Часть 2

Глава 2. Метод тыка и притяжения К полудню дождь кончился, и в окна кабинета Ренгоку хлынуло солнце. Он вёл урок в десятом классе и был в своей стихии: жестикулировал, цитировал наизусть стихи и даже запрыгнул на подоконник, чтобы изображать персону. Внезапно дверь с грохотом распахнулась. — Кёджиро. Голос Акадзы прозвучал как выстрел. Класс замер. Ренгоку, стоящий на подоконнике в одной позе «цапли», замер тоже. Он улыбнулся, хотя улыбка была похожа на оскал. — Акадза-сан! Идёт урок! Вы не могли бы подойти чуть позже? — Мне нужен секундант для турнира по настольному теннису после уроков. Ты экипирован для высотных работ? Ренгоку спрыгнул вниз, чуть не приземлившись на собственный стол. — Я иллюстрирую поэзию! И я не могу быть секундантом, у меня педсовет! — Ты врёшь. Педсовет в четверг. — Откуда ты... То есть! У меня свидание! В классе раздались приглушённые «оооо». Акадза прищурился. Голубые глаза превратились в две ледяные щёлочки. — С кем? — Это не ваше дело! — С кем, Ренгоку? — С самим собой! Я иду есть рамён в одиночестве! Это святое! Такое пропустить я не могу! Акадза сначала замер, а потом сделал нечто, от чего у Кёджиро отвисла челюсть. Он нормально, почти искренне улыбнулся. — Рамён? На Третьей улице, с двойной свининой? — Э-э… да. Откуда ты... — Я пойду с тобой. Глаза филолога расширились, он посмотрел на математика так, будто он только что предложил ему совершить парный cyицыд. — Нет! — Это не обсуждается, я тоже хочу рамён. И у меня тоже никого нет. Будем одинокими вместе. Романтика, разве нет? Ренгоку не успел ничего сказать, как Акадза вышел из кабинета закрыв за собой дверь. Кёджиро повернулся к классу с умоляющим видом. — Это был стресс. У нас ничего не будет. Самая смелая девчонка с первой парты подняла руку. — Ренгоку-сэнсэй, а вы покраснели! — Мне жарко! Открывайте окна!

В заведении.

Заведение оказалось крошечным, на шесть посадочных мест. Ренгоку часто заходил сюда. Не потому, что там было тихо, он любил шумные компании, и вообще любые компании, а потому, что не было большой очереди за едой. Он убедил самого себя пойти с математиком, подумаешь, ничего такого... Почти. Они сидели за стойкой плечом к плечу, потому что выбора не было. Ренгоку пытался сохранять дистанцию, но локоть Акадзы то и дело касался его локтя. Каждый раз Кёджиро отдёргивал руку, будто обжёгся. Акадза заказал себе самый острый суп, сам Ренгоку классику. Кёджиро хотел быстрее поесть и уйти, хотя и любил наслаждаться едой по полной. — Почему ты вечно ко мне пристаёшь? Мы даже не друзья, а всего-лишь коллеги. Акадза смотрел себе в суп, не поднимая глаз, и крутил палочками в руке. — Ты меня раздражаешь. Твоя улыбка, твоя неуёмная радость жизни, то, как ты жуёшь. Это бесит. — Тогда зачем идти со мной есть?! Акадза наклонился чуть ближе, заставляя Ренгоку слегка прижаться к стулу. — Чтобы проверить гипотезу. Мне нравится смотреть, как твой оптимизм трещит по швам, когда я рядом. Это моя… терапия. — Садист. — Математик. Мы ищем закономерности. Например, закономерность в том, что ты краснеешь, когда я смотрю на твои глаза. — Я не краснею! Это у меня такой метаболизм! Ренгоку демонстративно зачерпнул лапшу и отправил в рот, но от волнения промахнулся, и кусочек свинины шлёпнулся на рубашку, оставив жирное пятно прямо на груди. — Твою ж мать. Акадза увидел это. А потом сделал то, чего Кёджиро не ожидал категорически. Он взял салфетку, обернул её вокруг пальца и, осторожно взяв Кёджиро за подбородок, чтобы тот не дёргался, начал аккуратно промокать пятно. — Не шевелись. Испортишь рубашку. Хотя тебе идёт. Ренгоку перестал дышать. Глаза Акадзы, такие обычно холодные, сейчас казались темнее. Палец математика скользнул по воротнику, едва касаясь шеи. — Ты… Ты что делаешь? — Убираю последствия твоей неуклюжести. Или ты предпочитаешь ходить в пятнах? — Акадза… — Что «Акадза»? Пальцы математика задержались на рубашке на пару секунд дольше, чем требовалось — Ешь давай. А-то остынет. Он отстранился и вернулся к своему супу, как ни в чём не бывало. А Ренгоку сидел, чувствуя, как горит лицо, и понимая, что съесть теперь ни куска не сможет. Потому что в груди разливалось что-то тёплое, не имеющее никакого отношения к рамёну. — Я... Вообще-то мог сам убрать. Не маленький. — Ты бы сделал это под конец, когда оно уже засохло бы. Кёджиро хотел ответить, но слова застряли в горле. Он для вида закатил глаза и продолжил есть. Он искоса глядел на профиль Акадзы, в голове пронеслась мысль: «Это плохо. Это очень, очень плохо». А Акадза, заметив его взгляд, уголком губ усмехнулся. — Твой глаз опять дёргается, Кёджиро. — Заткнись и ешь. Акадза хмыкнул. Но всё же продолжил есть.