятся, — а именно любить, до дрожи, до потери рассудка, так, чтобы небо и земля менялись местами. Но ответа не было.       Он прятался где-то там, за пеленой потерянной памяти, за узором волков на кольце, за всеми теми «почему», на которые она так и не нашла «потому». Кольцо на цепочке едва заметно потеплело, будто хотело что-то подсказать, но она лишь крепче сжала его пальцами, словно пытаясь удержать хоть какую-то опору. И теперь на её губах застыло молчание — тяжёлое, неловкое, несправедливое по отношению к человеку, который так искренне ждал её слова. **** Хоуп       Быть Хоуп Майклсон было сложно. Быть его дочерью — вдвойне. Но она любила отца всем сердцем, даже когда строки в исторических учебниках заставляли её содрогаться. Там он был злодеем, чудовищем, сотворившим столько зла, что на одну его биографию уходило полглавы. И от этого ей становилось страшно — но не за него, а за себя. Она ловила эти внезапные скачки энергии, чувствовала, как внутри будто рвётся натянутая струна, думая: «Я становлюсь такой же».       Мама не понимала. Никогда не говорила прямо: «Хорошо, что его нет рядом», но это чувствовалось… В каждом вздохе, в каждом рассказе про Элайджу, в этом тихом горе: «Как жаль, что его сейчас нет». Для Хоуп это звучало как приговор: будто её любовь к отцу — что-то неловкое, о чём лучше не вспоминать.       А ведь он был не только тем, кем его рисовали легенды. Он был тем, кто тайком подсовывал ей сладости, рисовал нелепых принцесс с коронами набекрень и рассказывал истории так, что даже Кэролайн , ворча, что он окончательно испортит ребёнка, на секунду улыбалась. Это и было похоже на настоящую семью: они ссорились, мирились, но всегда оставались рядом.       И потому его слова ударили особенно больно: «Хоуп, милая, я уезжаю. Я погостил. Это слишком опасно, я должен держаться от тебя подальше». Они прозвучали так обыденно, будто ничего не значили. А для неё значили всё.       Она скучала по нему. По этим маленьким, почти незаметным вещам: по тому, как он старался быть «нормальным папой», даже если у него не очень получалось. Ноги сами принесли её к дому мисс Форбс — к дому тёти Кэролайн, к дому той, кто по праву была её второй мамой. Хоуп и сама не знала, на что надеялась. Никакого плана не было — только эмоция, та самая необузданная импульсивность, которую она так боялась в себе, потому что слишком напоминала отца. Однако Хоуп не остановилась посреди улицы — она даже не успела осознать, что замерла. Едва завернув за угол, она вдруг увидела картину, от которой кровь будто застыла в жилах, и тут же метнулась в сторону, прячась за густым кустом у забора. Сквозь листья она смотрела, молилась, чтобы её никто не заметил. Прямо перед ней стоял дядя Деймон — весь в крови, с трясущимися руками. Сэм целился в него из арбалета, а тётя Кэролайн встала между ними, прикрывая Деймона, будто щит, будто даже в этой безумной сцене она не могла позволить никому причинить ему вред. — Я не выйду за тебя замуж!        И тут же пришло странное, почти стыдное облегчение: не выйдет. Для Хоуп это не было злостью на Кэролайн. Она не злилась на неё, не так, как злилась на родителей, превративших её жизнь в непонятный спектакль, где все должны были играть свои роли и делать вид, что всё в порядке. С Кэролайн всё было иначе. В ней Хоуп видела чтото похожее на себя: ту же растерянность, то же ощущение, что мир крутится слишком быстро, а ты не успеваешь за ним.       Хоуп никогда бы не поступила так, как, казалось, поступали её родители. Если бы она любила — она бы осталась. Держалась бы за любимого человека всеми руками и ногами, если бы он хотел, чтобы она была рядом. Однако сейчас ей пришлось использовать ту самую манипуляцию, которую она презирала, — ту, что казалась ей чертой отца, той самой, от которой она бежала. Однако это было единственное, что могло его остановить. Поэтому она быстро набрала номер и, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдал ложь, сказала в трубку: — Папа… Тётя Кэролайн выходит замуж. Я думаю, ты должен об этом знать. ****       Клаус примчался к дому Кэролайн за два часа — будто сам ветер подталкивал его машину, а ярость гнала вперёд, сжигая всё на пути. Он мчался, потому что после звонка Хоуп в голове билась только одна мысль: он не может допустить этого брака. Не тогда, когда Кэролайн не помнит, кому на самом деле принадлежит её сердце.       Он не стал врываться без стука — напротив, старался двигаться бесшумно, чтобы никого не разбудить, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину, в которой, казалось, ещё можно было всё исправить. Дверь поддалась почти без скрипа, и он скользнул внутрь, будто тень, не позволяя себе ни лишнего звука, ни лишней спешки, которая могла всё испортить. В гостиной он на секунду замер. На диване, распластавшись, лежал Деймон — весь в крови, с лицом, застывшим в горькой гримасе. Запах железа ударил в ноздри, и Клаус едва заметно поморщился: он привык к крови, но не к этой беспомощности, не к тому, как она подчёркивала, насколько всё вышло изп-од контроля. Но тревога за Кэролайн пересилила всё.       Не оглядываясь на Деймона, не разбираясь в этой кровавой сцене, Клаус бесшумно поднялся по лестнице, ставя ноги так, чтобы ни одна ступенька не скрипнула. У двери в её комнату он замер на миг, будто собираясь с силами, а потом так же тихо, почти не дыша, повернул ручку и приоткрыл дверь. Там было тихо. Лунный свет лёг тонкими полосами на кровать. И там, свернувшись калачиком, спала Кэролайн. Её волосы разметались по подушке, лицо во сне было совсем юным, без привычной брони, без той собранности, с которой она встречала каждый новый день. Она дышала ровно, спокойно, будто весь этот хаос снаружи её не касался. Клаус шагнул внутрь, всё так же бесшумно, будто боялся спугнуть её даже звуком своих шагов. И тут он заметил: в пальцах она крепко сжимала маленького игрушечного волка. Он удивлённо моргнул — не помнил этой игрушки. Не помнил, чтобы когда-нибудь покупал её, дарил, видел в её руках. И от этого нелепого, крошечного несоответствия его ярость вдруг стала чуть тише, будто кто-то убавил звук. Это было до смешного умилительно — и в то же время так по-домашнему, так по кэролайнски, что напряжение в груди чуть ослабло. Он остановился у кровати, глядя на неё так, словно пытался впитать каждую чёрточку, чтобы потом, когда всё снова пойдёт прахом, ему было за что держаться. И тогда он опустился на край кровати, не сводя с неё глаз, и, стыдясь самого себя, стыдясь этой слабости, которую так долго прятал за гневом и приказами, он осторожно коснулся виска Кэролайн. Его пальцы едва касались кожи, будто боялись спугнуть её сон.             А потом он сделал то, на что редко решался даже с самыми близкими если не было острой необходимостями — проник в её сознание. Не грубо, не властно, а осторожно, как человек, который боится наступить на хрупкое стекло. Он не хотел видеть её воспоминания — он хотел просто убедиться, что она там, настоящая, что под этой маской собранности и усталости всё ещё живёт та Кэролайн, которую он знал. Та, чьё сердце когда-то билось в унисон с его собственным. — Прости, — прошептал он, голос дрогнул, и он тут же постарался это скрыть, снова надевая привычную броню. — Прости, что я пришёл вот так. Прости, что мне приходится стоять здесь и защищать то, что ты не помнишь. Но я не дам тебе сделать шаг, который нельзя будет отменить. Даже если ты никогда не вспомнишь меня — я помню нас. И этого достаточно.       Это точно был сон но голова гудела настолько реально , что Кэролайн просто не могла понять, в чём дело. Видимо, третья бутылка текилы была явно лишней. Разговор с Сэмом вышел совсем не лёгким: парень обижался и не понимал её, да и она сама себя не понимала. В висках стучало, мир слегка покачивался, будто она стояла на палубе корабля в шторм. Она едва уловила момент, когда Клаус Майклсон приземлился на соседний стул и теперь внимательно наблюдал за её движениями — с той самой спокойной, чуть насмешливой внимательностью, от которой становилось одновременно жутко и спокойно. Головокружение было невыносимым. — О, прошу вас, уйдите… Это кошмар. Я ментор вашей дочери, вы не должны видеть меня в таком состоянии, — выдохнула она, пытаясь спрятаться за спутанными прядями волос. Он лишь усмехнулся, явно понимая, насколько забавно она сейчас выглядит — и как отчаянно пытается сохранить хоть каплю достоинства. — Со мной что-то не так, — вдруг начала она, вываливая то, о чём потом наверняка будет жалеть. Она прекрасно понимала это, но не могла остановить поток слов, будто кто-то распахнул плотину внутри неё. — С чего вы взяли? — поинтересовался он, слегка растягивая буквы, и его голос звучал так певуче, что она на секунду моргнула, залюбовавшись тем, как звучит его акцент. — Я… я только недавно сорвала свою же помолвку, — выпалила она.       Сердце Клауса застучало так, что он буквально слышал, как рычит его внутренний волк — дикий, собственнический, требующий немедленно защитить,. Этот рык царапал изнутри, напоминая, что перед ним не просто женщина, которая запуталась, а та, чьё спокойствие стало для него важнее собственного контроля. — Ну да, знаете… Помолвку. Я использовала одного из своих лучших друзей, чтобы её разорвать. По факту, потому что самой мне было страшно. Я трусиха, — прошептала она, качая головой. Сердце Клауса ёкнуло, а губы сами расползлись в лёгкой улыбке: — Что вы, я думаю, что вы достаточно храбры для многого. — Нет, вы не понимаете, — резко покачала она головой. — Я не могу его любить. Я старалась так сильно… Он такой хороший, добрый. Но это никогда не было любовью. Она вдруг резко замолчала, и с горькой улыбкой произнесла: — Раньше я хотела быть первым выбором кого-то. А сейчас даже этого нет. Я не отключила свои чувства, но будто они уже отключены. Легонько икнув, она тут же залилась румянцем: — Ой… Я не должна была этого говорить. Простите, мистер Майклсон. Можете отстранить меня от роли ментора Хоуп, если хотите, я пойму. Она неловко приподнялась со стула, слегка поклонилась, но, не заметив край сиденья, чуть споткнулась. — Ой…       Клаус, наблюдавший за этой сценой с долей умиления, вдруг рассмеялся — громко, звонко, так, как не смеялся давно. Пустота внутри него тянулась к ней, но сейчас это казалось неважным. Не было ничего важнее этого умилительного представления: вечно извиняющаяся, краснеющая Кэролайн так напоминала ему ту самую девушку, в которую он когда-то влюбился, — забавную, дерзкую, отчитывавшую оркестр в Мистик Фоллс с таким менторским видом, что это одновременно и раздражало, и безумно умиляло. — Я не могу вас отпустить, — быстро сказал он. — Никак не могу. Я же джентльмен. Я не могу вас отпустить в таком виде. Он быстро подошёл к ней и слегка приобнял за плечи — так, что она невольно вдохнула его запах. И в этот миг внутренний волк на секунду затих, удовлетворённый тем, что она наконец-то рядом, под защитой, пусть даже она этого и не осознаёт. — Где-то я его уже слышала, — пробормотала она. Клаус напрягся, но быстро нашёлся: — Ну, мы же были на вечеринке, может, тогда. — Да, вы правы, — устало зевнула она и тихо пробормотала: — Только не надо говорить Хоуп, что она — надежда семьи и что вы ради неё готовы на всё. Тут она резко заткнулась, будто вдруг осознала, что могла сказать лишнее. Но слова лились из неё, как река, которую невозможно остановить: — Она по вам скучала. И она об этом не просила… Простите, я не хотела вас отчитывать. — Я понял, госпожа Кэролайн. А сейчас мы идём домой. Она резко остановилась, в голове была такая каша, что она не могла понять даже, где находится: — Где же я живу?.. Ну вот. Я опять превратилась… Она шла, слегка ковыляя, стараясь опираться на его плечо, и бормотала: — Простите, что разоткровенничалась. Пытаюсь хоть как-то избавиться от этого неприятного чувства. Обычно я не говорю с незнакомцами. — Что вы, мисс форбс. Всем нам иногда бывает плохо, и всем нам иногда просто нужен тот, кто выслушает. — Но это неправильно! — воскликнула она, повысив голос. Поняв, что спорить с ней бесполезно, он снова тихо рассмеялся и с лёгкой улыбкой произнёс: — Ладно, не должны были. Аккуратно открыв пассажирскую дверь, он так же аккуратно усадил её на переднее сиденье. — А теперь вы можете поспать. Уверяю, у вас кружится голова. *****       — Спасибо, что отказалась, — тихо прошептал он, улыбаясь слегка кривоватой улыбкой. — Иначе… ты знаешь, я бы его убил. Романы романами, а это я не потерплю,. Он вздрогнул, будто вспомнив что-то важное, и отошёл от неё ровно на несколько шагов. — Я ...Я люблю тебя.