Часть 30

Глава 30. Драка и шепот

Барс методично напивался. После ухода парней он переселился на барный стул и заказал виски. Один стакан. Второй. Третий. Бармен, старый приятель по кличке Ганс, хмурился, но наливал — знал, что Барса лучше не трогать, когда у него такое лицо. Мысли крутились по кругу. Полина. Котёнок. Её слёзы. Её крики. Её живот, который болел, а он ничем не мог помочь — только грелку принести и убраться с глаз долой. Она орала на него за грязную кружку, а он видел: ей просто больно. Она устала. Она вымотана. Их война, их игры, их напряжение — всё это копилось неделями, и сегодня прорвалось у неё истерикой на пылесос. Он опрокинул четвёртый стакан и поморщился — виски обжигал горло, но не глушил главного. Ему хотелось домой. Просто домой, к ней, к Лорду, даже к этому дурацкому Обеду, который на него шипит. Дверь бара открылась. Барс не обернулся — мало ли кто заходит. Но знакомый голос заставил его напрячься. — О, какие люди. Барс. Один. Пьёшь? Лайм. Принесла же нелёгкая. Руслан Кисляк выглядел как обычно — самодовольный, холёный, с вечной ухмылкой на губах. Он заказал себе пиво и сел на соседний стул, хотя его никто не приглашал. — Слышал, у вас там семейная жизнь кипит? — Лайм отхлебнул из бокала. — Котёнка завели. Милота. Прямо ячейка общества. — Отвали, Лайм, — глухо сказал Барс, не поворачивая головы. — Да ладно, я ж по-дружески. Интересно просто. Как там твоя сладкая? Всё ещё бесится? Или уже привыкла к золотой клетке? Барс сжал стакан так, что костяшки побелели. — Я сказал — отвали. — А то что? Опять драка? — Лайм рассмеялся. — Ты ж теперь семейный человек, Барс. Тебе нельзя. Жена наругает. Это был первый укол. Барс стерпел. Но Лайм не унимался. Он отпил ещё пива и заговорил тише, интимнее, с той самой мерзкой интонацией, которую Барс ненавидел больше всего. — Знаешь, я иногда вспоминаю наш спор. И думаю: а может, зря ты тогда выиграл? Может, мне надо было всё-таки затащить её в постель первым? Она ведь сладкая, правда? Такая нежная, с этими огромными глазищами. Я видел её тогда в буфете, когда она на тебя смотрела. Интересно, она так же смотрит, когда её... Договорить он не успел. Барс слетел с барного стула и впечатал Лайма в стойку. Стакан с пивом опрокинулся, осколки брызнули по полу. Лайм попытался увернуться, но Барс был быстрее — удар пришёлся в скулу, ещё один в корпус, ещё один... — Ты, мразь! — рычал Барс, не слыша ни криков бармена, ни звона посуды. — Ты ещё раз её имя произнесёшь — я тебя убью! Лайм, несмотря на разбитую губу, смеялся. Этот гад смеялся, пока Барс молотил его, пока Ганс оттаскивал Барса за плечи, пока кровь капала на рубашку. — Вот поэтому ты и проиграл, — прохрипел Лайм, сплёвывая кровь. — Потому что ты чувствуешь, Барс. А я — нет. И именно поэтому ты будешь страдать, а я буду смотреть. Она никогда тебя не простит. Никогда, слышишь? — Пошёл вон, — рявкнул Ганс, выталкивая Лайма к выходу. — И ты, Барс, остынь. Давай, вызывай такси. Домой поезжай. Барс стоял, тяжело дыша, разбитые костяшки саднили. Голова гудела, алкоголь и ярость смешались в гремучий коктейль. Но слов Лайма он не слышал — они тонули в одной-единственной мысли: «Домой. К ней». Такси остановилось у ворот. Барс, пошатываясь, прошёл по дорожке, открыл дверь своим ключом. В доме было тихо и темно, только ночник горел в гостиной. Он вошёл и замер на пороге. Полина спала на диване. Устала ждать — или просто не захотела подниматься наверх после тяжёлого дня. Лорд лежал у неё в ногах, положив голову на её лодыжки. Рыжий котёнок свернулся калачиком прямо на её коленях. А на животе, под тонкой тканью домашней футболки, лежала грелка — уже холодная, но всё ещё прижатая её ладонью. Барс смотрел на эту картину, и ярость уходила, сменяясь чем-то другим — тёплым, щемящим, почти болезненным. Его девочка. Его зайка. Уснула с грелкой, в окружении животных, в пустом доме, пока он пил в баре. Он тихо, стараясь не шуметь, снял куртку и подошёл к дивану. Опустился на колени рядом с ней. Лорд приоткрыл один глаз, узнал хозяина и снова закрыл — мол, все свои. Котёнок дёрнул ухом, но не проснулся. Барс осторожно, очень осторожно, взял грелку и убрал её. Полина поморщилась во сне — исчезло привычное тепло, и живот тут же скрутило новой волной боли. Она заворочалась, хмуря брови, и тихо застонала. — Тш-ш-ш, — выдохнул он и наклонился, утыкаясь лицом в её живот. От него пахло виски и табаком, но Полина не проснулась — только вздохнула глубже и чуть расслабилась. Его горячее дыхание проникало сквозь ткань футболки, согревая лучше всякой грелки. Его руки легли на её бёдра — не требовательно, а бережно, почти благоговейно. — Прости, — прошептал он, не поднимая головы. — Прости, что меня не было. Прости, что орал. Прости, что спорил. Прости, что не остановился тогда. Ты моя, зайка. Ты самая красивая, самая сильная, самая любимая. Я никому тебя не отдам. Ни Лайму, ни Андрею, ни даже тебе самой. Ты моя. А я — твой. Навсегда. Даже если ты меня никогда не простишь. Он говорил и говорил — шёпотом, едва слышно, уткнувшись носом в мягкую ткань её футболки. Его дыхание согревало её живот, и боль понемногу отпускала. Полина вздохнула во сне и, кажется, едва заметно улыбнулась. Лорд тихо стукнул хвостом по дивану. Котёнок мурлыкнул. Барс закрыл глаза и остался так — на коленях, у её ног, там, где и должен был быть. В доме было тихо. Война замерла, притаилась, уступив место чему-то другому. Чему-то, что было больше и сильнее любой войны.