2.5

Новый Орлеан 2018, Кэролайн       До наложения заклятия оставалось два-три часа. Время тянулось, как густая смола, липкое и тяжёлое. Кэролайн не прикоснулась ни к еде, ни к воде, ни даже к капле крови — всё казалось каким-то нелепым цирком, от которого хотелось просто расплакаться и спрятаться где-нибудь в тёмном углу, где никто не найдёт. Она не видела его из-за темноты, но уловила знакомый запах — бурбон с травяной горчинкой, тот самый, который всегда будто обволакивал Клауса, как вторая кожа. И от этого запаха у неё внутри всё сжалось. — Не думала, что ты придёшь, — прошептала она. Слова вырвались из горла хриплым шёпотом, таким невнятным, что ей самой показалось: она сходит с ума. — Ты ничего не ела, — только и сказал он. В этих простых словах она расслышала сразу всё: сожаление, злость на самого себя, усталость, которая тянула его вниз.       Кэролайн не видела его лица, но так ясно представила, как он сейчас прячет глаза, как пытается удержать себя в руках, чтобы не сорваться, что у неё защипало в носу. Она знала этот его жест: он всегда так делал, когда ему было невыносимо стыдно за то, что он делает. — Мы знали, что так, возможно, будет, — тихо произнесла она, стараясь звучать твёрдо, хотя голос предательски дрожал. — Зачем это, Клаус? — снова спросила она, будто если задаст вопрос достаточно спокойно, он вдруг поймёт, насколько это всё неправильно. — Я не подойду к тебе, пока ты не будешь безопасен, — твёрдо сказала она, сама удивляясь, как ровно звучат её слова, будто это не она сейчас готова была рассыпаться на осколки. — Но я буду искать. Я найду способ. Дай мне только время. Месяц голода, два — я выдержу. Я вытащу её из тебя. Я клянусь.       Он тяжело вздохнул — этот звук ударил по нервам, заставил её зажмуриться, чтобы сдержать слёзы. Ей безумно хотелось просто шагнуть к нему, обнять, уткнуться в плечо и сказать: «Всё в порядке, мы что-нибудь придумаем». Но она не могла. Не сейчас. Потому что каждый раз, когда она пыталась верить, что всё наладится, реальность напоминала: в нём живёт тьма, которая однажды уже чуть не убила её. Последний год они как будто строили свой хрупкий, странный рай. Даже в ссорах, даже когда она в сердцах бросала ему в лицо слово «монстр», это звучало уже не как обвинение, а как привычка, почти как ласковое ругательство. И этот рай длился чуть меньше года. А в этом и была проблема: слишком мало, чтобы забыть, но достаточно, чтобы поверить, что можно быть счастливыми. — В этом и проблема, Кэролайн, — глухо произнёс он, будто читал её мысли. — Я не хотел делать тебя пленницей. Я не Тайлер. Хоть ты иногда и сравниваешь нас. Я обещал тебе нормальную жизнь. Именно поэтому я ничего и не рассказал про… про всё это. — Кто я для тебя — ребёнок, что ли? Ты думаешь, я недостаточно сильная? Ты меня бросаешь! — Я никогда тебя не брошу, — спокойно, но твёрдо ответил он, и от этой уверенности ей хотелось одновременно смеяться и плакать. — Когда придёт время — а оно придёт, я в этом уверен, — я буду стоять у твоего порога и просить прощения. Столько, сколько потребуется. Даже если на это уйдёт вечность. Она резко развернулась, пытаясь спрятать слёзы, прекрасно понимая, что он всё равно их услышит. У него всегда получалось слышать то, что она хотела скрыть. — Уходи, — выдохнула она, считая про себя до трёх, чтобы голос не сорвался. — Если ты хотел романтических каникул, так бы и сказал, что я тебе надоела. Клаус удручённо покачал головой, будто она сказала что-то до нелепости наивное. — Ты и твоя неуверенность в себе… Моя любимая Кэролайн Форбс. Хотя нет — Майклсон. Ты можешь злиться на меня сколько угодно. Ты знаешь, что я люблю тебя. Всем своим тёмным сердцем. Просто я не могу позволить себе даже возможности навредить тебе.       Она так и не поняла, в какой момент он развернулся и ушёл. Его шаги растворились в тишине, а она осталась стоять, чувствуя, как эта тишина давит на плечи. И только когда дверь тихо щёлкнула, она прошептала в пустоту: — Я тоже люблю тебя, Клаус. Может быть, в этом и есть проблема… Два месяца назад       Кэролайн чувствовала, как пузырьки шампанского щекочут нос, и не могла сдержать улыбку. Церемония бракосочетания Энзо и Бонни была такой светлой, такой настоящей — и казалась почти чудом. Для Кэролайн это и правда стало неожиданностью: Энзо, её друг, с которым всё началось так сумбурно, теперь стоял рядом с той, кого любил.       Их дружба началась в Новом Орлеане — в тот день Кэролайн была напугана, растеряна, не понимала, что она здесь делает и куда вообще катится её жизнь. Она дрожала, а он просто молча сел за руль и повёз туда, куда она попросила. Не задавал лишних вопросов, не пытался всё исправить одним словом — просто был рядом. Потом он каким‑то волшебным образом снова возник в школе Сальваторе, и с тех пор стал её спасением. Человеком, который не смотрел на неё с сожалением. За это она была ему бесконечно благодарна.       Кэролайн с лёгкой улыбкой наблюдала за Бонни и Энзо: они постоянно препирались, будто два подростка, которые ещё не научились опираться на свои чувства. И всё же было видно, как сильно они друг в друге нуждаются. Видеть их вместе было счастьем — тихим, немного смешным, но настоящим.       Сэм опаздывал — его подработка отнимала кучу времени, но Кэролайн не злилась. Она давала ему столько свободы, сколько ему было нужно. Их отношения вообще не строились на отчётах и оправданиях: если ему нужно было задержаться — он задерживался, и она не требовала объяснений. В этом была своя хрупкая честность.       Мысли унесли её куда‑то далеко, и Кэролайн даже не заметила, как к ней подошёл Эльза, сияя улыбкой во все тридцать два зуба, и протянул руку: — Потанцуем? Её брови удивлённо взлетели вверх, и она фыркнула: — Эй, ты сейчас женат! Иди с женой танцуй. Но он продолжал улыбаться, терпеливо дожидаясь, пока она сдастся. Кэролайн устало закатила глаза, но всё же подала руку. И вот они уже кружились в вальсе, будто весь мир на секунду стал проще и светлее. — Я тебе благодарен, знаешь, — тихо сказал Энзо. — Если бы не ты, этого всего вообще бы не было. — Ещё чего, — отозвалась она с лёгкой улыбкой, стараясь не выдать, насколько эти слова её тронули. — Я вас даже не сводила. Вы как‑то сами. Он уверенно вёл её в танце, кружа на одном месте, и вдруг произнёс: — Знаешь, ты для меня всегда будешь gorgeous.       Кэролайн на секунду замерла, а потом легко ударила его по плечу — ровно так, чтобы это не было больно, но чтобы он понял, что ей это не нравится. — Ты женат. Прекращай флиртовать с другими женщинами. Даже если это я. Особенно если это я — я ее лучшая подруга. Она выставила указательный палец вперёд и проговорила слегка командным тоном: — И хватит ездить со мной на опасные вылазки.       В его взгляде что‑то изменилось — на секунду он стал серьёзнее, будто хотел сказать что‑то важное, но тут же снова натянул на лицо привычную весёлую маску. — Прости, это сделать не могу. Ты сама лезешь в самое пекло. Кэролайн снова закатила глаза, показывая, насколько ей претит эта логика. — Это не значит, что я хочу, чтобы ты собой жертвовал. Ненавижу это вечное жертвование. Это глупо. У тебя есть своя жизнь. И она начинается с той, которую ты очень любишь. Поэтому не нужно лезть ради меня — это странно. Ты уже женат.             Он лишь рассмеялся, будто она сказала что‑то невероятно забавное, и снова закружил её в танце. — Спасибо тебе, — вдруг произнёс он уже без улыбки, серьёзно. — Ты привела меня к любви всей моей жизни. Кэролайн устало выдохнула и закатила глаза: — Не начинай. Вы даже сами сошлись. Ты когда‑нибудь это поймёшь. Пару секунд они молчали, скользя по залу, и в этой тишине было что‑то правильное — будто всё на своих местах. Но потом Энзо снова заговорил, и голос его стал строже, серьёзнее: — Кэролайн, послушай. Я знаю, ты доверяешь Сэму, но не стоит давать свою кровь для исследований. Я понимаю, это для тебя важно, но…       Она резко напряглась. Эта тема уже не раз становилась причиной тихих, но болезненных споров. Даже Деймон как‑то осторожно намекал на то же самое. Обида и злость, давно копившиеся внутри, на секунду прорвались наружу, и Кэролайн почувствовала, как повышается голос. Тут же она опомнилась — всё‑таки это свадьба, не место для выяснения отношений — и понизила тон на два регистра, чтобы никто не заподозрил, что внутри всё кипит. — Ладно, Энзо, давай не сейчас.       Он удручённо выдохнул, понимая, что очередная попытка её вразумить провалилась. Но не стал давить — просто снова улыбнулся и закружил её по залу, будто этим движением хотел стереть всё напряжение и вернуть ту лёгкость, которая была в начале танца. Деймон, 2026       Первое, что почувствовал Деймон, — будто на него высыпали кусочки льда. А следом он увидел разгневанное лицо Кэролайн.       — Ты испачкал мамин любимый диван?! — взорвалась она. А затем резко подскочила к нему, схватила за грудки и заставила подняться. — Что это было, я тебя спрашиваю?! Какой, к чёрту, автобус?! Мне пришлось звонить Метту, чтобы он затирал твои следы! Брюнет болезненно поморщился, пытаясь отделаться от неприятного чувства. Она, как всегда, была права. — Блонди… — прошептал он. Но тут же получил оплеуху. Обессиленно опустился на диван, но она приказным тоном заставила его встать: — Вставай. Сейчас же.       Ещё одна пощёчина — звонкая, хлёсткая и довольно болезненная. — А теперь слушай меня внимательно, — прошипела Кэролайн, выделяя каждое слово. — Я построю для тебя твой личный ад и засужу тебя туда. Мы будем разговаривать, разбирать твои психологические проблемы ровно столько лет, сколько жизней ты потратил. Если это ещё раз повторится, в следующий раз я не буду звонить Метту и думать, как защитить твой зад. Деймон устало выдохнул: — Почему постоянно Стефан? Я так старался. Я очень старался, Кэролайн. Убивал только тех, кто был плохим. Питался только кровью из пакетов. И не тронул ни одного подростка за все эти пятнадцать лет. В глазах Кэролайн мелькнули понимание и сострадание — но лишь на мгновение. — Но я всё равно плохой, а он — хороший, — тихо произнёс Деймон, словно договаривая за неё. Кэролайн устало выдохнула и сквозь зубы процедила: — Я убью ее И ты решил доказать, что она права? Так, что ли? . — Я повторю свои слова ещё раз, пока ты не вобьешь их в свою тупоголовую голову: я бы выбрала тебя, если бы ты не относился ко мне так, как относился, Деймон. И вообще, хватит заходить в мою комнату и сидеть там часами. Она провонялась бурбоном.             Он удивлённо моргнул. Раз. Два. Три. И вдруг на губах его тронула лёгкая ухмылка — настолько лёгкая и кривоватая, что казалось: ещё немного, и она растает. — Ты чего улыбаешься? Ты решил закрыть свои гештальты? Это крипово. Раньше я думала, что это прикольно, когда читала «Сумерки», а сейчас… сейчас это вообще никак, — закончила она, повышая голос. Деймон вдруг рассмеялся, выпуская напряжение, которое копилось в нём два или три дня. — Понял. Так и передам своему тёмному брату-близнецу, — подмигнул он. Она лишь фыркнула и вышла, даже не удостоив его взглядом. . Неделю Спустя       Деймону исполнялось 202 года, и Кэролайн хотела отметить это с размахом — так, чтобы хоть на один вечер стереть с его лица ту самую тень, которая появлялась всякий раз, когда он задумывался о длине своей жизни. Она заметила, как сестрёнки Зальцман сговорились с Хоуп: наверняка готовили торт — безумно яркий, с кучей крема и, скорее всего, с нелепой фигуркой вампира в шляпе. Он выглядел бы несуразно, но Деймону было бы приятно, а для Кэролайн это значило куда больше, чем любая безупречная сервировка.       Она даже отыскала бутылку столетнего бурбона — нашла во время одной из своих вылазок, когда рылась в пыльных кладовках старого особняка, где пахло временем, пылью и чужими тайнами. Кэролайн уже мысленно репетировала фразу — полу-флирт, полу-подкол, в котором пряталась вся нежность их странных отношений: «Двести два, а зубы всё ещё на месте, старичок? Или… ты всё так же хорош, как я помню?»       Этот полу-флирт, эта смесь дерзости и правды, давно стал их языком. И порой Кэролайн замирала, пытаясь понять, кем он стал для неё: другом, братом, кем-то вроде отца — или всем сразу, в одном человеке, который умел одновременно защищать и бесить.       Но день был испорчен. Елена и Стефан пригласили их в кафе, и там, прямо на глазах у Деймона, Стефан опустился на одно колено и сделал Елене предложение. Подбородок брюнетки радостно затрясся, а перед Деймоном будто рухнул весь мир — он побледнел, стал белее мела, и, пробормотав что-то про срочные дела, просто вышел, не оглядываясь. Энзо и Бонни ошарашенно переглянулись, будто не знали, что теперь делать с этой внезапно ставшей неловкой реальностью. А Кэролайн не выдержала: — Вы долбанные идиоты! — воскликнула она, и голос её звенел от ярости. — У него сегодня день рождения, и ты, моя дорогая Елена, об этом знала!       Стефан хотел было что-то сказать, оправдаться, но вместо этого резко шагнул вперёд и заслонил собой Елену, будто пытаясь принять на себя всю эту вспыхнувшую ярость. — Ну, конечно, тебе же проще сделать ему больнее в сто раз, чем просто подумать! Да хоть бы и устроить геноцид, как с тем автобусом, — это было бы не так жестоко! Елена уже хватала ртом воздух, будто пыталась найти слова, которые всё исправят: — Я не виновата… Кэролайн хотела взорваться, высыпать на них всё, что копилось, но заставила себя крепко сжать кулаки, глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Три коротких выдоха — её маленький ритуал, чтобы не сорваться. — Ладно, — сказала она, уже тише, но от этого не менее твёрдо. — Скоро ко мне на консультацию придёт Клаус Майклсон. Надеюсь, вы поймёте, почему я так злюсь. Ладно, на тебя, Елена, я ещё могу сделать скидку. Но от тебя, Стефан, я такого не ожидала. Она оставила их там — вариться в собственных эмоциях, в неловкости, в попытках всё объяснить. А сама ушла, унося с собой эту тяжесть, которая никак не хотела оставаться позади. *****       Как только она вошла в кабинет, то сразу уловила знакомый запах — бурбон с травяной горчинкой. Она не могла понять, откуда знает его так отчётливо, будто чувствовала не носом, а всем своим существом. И от этого понимания по спине пробежал холодок: она чуяла сердцем, что что-то здесь не так. Перед ней, слегка улыбаясь уголками губ, стоял Клаус Майклсон. Она боялась его — по-настоящему, до дрожи. Боялась тех образов, что всплывали в памяти: женщины с кинжалами в груди, холодные залы его дома, истории, которые она вычитывала ночами, пытаясь понять, с кем имеет дело. Но беспокойство за Хоуп пересилило любой страх. Да и что скрывать — он манил её, как магнит, даже когда она изо всех сил старалась держаться подальше.       Всю прошлую неделю она избегала Сэма, и это молчание между ними терзало её так сильно, что даже во сне она пыталась всё объяснить, а просыпалась с лёгким головокружением и всё той же тяжестью на сердце. Но сейчас злость на Елену и Стефана перекрывала всё. — Мисс Форбс, — протянул Клаус лениво, растягивая буквы, будто каждое слово было маленьким спектаклем. — Вы хотели меня видеть?       Она снова замерла, заворожённая тем, как звучит его голос — будто заклинание, будто музыка, от которой по коже бегут мурашки. Три коротких выдоха помогли ей вернуть ощущение контроля — хотя бы на минуту. — Да, — сказала она твёрдо, приглашая его присесть. Он лениво развалился в кресле, наблюдая за ней с той самой полуулыбкой, от которой у неё почему-то краснели щёки. Он смотрел на неё, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется, — не агрессивно, а с ленивым интересом, будто весь мир был его театром, а она — одной из актрис. — Мистер Майклсон, — начала она, стараясь говорить ровно, хотя желание спрятать взгляд было почти невыносимым, — скажите, как вы понимаете слово «любовь»?       Она знала всё, что можно было вычитать о нём: жестокий отец, странная, пугающая мать, огромная сила, свалившаяся на него слишком рано, когда он ещё не умел с ней справляться. И теперь ей хотелось понять: что из этого сделало его тем, кто он есть? Его брови удивлённо поползли вверх, но он не растерялся ни на секунду: — А вы, мисс Форбс? Что это для вас? Страсть или покой? Или, скажем, прогулка по лесу, которая незаметно переходит во что-то большее?       Фраза повисла в воздухе, двусмысленная, обжигающая, и Кэролайн захотелось прокашляться, чтобы сбросить это странное напряжение. Щёки пылали, и желание спрятаться от его взгляда стало почти физическим. Она резко встала, голос обрёл твёрдость: — Прошу прощения, мистер Майклсон, мне кажется, вы меня неправильно поняли. На вечеринке я с вами не флиртовала. Слова прозвучали даже для неё самой как вопрос самой себе. Она поспешно отшатнулась, будто пытаясь увеличить между ними хоть немного пространства. — Я не знаю, за кого вы меня принимаете, но я не та, кого можно обаять вот так… Да и к тому же вы слишком опасны. И тут же осеклась, будто сама услышала, что уже произносила эти слова раньше. Вместо обиды в его глазах мелькнуло веселье: — Я ничего не имел в виду. Просто мне интересно: если вы задаёте такой вопрос мне, значит, вы сами ищете на него ответ. Знаете ли вы сами, что такое любовь? — Мистер Майклсон! — почти вскрикнула она, чувствуя, что разговор уходит куда-то не туда, куда она планировала. — Речь не об этом. Речь о Хоуп. О её перепадах энергии. Это ненормально. Он лишь лениво пожал плечами: — В моей семье все такие. Любим бушевать, взрывать и всё такое. Она не выдержала: — Мне стоило огромных усилий уговорить родителей того мальчика не подавать на неё в суд! Я не знаю, как вы воспитываете свою дочь, . Но такие перепады настроения — это ненормально... Клаус рассмеялся — неожиданно, искренне, запрокинув голову, будто она сказала что -то невероятно забавное. Кэролайн удивлённо моргнула, не понимая, как реагировать. — Прошу простить мою несдержанность, — быстро проговорил он, снова становясь серьёзным, но в глазах ещё плясали искры веселья. — Продолжайте. Она чувствовала, что ступает по тонкому льду, и старалась подбирать слова как можно осторожнее: — Мистер Майклсон, я понимаю, что у вас было трудное детство… Что-то в его глазах резко изменилось: радужка будто налилась жидким янтарём, вспыхнула оранжевым светом, но он лишь кивнул, спокойно дожидаясь, пока она закончит. — Хоуп другая, — сказала Кэролайн, снова опускаясь на стул. — Она по вам очень скучает. И я понимаю, как для вас важно, чтобы она знала, сколько вы ради неё сделали, что она — надежда семьи. Но она ребёнок. Ребёнок, который к своим годам уже слишком многое пережил, и в этом нет её вины.       Она выдохнула, подбирая следующие слова так, чтобы не ранить его — не потому, что боялась Клауса Майклсона, а потому, что видела: за всей его бронёй прячется отец, который любит дочь так сильно, что это почти ломает его. — Я понимаю, что вы её очень любите. Но нам нужно обсудить её наказание. В его лице что-то резко изменилось. Он стал отстранённым, холодным, а голос опустился до зловещего шёпота: — Моя дочь не должна быть наказана ни за что. Или вы собираетесь посадить её в тюрьму? Кэролайн тут же подняла руки в знак мира, быстро замахала головой: — Нет, что вы… Никогда. Я бы никогда такого не сделала. Я не об этом. — Тогда я не понимаю, о чём вы. Она не сделала ничего такого. Тут она взорвалась: — Если вы этого не понимаете, Клаус Майклсон, то у вас растёт очень одарённый ребёнок с огромной силой и геном оборотня внутри! Все эти годы я старалась, чтобы она держала злость и эмоции при себе, подбирала программу за программой, чтобы не дать ей сорваться и не навредить никому. Если вы не услышите меня… Она резко выдохнула, осознавая, что, возможно, сказала слишком много. — Я увольняюсь с поста ментора, — тихо добавила она. В его взгляде что-то изменилось: жёсткость осталась, но черты лица будто смягчились, стали чуть человечнее. Она пыталась прочитать его эмоции, но не могла. — Хорошо, — сказал он тихо, будто сдаваясь, и ей показалось, что в этом «хорошо» прозвучали нотки нежности. — Всё, как вы хотите. Вы очень старались. Я признаю ваши усилия. Кэролайн удивлённо приоткрыла рот, не зная, как на это реагировать. — Так что вы предлагаете? — спросил он с искренним интересом. Она трижды выдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание под его насмешливым, но уже не враждебным взглядом. — Раз уж она обратила Трэвиса, то она будет его учителем. Мы в ответе за тех, кого приручили. Ей показалось, или в его серых глазах действительно мелькнул проблеск восхищения? **** Деймон       Настроение Деймона было хуже некуда. Осознание того, что брат будто насмехался над ним, сделав предложение именно в этот день, заставляло ярость бурлить гдето под рёбрами, обжигая изнутри. Он чувствовал себя так, будто его выставили на всеобщее обозрение и теперь все вокруг тихо посмеиваются над тем, как легко можно задеть бессмертного вампира. Но он заставил себя загнать эти эмоции в самый дальний угол, сжал зубы, сделал глубокий выдох — и приземлился напротив Хоуп, нарочно тяжело, чтобы скрипнул стул и чтобы этот звук хоть на секунду заглушил мысли.       Она сидела, поглядывая на закрытую дверь кабинета Кэролайн, и нервно чтото царапала в дневнике — не писала, а именно царапала: буквы выходили угловатыми, резкими, будто она пыталась выдавить из бумаги саму досаду. Деймон на секунду замер, разглядывая её: в ней было столько от Кэролайн — та же упрямая линия челюсти, тот же взгляд исподлобья, когда она делала вид, что ей всё равно, хотя на самом деле волновалась до дрожи. И от этого ему вдруг захотелось не язвить, а просто обнять её и сказать, что всё будет нормально. Но он выбрал привычную броню — лёгкую насмешку, которая не ранит, а просто отвлекает. — Дорогой дневник, — начал он со вздохом, нарочно растягивая слова, будто читал трагедию, — я не могу передать моего разочарования тем фактом, что мой папа — идиот. — Дядя Деймон, — только и буркнула Хоуп, едва приподняв бровь, .        Это заставило его ухмыльнуться чуть шире, и напряжение, стянувшее плечи, чуть ослабло. Он поставил перед ней мягкого медведя — немного потрёпанного, потому что таскал его с собой дольше, чем хотел бы признаваться, и теперь этот медведь казался ему нелепым, но правильным подарком. — С днём рождения, волчья принцесса. Я забыл тебе это отдать. У твоей мачехи был такой же. Правда, она его почему-то не любила, — он лениво пожал плечами и усмехнулся, стараясь не выдать, как ему важно, чтобы Хоуп обрадовалась. — Если бы я подарил тебе украшения, твой папа вырвал бы мне сердце. Причём буквально. Но Хоуп уже не слушала про папу. Её глаза радостно загорелись, как только она увидела этого мягкого, пушистого медведя. Она тут же прижала его к себе, будто он мог удержать её от того, чтобы не рассыпаться на части, и на секунду стала совсем ребёнком — без силы, без тяжести наследия, просто девочкой, которой подарили что-то тёплое. — Спасибо, — тихо сказала она, уткнувшись носом в мех. — Он будет охранять мой сон… вместе с амулетом от тёти Кэролайн.       Деймон хотел было ответить какой-нибудь привычной колкостью, привычно поддеть её, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого он просто кивнул, будто соглашаясь с тем, что да, пусть медведь охраняет.       Не успел он и слова вставить, как Хоуп вдруг подозвала Лизи и Джози, и втроём они торжественно вручили ему торт. Торт был неровным, с потеками крема, явно сделанным в спешке и с огромным старанием; на нём кривыми буквами было выведено «С ДР, дядя Деймон», а сбоку кто-то прилепил маленькую шоколадную летучую мышь. Девочки смущённо краснели, переминались с ноги на ногу и явно переживали, что подарок ему не понравится. — Папа сказал подготовить вам подарок, ну и мы решили сделать это сами, — сказала Лизи, старательно глядя ему в плечо, а не в глаза. Джози быстро добавила: — Мы даже с Хоуп договорились… хотя папа её не любит. В глазах Хоуп что-то мелькнуло — лёгкая тень, которую Деймон слишком хорошо знал: это была та самая смесь обиды и упрямого «мне всё равно», которую она носила как доспех. Он тут же выдохнул, стараясь не дать этой тени разрастись, и нарочно сделал голос твёрже, чем нужно: — Ладно, спасибо, девочки.       Они дружно кивнули, на секунду выдохнули, будто только сейчас разрешили себе дышать, и убежали куда-то, буквально светясь от гордости за то, что справились с задачей. Деймон посмотрел на торт, потом снова на Хоуп и слегка прищурился, пряча за насмешливым видом то, насколько его тронуло это детское старание. — Скажи честно, я же не твоя первая любовь? Мне вот этого вот не надо, — пошутил он, но в шутке прозвучала и правда: ему не хотелось быть для неё тем, кто оставляет шрамы. Она закатила глаза и легонько цыкнула, будто он сказал самую очевидную глупость на свете: — Нет, спасибо. Мне проблемы не нужны. Я вон за папой смотрю, и мне стыдно. Деймон рассмеялся, и вместе со смехом из него будто вышло то напряжение, которое копилось уже несколько дней, оседало тяжёлым инеем на плечах и мешало дышать. — Надо же, тебе не нравятся плохие мальчики. Хоуп фыркнула, явно показывая, насколько её достала эта тема, и скрестила руки на груди, становясь вдруг взрослой не по годам: — Я лучше выйду замуж за мужчину, похожего на дядю Кола. Верного, надёжного, доброго. Что-то в её словах заставило Деймона на секунду замереть. В этом «надёжного, доброго» прозвучало столько тихой усталости от всего, что крутилось вокруг них каждый день: силы, крови, смертей, ожиданий. Печаль тихо скользнула по его голосу: — Да, ты права… Хорошие девочки в конце концов выбирают хороших мальчиков. Эти слова заставили сердце Хоуп содрогнуться. Она закусила губу, будто пыталась удержать что-то внутри, а потом вдруг решительно заявила, резко меняя тему, как делают те, кто не хочет показывать, что их задело: — Тётя Елена — дрянь. Повела себя как… ну, ты понял. Мне она не нравится. Давайте я вас со своей тётей сведу. Она у меня сильная ведьма. Деймон удивлённо моргнул — а потом вдруг снова резко засмеялся, запрокинув голову, и смех его прозвучал почти искренне, без горечи: — Всё же ты — копия Кэролайн. Та же скорость, та же способность одним словом перевернуть всё вверх дном. Хоуп на секунду замерла, будто примеряя на себя это сравнение, а потом чуть улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда им приятно, но они не хотят, чтобы это заметили: — Ну, если это значит, что я смогу однажды всех вас переспорить, то я не против. ****       Он снова это сделал. Снова, стыдясь собственной слабости, проник в её спальню. Побыл с ней пару часов, просто сидел в темноте, слушал, как ровно она дышит, как иногда вздрагивает во сне — будто даже там ей приходится с чем-то бороться. Он был словно ума лишённый: пустота внутри отчаянно боролась с волком, который требовал взять и утащить её прочь, спрятать там, где никто не найдёт. Клаус понимал, что нужно уйти, — он всегда так планировал. Но новость о том, что она могла выйти замуж (пусть и отказалась), будто приковала его к этому месту.       Он наблюдал за ней уже почти неделю: видел, как она избегает Сэма, как в её движениях появляется эта упрямая, колючая осторожность. Видел, как она улыбается кому-то чужому и тут же прячет улыбку, будто стыдится, что позволила себе быть счастливой хоть на секунду. И всё равно по ночам он приходил. Не для того, чтобы чтото сказать, — просто чтобы убедиться, что она здесь, что с ней всё в порядке. Чтобы насладиться тем, как она выглядит, когда спит: без брони, без колкостей, без этой вечной готовности отразить любой удар. И вот, выходя в очередной раз из её дома, он наткнулся на Деймона. Тот стоял, прислонившись к фонарному столбу, будто просто ждал рассвета — но в его глазах читалось совсем другое. — Так-так-так, — протянул Деймон, чуть приподняв бровь. — Большой серый, страшный волк. Клаус дёрнулся, готовый впечатать его в стену одним движением, но Деймон только усмехнулся: — Я бы на твоём месте был поосторожнее. Она чует твой запах. И пока путает его с моим, потому что я рядом бываю. Но если догадается… она тебя не подпустит, Клаус. — Буду я тебе ещё отчитываться, — резко бросил он и попытался обойти Деймона, но тот резко преградил путь. — Сколько это должно продолжаться? Ты пытаешься завести интрижку со своей женой или что? Ты же её хочешь. Сколько вы не были вместе? Клаус ошарашенно обернулся — и в следующую секунду уже прижал Деймона к стене, погрузив руку ему в грудь так, что тот закашлялся, хватая ртом воздух. — Ты забываешься, безумный братец, — прошипел Клаус, но вдруг что-то в нём щёлкнуло, и он резко отпустил Деймона, будто сам испугался собственной ярости. Деймон, придерживаясь за стену, хрипло рассмеялся: —Елена тебя бросила, и ты нарываешься на смерть, да? —Я серьёзно, Клаус. Сколько можно? Если долго смотреть на девушку, можно увидеть, как она выходит замуж. Я на себе понял эту дурацкую пословицу.. Деймон резко шагнул вперёд, схватил его за грудки и заставил удивлённо моргнуть — не от страха, а от неожиданности. Никто не смел так с ним обращаться. — Что ты собираешься делать? Когда собираешься возвращать ей память? Клаус выпучил глаза, показывая всё своё раздражение: — Это тебя не касается Я уезжаю через неделю, — спокойно сказал Клаус, будто это всё меняло. — Её парень, Сэм, — продолжил он, складывая пальцы так, что слово «парень» прозвучало в кавычках, — использовал её кровь для создания дурацкого «лекарства от рака». — Он выделил это слово интонацией, будто оно было горьким на вкус. — Он пичкал её лекарствами. Ставил на ней опыты. И поверь мне, он не отступит. Гибрид ошарашенно обернулся, не понимая, как реагировать на эту информацию. В груди будто что-то оборвалось. — И вы это допустили? — рявкнул он, и голос его то срывался на рык, то переходил в крик. — Как вы могли это допустить? Я тебя спрашиваю — как? Он снова подлетел к Деймону и с силой ударил его об стену. — Как ты мог это допустить?! И вдруг он ощутил острый след наконечника у своей шеи. Холодный, безжалостный, знакомый. — Господин Майклсон, — раздался голос за его спиной, спокойный и стальной. — Отпустите одного из учредителей школы. Сейчас же.       Сердце Клауса ухнуло куда-то в пятки, и он медленно повернулся, осознавая, что сейчас будет чертовски трудно объяснить, почему он в этот час оказался рядом с её домом — и почему выясняет отношения с её лучшим другом. Перед ним стояла Кэролайн. Её глаза горели — не яростью, а чем-то гораздо страшнее: холодным, собранным пониманием, от которого хотелось одновременно оправдываться и прятаться. Эта голубизна манила, заставляла желать большего, тянула к себе, как магнит. Но сейчас в её взгляде не было ни капли мягкости. — Что вы тут делаете, госпожа Форбс? — попытался он сыграть небрежность, но голос предательски дрогнул. — Мы просто беседовали, — отозвался Деймон, потирая грудь и глядя на Кэролайн с той полуулыбкой, которая всегда выводила Клауса из себя. Она не сводила с Клауса глаз — будто видела его насквозь, читала каждую мысль, каждую ложь, которую он собирался произнести. И от этого ему хотелось одновременно шагнуть вперёд и сбежать. Но он приказал себе стоять на месте. Потому что сейчас он не мог сделать ничего.