Часть 32

Глава 32. Похмелье и договор

Утро вползло в гостиную серым, дождливым светом. За окном моросило, капли стучали по стеклу, и этот монотонный звук мог бы быть убаюкивающим, если бы не дикая головная боль, расколовшая череп Барса пополам. Он застонал, не открывая глаз. Во рту будто эскадрон кавалерии переночевал, желудок подкатывал к горлу, а тело ломило так, будто его всю ночь пинали. — Бля-я-ядь, — прохрипел он едва слышно. Полина завозилась в его руках. Он только теперь осознал, где и как лежит: на диване, в одежде, одна рука под её головой, вторая на её животе. Она спала, свернувшись калачиком, прижавшись спиной к его груди. Её волосы щекотали его подбородок, пахли чем-то цветочным. От этого запаха голова кружилась ещё сильнее, но в хорошем смысле. — М-м-м, — простонала она, хватаясь за живот. — Больно... — Тише, зайка, — он тут же прижал её ближе, хотя сам едва мог шевелиться. — Поспи ещё. Рано. — Живот... — Знаю, — его ладонь осторожно погладила низ её живота. — Я тебя грею. Давай, закрой глазки. Она что-то пробормотала и затихла, всё ещё балансируя на грани сна. Барс прижался носом к её затылку и замер. Каждое движение отдавалось в висках, но он терпел. Она не оттолкнула его. Она спала в его руках. Ради этого можно было пережить любое похмелье. — Мне пиздец как плохо, — прошептал он куда-то в её волосы. — Но ты спи, солнышко. Я потерплю. Она снова завозилась, и он понял, что она уже почти проснулась. Её дыхание изменилось, стало более частым. Она не открывала глаза, но и не спала. Просто лежала, пригревшись, и слушала его голос. И тогда Барс, повинуясь какому-то внезапному порыву — то ли похмельному, то ли самому трезвому в своей жизни, — наклонился к самому её ушку и зашептал. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже. Мурашки побежали по шее, по позвоночнику, до самых кончиков пальцев. Барс прижался носом к её виску, вдыхая запах волос, и заговорил едва слышно. — Солнышко... давай заканчивать эту войну. Я больше не могу. Я устал. Ты устала. Лорд устал. Даже Обед, блядь, и тот устал. Давай просто... жить. Спокойно. Без криков. Без игр. Без тактик. Она замерла и не дышала. А он продолжал, каждым словом разбивая остатки их противостояния: — Я знаю, ты мне не веришь. Я понимаю. Я заслужил. Но я больше не хочу воевать. Я хочу, чтобы ты просыпалась и не орала на меня. Хочу, чтобы мы вместе завтракали. Хочу, чтобы ты улыбалась, когда я вхожу. Не надо меня прощать, не надо любить, не надо ничего такого. Давай просто... попробуем. Как соседи. Как друзья. Как те двое, которые когда-то поехали на заброшенный аэродром. Помнишь? Она молчала. Но её рука, лежавшая поверх его ладони на животе, чуть сжалась. Совсем незаметно — но он почувствовал. — Если ты пока ни к чему не готова, — шептал он в самое ушко, — давай просто жить. В одном доме. Без войны. Я не буду тебя трогать. Не буду комментировать твои шортики. Не буду соблазнять. Буду держать дистанцию. Только давай прекратим это. Я выдохся. Она медленно повернулась в его руках. Их лица оказались совсем близко — нос к носу, губы в нескольких сантиметрах. Её огромные голубые глаза смотрели на него с чем-то новым — не с ненавистью, не с обидой, а с осторожным, хрупким доверием. — Ты серьёзно? — прошептала она. — Абсолютно, — он смотрел ей прямо в глаза. — Я больше не могу, Полин. Ты нужна мне живая, а не загнанная. Я вижу, как ты мучаешься. Я мучаюсь тоже. Это никому не нужно. Давай остановимся. Она долго молчала, разглядывая его лицо. Синяки под глазами. Разбитые костяшки. Искренность, которая пробивалась даже сквозь похмельную муть. Потом тихо, одними губами: — Давай попробуем. Барс выдохнул так, будто с его плеч сняли бетонную плиту. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её макушку и замер. — Спасибо, зайка. Спасибо. — Только ты обещал про шортики, — пробормотала она ему в грудь. — Я буду держаться, — пообещал он. — Но ты всё равно их носи. Она тихо фыркнула. Лорд, лежавший в ногах, поднял голову и стукнул хвостом. Обед, разбуженный движением, зевнул и снова заснул. А за окном дождь барабанил по стеклу, но в доме впервые за долгое время было по-настоящему тихо. Не военной тишиной перед атакой — а мирной, уютной, почти семейной.