2.6

Новый Орлеан , 2018       Сначала была злость — острая, как лезвие, режущая изнутри. Потом пришёл торг: «Ну ладно, пусть всё будет не так, пусть это окажется недопониманием». Потом накатила депрессия — тяжёлая, вязкая, от которой хотелось просто лечь и не вставать. И наконец — принятие. Холодное, горькое, но единственное, что позволяло ей держаться на ногах. Кэролайн даже всерьёз думала отключить эмоции, чтобы не чувствовать этого ужаса, который сейчас сжимал её грудь стальными пальцами. Деймон делал с ней то же самое: оставлял посреди улицы, будто она была не человеком, а вещью, которую можно отложить до лучших времён. Она заранее знала, как будет себя чувствовать после, и потому отчаянно не хотела этого. Когда Керолайн вдруг уловила лёгкий запах бергамота, удивлённо подняла голову — и увидела Элайджу, прислонившегося к косяку двери. Он смотрел на неё долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни капли оправданий. — Надо же, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не дрожал от обиды. — Не думала, что ты придёшь. Вы ведь с Хейли обвинили меня в том, что я хочу погибели Хоуп. Он не отпирался, не прятал глаза, не прятался за вежливыми формулировками. Просто тихо выдохнул и с лёгкой, почти невесёлой улыбкой произнёс: — Я знаю, что ты меня не любишь, Кэролайн. Но другого выхода нет. Она резко встала, гордо подняла подбородок, будто этим жестом могла оттолкнуть всю ту правду, которую он собирался на неё вывалить. — Всегда есть выход, — отрезала она. — Но ты… ты постоянно тычешь ему в лицо тем, что он сотворил, твердишь, что он плохой. Ты вбил ему в голову, что быть жертвой — самый простой способ справиться с ситуацией. Так всегда было. Элайджа не спорил. Не пытался перекричать её. Он просто слушал, и в этой тишине было что-то страшнее любого спора. — Ты сама называешь его монстром в каждой ссоре, — спокойно заметил он, будто констатировал факт, а не бросал ей обвинение. Кэролайн на секунду запнулась, будто эти слова ударили её под дых.— А потом делаешь вид, будто не понимаешь, насколько его разочаровываешь, — продолжил он, и в его голосе не было злости, только эта невыносимая, выматывающая усталость. — Я знаю, ты меня не любишь. Но я к тебе отношусь ровно. И не хочу твоей смерти. Ты стала именно той, кем должна была быть. Девушка аж задохнулась от этого заявления. Он даже не скрывал, что использовал её как часть плана — и, казалось, почти гордился этим. Ни капли сожаления ни о внушении, которое на неё наложил, ни о том, как бросал её на передовую против Клауса, ни о любом другом шаге, где она была просто фигурой на чужой доске. — Знаешь, — вдруг рассмеялась Кэролайн, но в этом смехе не было веселья, только горечь, которая разъедала изнутри, — я поняла, почему вы с Хейли сошлись. Вы оба используете людей. Она «подружилась» со мной ровно до того момента, пока это было выгодно. А потом, стоило мне позволить себе один упрёк — сразу отвернулась. Прямо как с гибридами: до последнего говорила, что делает это ради их безопасности… а потом привела их к жертвенному алтарю. Элайджа лишь устало пожал плечами, и в этом движении было столько обречённости, что даже злость Кэролайн на секунду притихла. — Ты обвинила её в том, что она плохая мать. Её нельзя винить в этом. — Я этого не делала, — резко сказала Кэролайн, но тут же осеклась, потому что понимала: в каком-то смысле делала. Просто не хотела себе в этом признаваться.— Ну, она правда очень странно воспитывает ребёнка, — уже тише добавила она. — Мы живём большой «шведской семьёй», и это я тебе говорю как девушка, которая воспитывалась в… скажем так, нестандартных условиях. Но у меня никогда не было такой путаницы. Элайджа с интересом наклонил голову, будто действительно хотел понять: — В чём же путаница? — Её мать переспала с Клаусом. Потом крутит отношения с тобой. И вы все живёте под одной крышей. Я вообще молчу про себя, — Кэролайн махнула рукой, будто пыталась отмахнуться от всей этой неловкости разом. — Весь этот год я с трудом понимала, как объяснять Хоуп …. А она спрашивала. До того момента, пока я не вернулась в Новый Орлеан, она даже в садик не ходила. Элайджа снова устало пожал плечами: — Мы были в бегах, ты же знаешь. И, будто не желая больше ничего слышать, просто закончил: — Я тоже сотру свою память. Кэролайн удивлённо уставилась на него, будто не понимая, что могло привести к такому решению. — Как? — Я не смогу забыть клятву. И буду постоянно рядом с ними. Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горькой иронии, что ей стало не по себе. — Забавно, правда? А мы с тобой похожи. — В чём это? — фыркнула она, не понимая, о чём он. — Мы дерёмся до последнего, чтобы не нападать на других, — пояснил он с лёгким кивком. — Это наш способ держать себя в узде. — Прощай, Кэролайн, — тихо сказал он, уже поворачиваясь, чтобы уйти. — Что бы ты обо мне ни думала, было приятно с тобой познакомиться.       Кэролайн хотела промолчать. Правда, хотела. Она привыкла держать всё в себе — так спокойнее, так безопаснее. Но сейчас тишина казалась тяжелее любого признания. Она никогда не любила Элайджу и то, как началась эта история, — всё это только мешало им. Она никогда не носила розовых очков на его счёт. Даже когда Елена рассказывала о нём, Кэролайн относилась к нему с опаской: в нём чувствовалась древность, от которой по коже бежали мурашки, будто рядом не человек, а сама история, одетая в безупречный костюм. Ей куда ближе был бесшабашный Клаус, чем холодный Элайджа, от которого никогда не знаешь, чего ожидать. Но губы не слушались, и она тихо произнесла: — Спасибо. Элайджа, который уже готов был уйти, вдруг удивлённо обернулся и вопросительно взглянул на неё. В этом взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения — только искреннее недоумение, словно он не привык, чтобы ему говорили спасибо за то, что стирают чужую память. — За то, что… внушил мне, — затараторила она, будто пытаясь объяснить причину этого нелепого признания. И словно пытаясь отделаться от неловкости момента, добавила: — Я трусиха. Если бы не ты, я бы не пришла. И хоть ты меня и бесишь… я тебе благодарна. Она резко остановилась и сделала короткий вдох, словно собираясь с силами, чтобы произнести следующие слова: — И я тоже не хочу, чтобы ты умер. Береги себя, ладно? Керллайн не видела его лица, но была уверена: на губах у него заиграла эта кривоватая улыбка — слегка благодарная и до ужаса благородная, как у тех, кто слишком долго жил с чувством долга. — Прощай, Кэролайн. Я был рад с тобой познакомиться. Он произнёс это так, будто знал, что «прощай» в их мире почти всегда означает «возможно, навсегда». И ушёл, оставив после себя только лёгкий запах старой бумаги и чего-то неуловимо древнего — будто из другого века. Три года спустя. Маленький городок в штате Вирджиния.       Кэролайн вздохнула, наверное, уже в сотый раз, и возвела глаза к небу. На заднем сиденье Энзо и Деймон препирались, как два подростка, заставляя её чувствовать эти нелепые волны напряжения и непонимания. Она правда не понимала, зачем брюнет напросился на эту профилактическую поездку.       Их отношения вызывали больше вопросов, чем ответов. Когда она пришла в себя и приехала в Мистик-Фоллс, именно он оказался теплее всех. Он постоянно пытался быть рядом, будто хотел защищать и оберегать её — и это заставляло Кэролайн чувствовать себя неловко, потому что она не знала, как принять эту заботу, не сломавшись под её тяжестью. Елена, же наоборот, держалась в стороне, будто они поссорились и не общались несколько лет. Хотя, возможно, так оно и было.С Бонни все было немного по другому. Она всегда была рядом однако Кэролайн не могла отделаться от ощущения, что иногда в глазах подруги проскальзывало то ли горе, то ли сожаление. Казалось, Бонни вот-вот скажет что-то важное, но каждый раз останавливала себя. Возможно, это была паранойя, вызванная потерей памяти и тем, что она никак не могла собрать недостающий пазл.       Она ездила в Ирландию, чтобы понять, почему вообще поступила именно туда. Да, заведение было престижным, но учёба в Ирландии никогда не входила в её планы. Деканат и профессора лишь разводили руками, явно не понимая, чего она от них ждёт. Знания, полученные там, остались нетронутыми, а вот люди, с которыми она встречалась, будто исчезли раз и навсегда — как будто кто-то аккуратно вырезал их из её жизни, оставив только пустые контуры.       Она бродила по коридорам этого университета, похожего на сказочный замок, и натыкалась на собственные снимки — на кадры из жизни, которую не помнила. Взгляд Кэролайн скользил по стенам, увешанным фотографиями. Вот она улыбается в прекрасном красном платье, чем-то напоминающем королевское, и пожимает руку декану университета. На другом фото она даёт речь на благотворительном ужине, посвящённом какому-то важному событию. На третьем — участвует в собрании клуба, и её окружает группа студентов, занятых тем же проектом, что и она.       И от всех этих счастливых, уверенных, чужих версий себя у неё сжималось сердце. Потому что в этих кадрах не было страха. В них не было той тяжести, которую она носила с семнадцати лет, когда впервые поняла, что мир не такой, каким его показывают в фильмах. В них вообще не было ничего сверхъестественного — только обычная жизнь, которую кто-то очень старательно ей подарил. Или украл.«Как будто меня подменили», — подумала она, проводя пальцами по стеклу одной из фотографий. — Эй, блонди! Ты сейчас аварию нам устроишь! — голос Деймона выдернул её из раздумья и заставил резко ударить по тормозам. Ещё секунда, и она бы врезалась в поваленное дерево, перегородившее дорогу. Она хотела бы сказать, что чувствует страх. Но, к сожалению, он ушёл от неё ровно так же, как и другие эмоции, которые были до потери памяти. Осталась только привычная ирония и усталость. Она лишь резко цыкнула и закатила глаза: — Напомни, почему ты поехал со мной? Деймон театрально закатил глаза и по-философски произнёс: — Если ты не помнишь расцвет наших отношений, это не значит, что его не было. Она обернулась и удручённо выдохнула: — Ну так, может, расскажешь мне, что я делала все эти годы, раз ты знаешь, какой у нас был расцвет, как ты выразился? Деймон открыл было рот, а затем закрыл и просто пожал плечами: — Прости. Я сам не знаю. Мы встречались только на Рождество.       Ей показалось, или она уловила нервное постукивание Энзо Он всегда так делал, когда нервничал, — стучал по чему угодно, будь то стекло или деревянная поверхность, будто пытался выбить из себя неловкость. Но, Керри лишь снова закатила глаза и досчитала до трёх. Эти двое сводили её с ума. Не то чтобы она была против их дуэта — просто это казалось чем-то немыслимым: вампир с вековой привычкой всё контролировать и ненормальный старший брат Сальваторе, который не умеет скрывать ни одной эмоции. Но они действительно были нужны. Ведь эти вылазки, которые задумал Стефан, чтобы собрать детей из неблагополучных семей, столкнувшихся с магическими способностями, зачастую были опасными.       Они были там скорее как послы доброй воли, объясняющие родителям простые истины: с их детьми всё нормально, единственное, с чем они столкнулись, — это магия. Чаще всего это были дети приёмных родителей, которые на самом деле не знали всей истории их появления. Либо родители, столкнувшиеся с аномалией в собственном роду. Стефан использовал свои связи в соц службах, собирал информацию об исчезновениях детей из школы или о странных проявлениях неконтролируемой энергии — и отправлял их туда, где могли помочь. Кэролайн будто становилась защитником сверхъестественных сил. И ей это нравилось: раз за разом сталкиваясь с самой собой, какой она была в семнадцать, она помогала этим бедным детям понять, что с ними происходит. Но этот случай был другим. Мальчик лет тринадцати, поссорившись с родителями, украл пикап отца и случайно сбил человека. Ни соцслужба, ни полиция не смогли его найти — он будто исчез. Родители делали вид, что он просто уехал к родственникам. Но люди, которые связывались со Стефаном, были уверены: его удерживают.Они так же утверждали , что он необычайно силен и подвержен вспышкам гнева, В - общем, скорое все го оборотень. Выйдя из машины и договорившись с Деймоном и Энзо они разделились, Кэролайн пошла вперёд, в лес — туда, где в последний раз видели мальчика. Она искренне надеялась, что быстро его найдёт и будет знать, что делать. ****       Кэролайн поняла, что что-то не так, едва переступила порог заброшенной хижины. Дверь скрипнула, будто жалуясь, и этот звук тут же потонул в густой, неподвижной тишине — такой плотной, что её можно было почти потрогать. Внутри было темно, но её вампирские глаза быстро выхватили детали: покосившиеся балки, сырость, въевшуюся в дерево, плесень по углам… и запах. Запах был самым первым и самым страшным. Кровь. Много крови. Не просто пролитой, а старой, запекшейся, смешанной с железистой горечью страха и чем-то ещё — тяжёлым, животным, как будто здесь долго держали кого-то в панике и боли. Этот запах ударил по нервам, заставил желудок сжаться, а инстинкты заорать: «Беги». Но она не могла. Что-то тянуло её вперёд. — Эй! — позвала она, и собственный голос прозвучал странно — слишком громко в этой мёртвой тишине, почти вызывающе. И тут она почувствовала это. Не звук, не движение — пульсацию. Чьё-то сердце билось неровно, рывками, как у загнанного зверя. Отрывисто. С перебоями. И рядом — ещё одно биение, медленное, тяжёлое, чужое. Она сделала шаг, потом ещё один, пока не увидела его. Мальчика лет тринадцати-четырнадцати. Его тело было сплошь в кровоподтёках — тёмно-фиолетовых, почти чёрных, будто кто-то методично выбивал из него жизнь. Цепи держали руки и ноги, удерживая его на весу, так что он висел, едва касаясь носками пола. Голова была опущена, дыхание — сдавленное, прерывистое, каждый вдох давался ему как крик, который он не мог издать. Кэролайн хотела броситься к нему, сорвать эти цепи, сделать хоть что-то, но висок вдруг пронзила острая, слепящая боль — как будто кто-то вонзил туда раскалённую иглу. В голову ударили чужие картинки: блеск стали, тяжёлый звон мечей, огромный зал с каменными стенами, запах крови на губах, вкус железа во рту, страх, который переходил в ужас, холодный и липкий, сковывающий горло. Эти воспоминания не были её — они были слишком старыми, слишком чужими, слишком тяжёлыми, как доспехи, которые она никогда не носила. Она пошатнулась, мир перед глазами поплыл, и ей показалось, что ещё секунда — и она рухнет на эти грязные доски. — Ты кто? — голос раздался за спиной, резкий, хриплый, полный ненависти. И в тот же миг она почувствовала холодное прикосновение металла к спине — ствол ружья, упёршийся между лопаток. Она медленно подняла руки, стараясь не делать резких движений, но пальцы всё равно слегка дрожали. — Я здесь, чтобы помочь, — сказала она, и голос её предательски дрогнул, выдавая страх и напряжение. — Мне не нужна помощь, — прорычал мужчина. — В моего сына вселился бес. Я изгоню его. Мальчик на цепях будто почувствовал, что речь о нём. Он сдавленно выдохнул, и в этом звуке было столько боли, что у Кэролайн внутри всё сжалось. Она хотела сказать чтото ещё, подобрать правильные слова, достучаться до этого обезумевшего отца, но не успела. Выстрел разорвал тишину. Звук ударил по ушам, отдался в груди, и в ту же секунду она почувствовала, как жизнь уходит из её тела — не постепенно, а резко, как если бы ктото выдернул из неё стержень, на котором всё держалось. Мир потемнел по краям, сузился до одной точки, а потом погас. ***** Когда она очнулась, первое, что она осознала, — это запах. Кровь. Свежая, тёплая, густая. Она была повсюду: на руках, под ногтями, на коже, въелась в поры, пропитала ткань. Кэролайн смотрела на свои ладони, будто они принадлежали кому-то другому, и не могла понять, как они стали такими. Рядом лежали двое: мужчина, который выстрелил, и женщина — худощавая, с седыми волосами, туго собранными в пучок. Их глаза были открыты, но в них не было ничего: ни злости, ни страха, ни жизни. Только пустота. Непонимание ударило по ней, как вторая пуля. Она не помнила, как это случилось. Не помнила, что было после выстрела. Не помнила, как она оказалась здесь, рядом с этими телами. Не помнила ни одного своего движения, ни одной мысли. Только обрывки: звон мечей, чужой страх, вкус крови. Но это не было её воспоминаниями — это были осколки чьей-то чужой жизни, врезавшиеся в её сознание. Мысли путались, сплетаясь в тугой узел, похожий на клубок колючей проволоки. Каждый раз, когда она пыталась ухватить хоть одну, та ускользала, оставляя после себя только боль. Истерика подступала к горлу, царапала изнутри, заставляла дышать мелко и быстро, будто она тонула. Она мотала головой, отчаянно пытаясь сбросить это наваждение, но реальность не становилась яснее. Наоборот, она давила, сжимала грудь, не давала сделать глубокий вдох. Ужас накатывал волнами, и с каждой волной она всё сильнее чувствовала себя чужой в собственном теле. «Я не могла этого сделать. Я не могла…» — шептала она про себя, но слова звучали как ложь, потому что доказательства были прямо перед глазами: кровь на руках, мёртвые люди на полу, тишина, которая теперь казалась насмешливой. Она услышала шаги. Тихий, осторожный звук, от которого по коже побежали мурашки. — Эй, блонди… — голос Деймона звучал мягко, почти испуганно, будто он боялся спугнуть Кэролайн, как дикое животное. Кэролайн боялась обернуться. Боялась увидеть в глазах Энзо не сочувствие, а отвращение. Боялась, что Энзо скажет: «Что ты наделала?» — и будет прав. Деймон подошёл чуть ближе, но не вплотную — он тоже чувствовал эту невидимую границу, которую она сама выстроила между собой и всем миром. — Не подходи, — прошептала она, выставив руку вперёд, как щит. — Ты меня убьёшь, да? Ей снова было семнадцать. Она снова стояла посреди хаоса, не понимая, как управлять этой силой, которая рвалась наружу, ломая всё на своём пути. — Ну, блонди, успокойся, — тихо сказал Деймон, его голос был непривычно мягким, почти нежным. — Я уверен, у тебя была на это весомая причина. Посмотри на парня. Его бы убили. Эти слова должны были её успокоить, но вместо этого они только сильнее расшатали её. Она начала плакать — громко, надрывно, как ребёнок, который потерялся и не знает, как найти дорогу домой. — Деймон, что со мной происходит? — всхлипывала она, цепляясь за звук его голоса, как за единственную опору в этом рушащемся мире. А потом она почувствовала знакомый аромат — лёгкий, едва уловимый запах бурбона, смешанный с чем-то древним, тёмным, опасным. И крепкие объятия, в которых она когда-то видела только угрозу, а теперь они казались единственным местом, где можно было спрятаться. Мистик- Фолз 2026 Она держала Клауса Майклсона на прицеле арбалета, и её рука была почти неподвижна. Почти. Только тонкая дрожь пробегала по пальцам, как ток по оголённому проводу, и она гасила её усилием воли, будто приказывая себе: не дрожи, не смей. Запах ударил первым — бурбон. Он был у обоих, резкий, привычный, будто они пили из одной бутылки, прежде чем оказаться здесь. Именно из0за этого сходства она сначала их перепутала: один запах наложился на другой, и на секунду мир сдвинулся, как в кривом зеркале. Но теперь, когда она стояла вот так, с арбалетом в руках и холодом в груди, ноздри сами собой ловили разницу, вычленяли то, что раньше она старалась не замечать. У Деймона запах был прямой, дерзкий, почти обнажённый — чистый бурбон и ничего лишнего. А у Клауса к нему примешивались терпкие, тяжёлые нотки сандала — глубокие, древние, будто пропитанные веками. Он проникал в её комнату. Сидел там. Наблюдал, как она спит. И после него оставался этот терпкий след, въедался в простыни, в воздух, в саму тишину спальни, пока она не просыпалась с ощущением, что в комнате кто-то был. Она никогда не позволяла себе думать об этом прямо, прятала это знание в дальний угол сознания, как прячут острый осколок, чтобы не порезаться. Но сейчас оно встало перед глазами с пугающей ясностью. — Что вы здесь делаете, мистер Майклсон? — голос Кэролайн звучал ровно, но в нём звенела натянутая струна, готовая лопнуть. — Это я должна задавать вопросы. Или… вы мне внушили, и поэтому я ничего не помню? Радужки Клауса вспыхнули оранжевым — мгновенно, хищно, как пламя, которое вспыхивает от одной искры. Ему не нравилось, что она говорит с ним так, будто он не Первородный гибрид, а просто очередной подозрительный тип, забравшийся не туда. Вернее она поняла его реакцию именно так. — Мисс Форбс, я просто прогуливался. А Деймон — мой старый друг — помог мне показать окрестности. Так мы и очутились здесь. Кэролайн усмехнулась. Сначала слабо, почти беззвучно, а потом смех вырвался резкими, сухими хлопками и быстро перерос в истеричный. Арбалет дрожал в её руках, и в какой-то момент она просто разжала пальцы, позволив ему упасть. Но взглядом она чётко дала понять: не подходите. — Вы меня за ребёнка держите, да? — в её голосе теперь не было ровности — только злость, смешанная с паникой, с тем самым ужасом, который приходит, когда понимаешь, что за тобой следили, а ты не замечала. — Я не знаю, за кого вы меня принимаете. Но, кажется, моя вежливость мне боком выходит. Она заставила себя замолчать, потому что вдруг осознала: она не понимает, сколько ещё может себе позволить сказать. Ситуация повторялась, и это пугало до тошноты. Она снова чувствовала себя той самой девушкой, с которой Деймон играл в загадки и флирт, пока всё не превратилось в кошмар, от которого она просыпалась в холодном поту. Она никогда не обсуждала это с ним — не хотела бередить старые раны и рушить ту хрупкую, драгоценную дружбу, которую они всё-таки сумели построить. Деймон будто хотел её успокоить, подойти ближе, но Кэролайн, ведомая паникой и воспоминаниями, резко вскинула руку: — Не трогай. Я надеюсь, вы уйдёте, мистер Майклсон. Я не знаю, как вы попали в мой дом, но я вас не приглашала. Клаус стоял неподвижно, и на его лице проступало странное, почти болезненное выражение — будто он сам не понимал, что с ним происходит. Ему хотелось защитить её, успокоить, но он будто снова провалился в тот проклятый день, когда позволил использовать её как орудие. В его глазах читались боль, непонимание и непринятие — словно все остальные мысли, даже самые срочные, выветрились из головы, как будто кто-то выбил их одним ударом. Всё, что он мог сейчас, — смотреть, как она уходит, оставляя после себя только лёгкий шлейф духов, который почему-то делал эту сцену ещё невыносимее. Деймон, стоявший рядом, лишь тихо присвистнул: — Знаешь, я обещал найти белый дуб и прибить тебя. Не буду. Ты и сам прекрасно справляешься, идиот. ****        Руки Кэролайн не дрожали, когда она писала заявление об отставке с должности ментора Хоуп. Это была пугающая, почти неестественная собранность — будто тело знало, что делать, даже когда разум отказывался понимать происходящее. Пальцы уверенно выводили ровные буквы, а внутри всё ходило ходуном: сердце колотилось где‑то у самого горла, в висках стучала кровь, а в груди разрасталась тугая, колючая пустота — словно она только что отрезала от себя кусок, который всё ещё отчаянно хотел остаться на месте.       Ей нужно было уехать. Взять отпуск и отправиться в Аппалачи — к Тайлеру, к старому другу, к тому, кто мог сейчас помочь. Она не собиралась оставлять Хоуп одну с этой тяжестью ответственности: Кэролайн искренне любила девочку всем сердцем. Сама не понимала, почему так привязана к ней. Иногда ей казалось, что, будь она матерью, чувствовала бы именно это: желание защищать каждый раз, когда Хоуп грустила или кто‑то её обижал. Она часто останавливала себя, повторяя, словно мантру, что перегибает палку, но ничего не могла с собой поделать.       Но быть ментором Хоуп она больше не могла. Это было слишком опасно, слишком непонятно. Навязчивое внимание со стороны Клауса стало слишком очевидным, а мысль о том, что он наблюдал за ней, пока она спала, заставляла всё внутри сжиматься в тугой узел. Ещё немного, и она бы поверила, что он — тот самый недостающий пазл её прошлого. Но Кэролайн не верила в сказки. Как такая, как она, могла привлечь Первородного гибрида? Что у них вообще могло быть общего? В те времена она была совершенно другой — не принимала ни тьмы в себе, ни тьмы в других. Она бы испугалась и убежала от него куда глаза глядят. Впрочем, как и сейчас.       Кэролайн не была Еленой: безрассудство подруги порой вызывало у неё восхищение и даже лёгкую зависть — ведь Елена получала то, чего хотела. Однако она также видела и другую сторону: почему-то друзья и близкие Елены платили за это счастье. и жертвовали собой. Керолайн же терпеть не могла, когда кто‑то жертвовал собой ради неё. Её храбрая мама всегда учила, что она должна быть внимательной и понимающей, но справляться со всем сама :«Никто, кроме тебя, не сможет построить эту жизнь». На следующий день       Пространство кабинета было погружено в тяжёлую, тягучую тишину — она обволакивала, давила, словно сама комната знала, что сейчас здесь рождается буря. Тени от редких ламп ложились на стены угловатыми, застывшими фигурами, будто пытались спрятаться от того, что вот‑вот должно было случиться. В воздухе витал запах старого дерева, воска и едва уловимой магии — тот самый оттенок, который всегда напоминал о «Древних»: о вековой тяжести решений, о крови, пролитой ради семьи, и о клятвах, которые невозможно разорвать.       Клаус буквально сканировал всех ненавидящим взглядом — каждого по очереди, будто пытался силой мысли вытянуть из них правду. Его голос перешёл на зловещий, лёгкий шёпот, от которого по коже бежали мурашки: — В смысле, вы не знаете, где она? Ты опять позволил ей поехать одной, Энзо? Ты и так не сказал мне про связь…       Стефан поднял руки в жесте мира, будто пытался накрыть этой спокойной позой всю бурю, что вот‑вот должна была разразиться. — Успокойся, Клаус. Она просто попросила об отставке с поста ментора Хоуп. Я уверен, она поехала к Тайлеру. Имя прозвучало, как щелчок бича. Клаус дёрнулся, будто его ударили. — К Тайлеру? — повторил он, и в этом вопросе уже не было шёпота. В нём была ярость, холодная и острая, как лезвие. — Какого чёрта она ездит к Тайлеру?! И тут Деймон, явно забавлявшийся этой ситуацией, расхохотался во весь голос — так, что в уголках его глаз появились слёзы. Он откинулся на спинку стула, скрестил ноги и смотрел на Клауса с откровенным наслаждением от происходящего. — А что ты хотел? — протянул он лениво, нарочно растягивая слова. — Я тебя предупреждал. Она уволилась с поста ментора Хоуп, потому что боялась твоего преследования. Ну, знаешь, когда кто‑то следит за тобой, пока ты спишь, это слегка напрягает. Даже для вампира. Совсем чуть‑чуть.       Клаус резко повернул голову, и в его взгляде вспыхнуло то самое оранжевое пламя, которое заставляло даже Первородных замирать на месте. — Заткнись, Деймон. Но Деймон только хмыкнул, явно наслаждаясь тем, как легко удаётся поддеть гибрида. Он наклонил голову, будто изучал Клауса, как диковинного зверя: — Ты ведь не думал, что она будет сидеть и мило улыбаться, пока ты устраиваешь эти свои… театральные постановки? Кэролайн не из тех, кто любит быть пешкой. И уж точно не в твоей партии. Дверь тихо скрипнула. Хоуп. Она замерла на границе света и тени, вцепившись пальцами в дверной косяк так сильно, что костяшки побелели. В её глазах было столько надежды и страха одновременно, что у Стефана на секунду сжалось сердце. Она сделала ещё один маленький шаг вперёд, её голос дрожал, но в нём слышалось упрямство — то самое, что делало её дочерью Клауса: — Папа… — прошептала она. — Где мисс Форбс? У нас сегодня должен был быть сеанс, и Трэвиса сегодня привезут… Клаус замер, будто время для него остановилось. Он смотрел на дочь, и в этот миг вся его ярость рассыпалась на осколки, обнажая то, что лежало под ней: страх потерять тех, кто дорог. Хоуп повторила, чуть тише, но с той же настойчивостью: — Где мисс Форбс? Пожалуйста, скажите мне. Деймон чуть наклонил голову, наблюдая за этой сценой с тем странным выражением, которое появлялось у него, когда он вдруг вспоминал, что мир состоит не только из битв и сарказма. Он медленно выпрямился, будто только сейчас понял, что здесь есть кто‑то, кому больно по‑настоящему. — Да, Клаус, — тихо, но с отчётливым сарказмом, который теперь звучал не как насмешка, а как броня, произнёс он, выделяя последнее слово. — Где мисс Форбс? Может, у тебя есть какая‑нибудь тайная камера в её спальне, и ты можешь просто включить запись? Шучу. Наверное. Он тут же поймал на себе убийственный взгляд Клауса и поднял руки, изображая невинность: — Ладно, ладно. Просто пытаюсь разрядить обстановку. Тут так душно, что даже мне хочется открыть окно. Хоуп метнула на него быстрый взгляд — не враждебный, а скорее умоляющий: «Пожалуйста, не делайте хуже». И Деймон, будто прочитав эту просьбу, чуть смягчил тон: — Прости, малышка. Просто… взрослые иногда не знают, что делать, и поэтому злятся. Он шагнул к ней, не спеша, давая ей время привыкнуть к его движению, и мягко, но твёрдо произнёс: — Хоуп, выйди, пожалуйста. Сейчас тут будет не очень приятно. Она закусила губу, явно разрываясь между желанием остаться и необходимостью послушаться. Её пальцы ещё крепче вцепились в косяк, будто он был единственной опорой в мире, который вдруг стал слишком большим и слишком громким. — Только, пожалуйста, не деритесь, — прошептала она, глядя то на отца, то на Деймона. — Мисс Форбс не любит, когда вы ссоритесь. Это стало последней каплей. Тот, кто стоял рядом с ним и когдато причинил боль его жене, теперь пользовался доверием двух самых дорогих женщин в его жизни — и от этой мысли внутри у Клауса всё сжималось в тугой узел. Деймон даже не успел понять, как оказался прижатым к стене — всё случилось в долю секунды, без размаха, без театрального рывка: просто внезапная, безжалостная сила швырнула его спиной в твёрдые доски. Он лишь рассмеялся — нервно, на грани истерики, потому что иначе бы закричал от того, насколько близко сейчас прошла смерть. Потом закашлялся, и в уголке рта мелькнула капля крови. — Вспомни, кто ты, — выдохнул Деймон, чуть хрипло, но упрямо, будто цеплялся за эти слова, как за щит. — Муж. Отец. Стефан пытался образумить брата, жестами показывая, что сейчас не время для вспышки ярости, но Клауса уже было не остановить: в нём сейчас говорил не человек, а Первородный гибрид, древний инстинкт, который воспринимал любую угрозу тем, кто ему дорог, как повод стереть врага с лица земли. Клаус резко отступил, отпуская Деймона. Тот прислонился к стене, сдавленно выдохнул и провёл ладонью по лицу, стирая с губ кровь. На секунду его пальцы дрогнули — он только сейчас осознал, как близко был к тому, чтобы вообще перестать дышать. — Ты злишься не потому, что она уехала к Тайлеру, — произнёс Деймон, и теперь в его голосе не было насмешки, только усталая прямота. — Ты злишься, потому что Энзо, которого ты сам отправил как её личного охранника, не смог удержать ситуацию под контролем. Ты хотел, чтобы кто-то был с ней двадцать четыре на семь, прикрывал её спину, считывал любую угрозу раньше, чем она успеет моргнуть. А теперь выходит, что даже эта страховка не сработала. Ты ревнуешь не к Тайлеру — ты ревнуешь к самой возможности, что она может обойтись без твоей защиты. И будто не понимаешь, что прошло уже пятнадцать лет, Клаус. Пятнадцать. Клаус молчал. Он медленно вдыхал и выдыхал, заставляя себя усмирить бурю внутри. Если он сейчас убьёт Деймона, Кэролайн никогда ему этого не простит. А её прощение, её тихое «я понимаю» было для него важнее любой победы, важнее самой жизни. — Вы с Хейли отправили Хоуп сюда, — продолжил Деймон, голос его звучал теперь ровно, будто он специально выравнивал интонацию, чтобы не спровоцировать новую вспышку. — Она иногда остаётся тут даже на новогодние каникулы, потому что у Хейли дел невпроворот во Французском квартале. Деймон фыркнул, и в этом звуке сквозило раздражение, почти обида: — И ты ещё удивляешься, почему твоя дочь относится к своей мачехе как к матери? Клаус резко обернулся, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на боль, которую он тут же спрятал за холодом: — Я не удивляюсь, поверь мне. Деймон шагнул ближе, и было видно, как сильно ему хочется схватить Клауса за воротник, встряхнуть, заставить услышать. Но он сдержался, лишь сжал кулаки, а потом снова разжал их, будто приказывая себе не поддаваться гневу. — Послушай меня, серый страшный волк, — тихо, но жёстко произнёс он. — Если изза того, что ты её напугал, она вернётся к Сэму — я сделаю то, что обещал. Я развязан, я в безопасности. Но ты должен понять одну вещь: у тебя с моим братом много общего. Например, привычка бросать тех, кого когда-то считали дорогими. Вы делаете это не со зла — вы думаете, что так защищаете. Только это не защита. Это одиночество. С этими словами Деймон резко развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что со стены сорвалась старая гравюра и с глухим стуком упала на пол. Клаус остался один среди вихря противоречивых чувств: ярости, вины, страха и той самой беспомощности, которую он ненавидел больше всего. Он медленно опустил голову, сжал пальцы в кулаки, а потом вдруг резко провёл ладонями по лицу, словно стирая с себя маску гнева.