Часть 12

Глава 12. Под дверью

Первая бутылка виски пошла в ход в тот же вечер. Барс сидел в гараже, один, если не считать Лорда, который уныло наблюдал за хозяином с лежака. Друзья подтянулись позже — Лёха первый, потом Вал. Егор не пришёл, остался с Малиной, которая до сих пор кипела от злости. — Вы, блядь, почему меня не остановили? — Барс швырнул пустую бутылку в стену, и она разлетелась осколками. — Вы же видели! Видели, что я влюбился! Знали про спор! Почему не дали мне по башке? — Диман, мы пытались, — Лёха осторожно приблизился, убирая осколки ногой. — Сколько раз говорили. Ты отмахивался. План, мол, всё по плану. — Я мудак! — он ударил кулаком по верстаку. — Конченый мудак! Она мне верила. Первая, блядь, за всю жизнь — поверила. А я... сука... Вал молча открыл вторую бутылку, но Барс выхватил её и приложился прямо из горла. Алкоголь обжигал, но не глушил главного — картинки её заплаканного лица. Пощёчина. Колено в пах. След от её зубов на запястье, который он даже не обработал — носил как клеймо. — Она меня укусила, — он вытянул руку, глядя на багровый след. — Знаете, о чём я думал, когда она это сделала? «Она ещё чувствует». Ненависть — это тоже чувство. Значит, не всё кончено. — И что ты собираешься делать? — спросил Лёха. — Вернуть. На следующее утро он стоял под дверью общаги в семь утра. С похмелья, с красными глазами, с Лордом на поводке. Постучал. — Полина. Зайка. Открой, пожалуйста. Тишина. Он слышал, как она дышит за дверью. Знал, что она там. — Я знаю, что ты меня слышишь. Я не уйду. Я буду стоять тут каждый день, пока ты не откроешь. Я люблю тебя. Это правда. Спор был ошибкой. Самой страшной ошибкой в моей ёбучей жизни. Но всё, что было потом — настоящее. Ты — настоящее. — Уходи, — её голос был глухим, но твёрдым. — Я не хочу тебя видеть. — А я хочу. Я хочу тебя видеть каждую секунду. Я хочу вернуть то, что потерял. Я знаю, что не заслуживаю. Но я здесь. Она не открыла. Он простоял час, потом ушёл на пары. На следующий день — снова. И через день. И через два. Он приходил каждое утро, иногда вечером. Садился под дверью, Лорд ложился рядом. Он говорил. Рассказывал про своё детство, про мать, про отца, про то, как ненавидел весь мир, пока не встретил её. Про то, как впервые увидел в баре— она снимала что-то на камеру, и свет неона запутался в её волосах. — Я тогда чуть виски не подавился, — хрипло смеялся он в дверь. — Вал спросил, чего залип. А я не мог ответить. Просто смотрел на тебя, и весь мой цинизм, вся моя броня — всё пошло по пизде в ту же секунду. За дверью было тихо. Но он слышал её дыхание. Иногда — всхлип. Однажды она ответила. Села с той стороны двери, прижавшись спиной к дереву, и заговорила: — Я тебе не верю. Ты всё врёшь. Ты врал мне с первого дня. Каждое «зайка», каждое «сладкая» — это была ложь. Я отдала тебе свою девственность, Дима. Я доверила тебе всё. А ты... ты просто выигрывал спор. — Это неправда, — он прижался лбом к двери с той стороны. — Когда мы были на аэродроме, когда ты снимала закат, а я смотрел на тебя — я забыл о споре. Я забыл о Лайме. Я забыл обо всём, кроме твоих глаз. Я поцеловал тебя не по плану. Я поцеловал тебя, потому что не мог иначе. — Красиво, — горько усмехнулась она. — Очень красиво. Может, тебе сценарии для мелодрам писать, а не на мотоциклах гонять? — Полина... — Что? Что ты мне скажешь? Что любишь? Ты это уже говорил. Ты говорил это, когда трахал меня. А потом слал победные фото Лайму. — Одно фото! — он ударил кулаком по полу. — Одно, блядь, фото, и то — потому что хотел заткнуть его навсегда. Я написал: «Какой спор, Лайм?» Я отказался от пари в ту же секунду, как понял, что ты для меня значишь! За дверью повисла тишина. Потом тихий, полный боли шёпот: — Если бы ты правда отказался... если бы я правда что-то значила... ты бы сам мне рассказал. Ты бы пришёл и сказал: «Полина, я мудак, я поспорил, но теперь всё иначе». А ты молчал. Ты позволил мне узнать от Лайма. От него, Дима. От того, кто всё это затеял. Ты струсил. Барс закрыл глаза. Каждое её слово било точнее ножа. Потому что она была права. — Да, — глухо сказал он. — Я струсил. Я боялся, что если ты узнаешь — ты уйдёшь. И я потеряю единственное настоящее в своей жизни. Я трус, Полин. Я мудак и трус. Но я люблю тебя. И я готов стоять тут хоть год. Хоть два. Пока ты не поверишь. — Я не верю, — сказала она и заплакала. — Я хочу верить, но не могу. Ты разбил меня. — Тогда я соберу, — он прижался ладонью к двери. — По кусочку. Каждый день. Я тебя соберу, зайка. Даже если ты меня ненавидишь. С той стороны донёсся сдавленный всхлип, а потом тишина. Она отошла от двери. Но не прогнала. Он продолжал приходить. Каждый день. Дождь, холод, солнце — он сидел под её дверью, и Лорд сидел рядом. Иногда она молчала. Иногда плакала. Иногда кричала на него, выплёскивая всю боль. Он принимал всё. Каждое слово. Каждую слезу. Каждое «я тебе не верю». И однажды, недели через две, когда он уже собирался уходить после очередного тяжёлого разговора, дверь тихо приоткрылась. Совсем чуть-чуть. В щёлке показалась её рука, тонкая, бледная. Она ничего не сказала. Просто сунула ему в ладонь сложенный листок и тут же захлопнула дверь. Барс развернул его. На листке была приклеена фотография — закат над аэродромом, тот самый, что она сняла в их первый вечер. А внизу, её неровным почерком: «Я хочу верить. Но мне нужно время. Дай мне его». Он прижал листок к груди и впервые за две недели позволил себе выдохнуть. Лорд радостно гавкнул, виляя хвостом. — Сколько угодно, сладкая, — прошептал он в закрытую дверь. — Сколько угодно.