Часть 11. Там, где не нужны слова.

«Мы так долго учились защищаться, что забыли, как это — открываться. А оказалось, что самое страшное — не удар врага, а чья-то рука, которая гладит по волосам и не требует ничего взамен»

Они сидели в темноте уже больше часа. Свет за окном стал ярче — золотые полосы на полу расширились, добрались до дивана, до ног Тэхена, но он не замечал их. Он смотрел на свои руки, сжимающие край чужой футболки — чёрной, большой, пахнущей Чонгуком. Внутри было тепло. Спокойно. Странно. Он не хотел уходить. Это чувство было новым, почти пугающим. Тэхен привык к училищу — к запаху старых нот, к мраморным полам, к пианино, которое ждало его каждый день. Он ходил туда даже когда уставал, даже когда болел, даже когда хотелось лечь и не вставать. Потому что любил. Потому что музыка была единственным, что держало его на плаву. Но сейчас он не хотел уходить отсюда. Из этой квартиры. От этого человека. Ощущение было липким, тревожным: если уйдёт — всё забудется. Поцелуй сотрётся из памяти Чонгука, станет сном, ошибкой, которую он захочет исправить. А Тэхен не хотел забывать. Не хотел, чтобы это становилось сном. Впервые в жизни его волновало что-то помимо музыки. Кто-то. — Надо ехать, — сказал Тэхен, не поднимая головы. — Давай я отменю пары, — ответил Чонгук. — Чонгук, нельзя. — Почему? Тэхен выдохнул. Долго, тяжело. Потёр лицо ладонями. — Мне нужно домой, — сказал он. — Нужно к Юнги. Останусь ещё на ночь — захочу ещё. Он не договорил. Не сказал: «Захочу остаться навсегда». Не сказал: «Захочу, чтобы это никогда не кончалось». Но Чонгук понял. Или не понял — но промолчал. — Я не говорю тебе оставаться ещё на ночь, — ответил Чонгук. — Я отвезу тебя домой, как только ты скажешь. Но… — он замолчал, сжал пальцы в замок. — Но что? — Тэхен поднял голову. Чонгук молчал. Смотрел в стену, на чёрно-белую фотографию заброшенного моста. Потом сказал — тихо, почти шёпотом: — Я не хочу, чтобы ты был на парах, когда можешь быть со мной. Я знаю, что для тебя важна учёба. Знаю, что любишь это место. Но задержись хотя бы ещё на час. Тэхен молчал. Он не знал, что отвечать, когда так просят. Когда просит Чонгук. Не приказывает, не требует, не ставит условия — просит. И в этом «просит» было столько уязвимости, столько страха, что у Тэхена сжалось сердце. Время было почти половина десятого. Если не выехать через десять минут — они опоздают. А Тэхен не любил опаздывать. Не любил, когда его ждали. Не любил, когда смотрели на него, когда он входил в аудиторию после звонка. — Останусь до конца пар, — сказал он. — Но мне нужно написать старосте. — Я позвоню ректору, — Чонгук уже тянулся к телефону. — Нет. Будет подозрительно. — Будет надёжнее, — Чонгук посмотрел на него. — Особенно если ты будешь мне помогать. Он уже набрал номер. Тэхен хотел остановить, но не успел. — Здравствуйте, господин Чхве, — голос Чонгука стал ровным, деловым — тем самым, которым он говорил на переговорах. — Я звоню сообщить, что Тэхена сегодня на парах не будет. Решил сказать лично, чтобы не тревожить старосту. Пауза. Чонгук слушал, что говорит ректор, кивал, хотя тот не видел. — Да, он с удовольствием согласился помочь мне в одном мероприятии. Мг. Хорошо. Он сбросил звонок. Убрал телефон в карман домашних штанов. — Сказал, что не перестаёт тобой удивляться, — сказал Чонгук. Тэхен смотрел на него широко открытыми глазами. — Ты врун, — сказал он. — Почему? — Чонгук приподнял бровь. — Ты действительно мне помогаешь. — С чем? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В полумраке комнаты его глаза блестели — тёмные, глубокие, почти чёрные. — Понять, кто я такой, — ответил он. Тэхен молчал. Внутри всё сжалось — не от страха, от того, как легко Чонгук сказал это. Без защиты, без брони. Просто — правду. Чонгук медленно встал с кресла. Прошёл по комнате, сел на диван рядом с Тэхеном. Не близко — оставил расстояние, которое позволяло дышать. Но Тэхен чувствовал его тепло. Запах мыла и кофе. — Отвезу тебя домой к часу, — сказал Чонгук. — Нормально? — Юнги поймёт, что я не был на парах, — Тэхен покачал головой. — Лучше к трём. — Так даже лучше, — Чонгук чуть заметно улыбнулся. Тэхен ухмыльнулся — уголками губ, пряча улыбку. — Ты действительно так не хочешь, чтобы я уходил? — спросил он. Чонгук задумался. По-настоящему, не делая вид. — Я не пропускаю работу с утра, — сказал он. — Обычно всегда езжу в офис. Перед офисом у меня тренировка — тоже обязательно. Но сегодня я захотел забить на график. Он повернул голову, посмотрел Тэхену в глаза. — Поэтому да, — сказал он. — Я действительно не хочу, чтобы ты уходил. Тэхен смотрел на него, не отводя взгляда. Внутри всё кипело — от этих слов, от их простоты, от того, как Чонгук их сказал. Без игры, без намёка, без попытки казаться сильнее, чем он есть. — Тогда одевайся, — сказал Тэхен. Чонгук приподнял бровь. — Что? — Ты без футболки. Одевайся. Чонгук посмотрел на себя, потом на Тэхена. Усмехнулся — той самой усмешкой, которая появлялась, когда его заставали врасплох. — Мешаю? — спросил он. — Нет, — Тэхен покачал головой. — Просто… если ты будешь сидеть так весь день, я ничего не запомню, из того, что ты говоришь. Чонгук усмехнулся громче — коротко, почти весело. Встал с дивана. — Хорошо, — сказал он. — Сейчас. Он вышел из комнаты. Через минуту вернулся — в чёрной футболке, простой, хлопковой, с коротким рукавом. Татуировка выглядывала из-под ткани, но уже не так откровенно. Чонгук сел на диван — теперь рядом, ближе, чем раньше. Плечо почти касалось плеча Тэхена. — Так лучше? — спросил он. — Да, — ответил Тэхен. Он не сказал, что теперь ему мешало другое — запах Чонгука, который стал ещё ближе. Не сказал, что сердце билось быстрее от того, как ткань обтягивает его плечи. Не сказал, что хочет прикоснуться — просто так, без причины, положить руку на его руку и почувствовать, что он рядом. Он пока не умел этого делать. Не привык. И Чонгук не умел — тоже. Они сидели рядом, почти касаясь, и боялись сделать первый шаг. Не в поцелуях — в простых, обычных прикосновениях. Которые говорят громче слов. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты сегодня спокойный. — Это плохо? — Нет. Просто… неожиданно. Чонгук повернул голову, посмотрел на него. В полумраке его лицо казалось мягче, чем обычно — без той вечной жёсткости, которая отпугивала людей. — Может быть, потому что я выспался, — сказал он. — Впервые за долгое время. — Из-за меня? — Из-за тебя. Тэхен опустил глаза. Пальцы теребили край футболки — чужой, чёрной, которая пахла домом. — Мне кажется, я должен тебя бояться, — сказал он. — Почему? — Потому что все тебя боятся. — А ты? — Я не боюсь. Но мне кажется, что должен. Чонгук помолчал. Потом сказал: — Может быть, ты просто видишь во мне того, кем я могу быть. Не того, кем стал. — А кем ты можешь быть? Чонгук не ответил. Смотрел на свои руки, на татуировку, на чёрные линии дракона. — Не знаю, — сказал он. — Но с тобой — хочется узнать. Тэхен кивнул. Они сидели молча, глядя на свет, который становился всё ярче. На полу танцевали золотые полосы, часы на стене тикали, отсчитывая время, которое они крали у реальности. Тэхен смотрел на руку Чонгука — ту, что лежала на диване между ними. Тонкие пальцы, татуировка, сильная кисть. Ему хотелось прикоснуться. Просто — дотронуться. Он медленно протянул руку. Остановился в сантиметре от пальцев Чонгука. Не коснулся. — Тэхен, — сказал Чонгук. — М? — Можно я сделаю это сам? Тэхен замер. Чонгук смотрел на него — серьёзно, без насмешки. — Я не умею, — сказал он. — Но хочу попробовать. Тэхен кивнул. Убрал руку. Чонгук медленно — очень медленно, будто боялся спугнуть — протянул свою. Коснулся пальцев Тэхена. Кончиками. Легко, почти невесомо. Так они сидели — прикасаясь пальцами, как дети, которые учатся доверять. Никто не двигался, никто не говорил. Только их дыхание и тишина. — Странно, — сказал Чонгук. — Что? — Я прикасался ко многим людям. В драках, на переговорах, с женщинами. Но никогда так. — Как? — Будто боюсь сломать. Тэхен посмотрел на их руки — пальцы Чонгука лежали на его пальцах, тёплые, живые. Не сжимали, не гладили — просто лежали. — Ты не сломаешь, — сказал Тэхен. — Я не стеклянный. — Я знаю. Но бояться не перестаю. Чонгук убрал руку — не резко, мягко, будто нехотя. Тэхен почувствовал, как холодно стало на том месте, где только что было тепло. — Положи обратно — Сказал Тэхен почти шепотом. Он снова протянул руку. На этот раз увереннее. Коснулся не пальцев — запястья. Тэхен почувствовал, как бьётся пульс под его пальцами — свой, чужой, они слились в один ритм. — Ты тоже боишься? — спросил Чонгук. — Да, — ответил Тэхен. — Но ты не убираешь руку. — Ты тоже. Они сидели так долго — может быть, минуту, может быть, час. Время потеряло значение. Было только прикосновение. Первое из многих. Которое они оба запомнят навсегда. Они улыбнулись — оба, одновременно. И в этой улыбке было что-то новое, хрупкое, как первый снег. Который может растаять — а может, лежать всю зиму. Время шло. Солнце поднималось. А они всё сидели — два человека, которые боялись будущего, но не боялись настоящего. И прикасались. Учились. Ждали. ——— Тишина, которая была такой тёплой, вдруг стала другой. Не холодной — напряжённой. Как струна перед тем, как лопнуть. Тэхен чувствовал это плечом, которым почти касался Чонгука. Чувствовал, как изменилось его дыхание, как пальцы на его запястье чуть сжались, будто Чонгук готовился к удару. — А ты убивал когда-нибудь? — спросил Тэхен. Вопрос прозвучал тихо, почти шёпотом. Не обвинение, не любопытство — что-то среднее. Тэхена тревожил этот вопрос ещё давно. С того самого разговора, когда Чонгук сказал «мой мир суров». Просто как-то не было подходящего момента спросить. Такой вопрос в целом всегда неподходящий. Но сейчас — сейчас, когда они сидели так близко, когда между ними почти не осталось секретов, Тэхен не смог промолчать. Чонгук напрягся. Тэхен почувтал это сразу — как закаменели его плечи, как сжалась челюсть, как рука на запястье стала тяжелее, будто Чонгук хотел удержать его, не дать уйти. — Да, — ответил Чонгук. Не стал врать. Не стал отводить взгляд. Просто — да. Коротко. Тяжело. Как приговор. — Ясно, — сказал Тэхен. — Что ясно? — Чонгук повернул голову, посмотрел на него. В его глазах была настороженность — не страх, не гнев, а что-то другое, более глубокое. Ожидание. Чего? Осуждения? Страха? Отвращения? — Просто ясно, — Тэхен пожал плечами. — Я задал вопрос — ты ответил. — И больше не будет вопросов? — Если захочешь — сам расскажешь. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. Пальцы на запястье Тэхена чуть расслабились, но не отпустили. — Тэхен, — сказал он. — Ты когда таким тоном говоришь, сразу чувствуется холод. — Ты уже мой тон выучил? — Тэхен приподнял бровь. Чонгук не ответил. Сжал челюсть. Отвернулся к окну, к золотым полосам на полу. — Я больше не занимаюсь этим, — сказал он. Голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть — многолетняя, невыносимая. — Раньше — да. Я мстил. Всем. Даже когда убийцы моих родителей были найдены. Когда я их убил — мне всё равно казалось мало. Я искал дальше. Тех, кто заказал, тех, кто помогал, тех, кто просто знал и молчал. Я не останавливался. Он замолчал. Провёл свободной рукой по лицу. — Но после того, как моего человека не стало… — голос дрогнул. Чуть-чуть, на полтона. — Я перестал рисковать людьми, которые невиновны. Я больше не убиваю. И не приказываю убивать. Тэхен молчал. Смотрел на профиль Чонгука — острый, красивый, с тенью боли где-то глубоко в глазах. Внутри всё сжималось — не от страха, от того, что он слышал. От того, как Чонгук говорил об этом. Не хвастался. Не оправдывался. Просто — рассказывал. — Не молчи, Тэхен, — сказал Чонгук. — Скажи хоть что-нибудь. — Правду? — спросил Тэхен. — Всегда нужно говорить правду. — Но видимо, сам ты этому правилу не следуешь, — Тэхен покачал головой. Чонгук усмехнулся — горько, невесело. — Моя правда кажется нереальной даже для меня, — сказал он. Тэхен помолчал. Собирался с мыслями. Потом заговорил — тихо, спокойно, будто рассуждал о чём-то далёком, что не касалось его лично. — Я думаю, что оправдания тебе нет, — сказал он. — Конечно, ты искал виновных. Нашёл. Убил. Добивался справедливости дальше. Тебе казалось мало. Но в тот момент ты показал, что ничем не лучше тех людей. Чонгук чуть ослабил руку на его запястье. Не убрал — просто сжал слабее, будто слова Тэхена забрали часть его силы. — Но… — Тэхен сделал паузу, — я думаю, ты это и сам понимаешь. — Я не хвалю себя за поступки прошлого, — ответил Чонгук. — Уже давно не занимаюсь таким. Быть маньяком точно не самое лучшее дополнительное хобби. Тэхен почти улыбнулся — но не улыбнулся. Только уголки губ чуть дрогнули. — Именно поэтому я не ушёл после твоего «да», — сказал он. — Поступал ты действительно ужасно, но я знаю, что ты сожалеешь, что вспоминаешь об этом с ужасом. Я не буду осуждать. Не буду презирать или упрекать. Наоборот — рад, что ты честно ответил. Чонгук закрыл глаза. Откинул голову на спинку дивана. Его лицо было бледным — не от страха, от напряжения, которое наконец начало отпускать. — Тэхен, — сказал он. — Ты не должен быть таким. — Каким? — Слишком нереальным. — Чонгук открыл глаза, посмотрел на него снизу вверх. — Неужели тебе ни капли не страшно? Тэхен смотрел на него долгим взглядом. На его татуировку, на сжатые челюсти, на глаза, которые блестели в полумраке. — Если человек боится человека, то он не может находиться с ним рядом по-настоящему, — сказал Тэхен. — Страх заставляет врать. Прятаться. Защищаться. А я не хочу врать. Не хочу прятаться. И защищаться — от тебя — не хочу. Чонгук молчал. Смотрел на него так, будто видел в первый раз. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю. — Я тоже. — Я знаю, — повторил Тэхен. Они улыбнулись — оба, одновременно. Грустно, немного устало, но искренне. — Ты вечно спрашиваешь не боюсь ли. — сказал Тэхен. — Но я только чувствую боль. Не за себя. За тебя. Потому что ты носишь это в себе. Потому что ты не можешь забыть. И потому что ты не веришь, что заслуживаешь прощения. — Я не заслуживаю, — сказал Чонгук. — Не тебе решать. Чонгук сжал его запястье — сильнее, чем раньше. Не больно — требовательно. — Ты не боишься, что я могу сорваться? — спросил он. — Что однажды что-то пойдёт не так, и я снова… — Ты не сорвёшься, — перебил Тэхен. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты боишься этого. Потому что ты не хочешь. Потому что ты изменился. Я не знаю, как это объяснить. Я просто… чувствую. Чонгук отпустил его запястье. Провёл рукой по лицу, сжал переносицу. — Ты опасен, — сказал он. — Чем? — Тем, что заставляешь меня верить. — Верить во что? — В то, что я могу быть лучше. Тэхен смотрел на него. На его руки, которые дрожали — чуть-чуть, едва заметно. На его лицо, на котором не было ни маски, ни брони. Просто человек. Уставший, запутавшийся, напуганный. — Можешь, — сказал Тэхен. — И не надо верить в меня. Верь в себя. Чонгук молчал. Долго. Потом спросил: — Ты останешься? Сегодня? Завтра? Когда узнаешь, что я сделал? — Я уже знаю, что ты сделал, — ответил Тэхен. — И я здесь. Чонгук выдохнул — долго, шумно, будто только что пробежал марафон. Откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. — Я не знаю, что со мной происходит, — сказал он. — Я тоже. — Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. — Не заканчивай, — ответил Тэхен. — Просто будь. Они сидели в тишине. Солнце поднялось выше, и золотые полосы на полу стали шире, добрались до дивана, до их рук, которые лежали рядом — почти касаясь. Чонгук осторожно — очень осторожно, будто боялся спугнуть — коснулся пальцев Тэхена своими. Не сжал. Просто положил сверху. Тэхен чувствовал тепло его ладони, шершавость подушечек, биение пульса — чужого, но такого близкого. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Спасибо, что не ушёл. — Я же сказал — не уйду. — Я запомню. — Запоминай. Чонгук улыбнулся — уголками губ, устало, но тепло. Открыл глаза, посмотрел на Тэхена. В его взгляде не было холода. Было что-то новое — хрупкое, незнакомое, пугающее и прекрасное одновременно. — Хочешь есть? — спросил Чонгук. — Не очень. — А что хочешь? — Сидеть здесь. Не двигаться. Не говорить. — Хорошо. Они сидели так до тех пор, пока свет не стал слишком ярким, а тишина — слишком глубокой. И никому из них не хотелось нарушать её. Потому что в этой тишине было всё, что они не могли сказать словами. И этого было достаточно. Пока что. ——— Тэхен кусал свою губу и думал о том, что скажет Юнги. Друг, конечно, не осудит — Юнги никогда не осуждал. Он скажет: «Будь осторожнее. Не привязывайся. Не надейся». Но в Тэхене уже жила надежда. Не та, громкая и слепящая, которая бросается в глаза. А тихая, почти незаметная — как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Крошечный, хрупкий, но живой. Чонгук сказал, что не может дать обещаний. Сказал честно, прямо, без прикрас. И Тэхен принял это. Но надежда осталась. Она жила где-то под рёбрами, грела изнутри, не спрашивая разрешения. Чонгук заметил, что Тэхен не спокоен. Заметил по тому, как тот кусал губу, как его пальцы нервно теребили край чужой футболки, как взгляд уходил в сторону, не встречаясь с его глазами. Он посмотрел на их руки. На свои пальцы, которые лежали рядом с пальцами Тэхена — не касаясь, но близко. И медленно — очень медленно, будто боялся спугнуть — взял руку Тэхена в свою. Сплёл пальцы в замок. Легко, почти невесомо. Тэхен дышать перестал. Вроде обычное действие — взять за руку. Ничего особенного. Но для них любое прикосновение казалось слишком интимным. Слишком громким. Слишком новым. Они уже поцеловались, а касаться друг друга боялись. Боялись простых вещей: дотронуться до плеча, поправить воротник, взять за руку. Каждое прикосновение было шагом в неизвестность. Каждое — откровением. Тэхен посмотрел на Чонгука. В его глазах не было страха — было спокойствие. То самое, которое появлялось, когда он принимал решение. — Я рад, — сказал Тэхен, — что ты хоть немного, но ответил на свои вопросы. Даже если ты ничего не можешь мне обещать, я рад, что сейчас ты не убегаешь. Хотя знаю, что тебе страшно. Чонгук сжал его пальцы — чуть крепче, но не больно. — Я не думаю, что это будет распространяться на кого-то ещё, кроме тебя, — ответил он. — Время покажет. Чонгук аккуратно убрал руку с руки Тэхена. Тэхен почувствовал, как холодно стало на том месте, где только что было тепло. Но Чонгук не отпустил — он поднёс руку к лицу Тэхена. Медленно, неуверенно — будто делал это впервые в жизни. Он не знал, что делает. Просто хотелось. У Тэхена сердце бешено стучало. Он чувствовал каждый удар — в висках, в груди, в кончиках пальцев. — Ты очень красивый, птенчик, — сказал Чонгук. Он убрал небольшую прядь волос за ухо Тэхена. Большим пальцем провёл по щеке — легко, почти невесомо, будто боялся поцарапать. Кожа под его пальцем горела. Тэхен замер, не дышал, боялся спугнуть этот момент. — Я не могу тебе ничего обещать, — сказал Чонгук. — Но пообещай ты. — Что? — едва слышно спросил Тэхен. — Что мы увидимся завтра. Тэхен смотрел на него. На серьёзное лицо, на глаза, которые не отводили взгляд, на губы, которые только что произнесли эти слова. — Если ты найдёшь предлог приехать в училище, — ответил он, — то увидимся. — Найду, — сказал Чонгук. Затем зазвонил телефон. Резко, громко — в тишине комнаты этот звук показался почти агрессивным. Чонгук взглянул на экран, нахмурился. Наверное, всех волновало, почему он уже который день подряд не соблюдает свой график. Почему не приходит на работу. — Ответь, — сказал Тэхен. Чонгук посмотрел на него ещё пару секунд. Потом взял трубку. — Слушаю. В голосе уже не было той мягкости, что минуту назад. Он стал жёстким, холодным — тем самым, которым Чонгук говорил с подчинёнными. Чонгук поднялся с дивана, отошёл к окну. Тэхен слышал только обрывки разговора — но голос Чонгука наливался сталью. — Какого хера тебя волнует, где я? — он говорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Я не отчитываюсь перед тобой за каждую минуту. Ещё раз позвонишь с такой ерундой — выкручу руки так, что телефон из них выпадет навсегда. Он сбросил звонок. Не попрощался. Просто нажал на красную кнопку и убрал телефон в карман. Тэхен смотрел на него. На его напряжённые плечи, на сжатые челюсти, на татуировку, которая будто пульсировала в такт его дыханию. Он видел сейчас того Чонгука, которого боялись все. Того, кто отдавал приказы. Того, кто не терпел возражений. Но он знал и другого. Того, кто боялся прикоснуться к его щеке. Того, кто просил остаться. Того, кто сказал «ты очень красивый, птенчик». — Почему ты не можешь закончить это дело? — спросил Тэхен. Чонгук не повернулся. Стоял у окна, смотрел на золотые полосы на полу. — Закончу, — ответил он. — Уверено ты это говоришь себе часто, но каждый раз продолжаешь. Чонгук медленно повернулся. Посмотрел на Тэхена долгим взглядом. В его глазах не было злости — усталость. — Я не хочу говорить о своих ошибках сейчас, — сказал он. — Да, — Тэхен кивнул. — Хорошо. — Почему ты с родителями не общаешься? — спросил Чонгук. На этот раз замолчал Тэхен. Сжал пальцы, опустил глаза. — Не хочу говорить о своём прошлом сейчас, — тихо ответил он. Чонгук чуть улыбнулся — уголками губ, понимающе. Кивнул. Он сел обратно на диван. Посмотрел на Тэхена, и взгляд его упал на плечо — футболка сползла, открывая ключицу и нежную линию шеи. Тэхен перехватил его взгляд, поправил воротник — быстро, смущённо. Чонгук почувствовал тепло внизу живота. Знакомое, уже не чужое — но от этого не менее пугающее. Он сжал пальцы в кулак, перевёл дыхание. — Я сейчас приду, — сказал он, вставая. Тэхен кивнул. Чонгук вышел из комнаты. Прошёл в ванную, включил холодную воду, умылся. Посмотрел на себя в зеркало — раскрасневшийся, с тёмными кругами под глазами, с татуировкой на руке, которая, казалось, горела. Он не знал, что с ним происходит. Знал только, что не хочет, чтобы это прекращалось. Тэхен тем временем вышел в коридор. Прошёл на кухню, открыл холодильник, налил стакан воды. Пил медленно, глядя в окно, на серое небо, на город, который жил своей жизнью. Думал о том, что Юнги скажет. О том, что Чонгук сказал «закончу». О том, что он сам не знает, куда всё это приведёт. Он поставил стакан в раковину, вытер руки о штаны и пошёл обратно. В коридоре было темно — свет сюда почти не пробивался. Тэхен шёл медленно, боясь налететь на что-нибудь в незнакомой квартире. Завернул за угол — и столкнулся с Чонгуком. Тот стоял, прислонившись к стене. Дышал тяжело — глубоко, прерывисто, будто только что пробежал дистанцию. В полумраке его лицо казалось бледным, глаза блестели. — Тэхен, — сказал он. — Хватит. Тэхен замер. Не понял. — Чего хватит? — Так смотреть, так дышать. В целом — быть таким правильно-неправильным для меня. — Я же ничего не делаю, — Тэхен чувствовал, как сердце снова начинает биться быстрее. — Делаешь, — Чонгук покачал головой. — Ты просто не понимаешь, как ты это делаешь. — Или ты слишком обращаешь на это внимание, — ответил Тэхен. Чонгук закрыл глаза. Они стояли близко — снова на том же месте, где и в субботу вечером. В том же коридоре, в той же темноте, с тем же напряжением в воздухе. — Тебе страшно, — сказал Тэхен. — Я знаю это. Но какой смысл сдерживать свои желания, если я точно не оттолкну? Чонгук открыл глаза. В них не было страха — была решимость. Та самая, с которой он подписывал документы и отдавал приказы. Но сейчас она была направлена не на бизнес — на себя. — Я боюсь не только своей тяги к тебе, — сказал он. — Я боюсь последствий. — Значит, ты трус, — Тэхен смотрел на него в упор. — Последствия есть у всего. Но ты просто не привык к новому. А бояться нового, бояться даже просто попробовать — быть трусом. Чонгук сжал челюсть. Потом сделал шаг — нет, не шаг, бросок. Оказался рядом. Одна рука упёрлась в стену рядом с головой Тэхена, вторая — легла на талию, притягивая ближе. И он поцеловал его. Не так, как в первый раз. Не робко, не спрашивая разрешения. Страстно. Жадно. С какой-то животной, необъяснимой страстью, которая копилась в нём дни, недели, может быть, всю жизнь. Губы Чонгука были горячими, настойчивыми — он водил ими по губам Тэхена, покусывал нижнюю, требовал ответа. Тэхен отвечал — неуверенно сначала, потом смелее, потому что внутри всё горело, потому что он хотел этого так же сильно. Пальцы Тэхена поднялись к шее Чонгука — туда, где кожа была тоньше, теплее, чувствительнее. Он коснулся — легко, едва ощутимо. Чонгук вцепился в его губы сильнее. Почти укусил — не больно, но ощутимо, будто хотел оставить след, пометить, сказать: «ты — моё». Тэхен охнул — от неожиданности, от того, как это чувствовалось. Чонгук тут же провёл языком по укушенному месту, извиняясь — и снова углубил поцелуй. Рука на талии Тэхена сжалась сильнее, прижимая его ближе. Тэхен чувствовал, как бьётся сердце Чонгука — или своё, не разобрать. Чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое. Чувствовал его пальцы на своей спине — через ткань футболки, но будто на голой коже. В коридоре было темно, только свет из гостиной падал на пол золотой полосой, не достигая их. Они целовались в темноте, и это было правильно — так они не видели лиц друг друга, только чувствовали. Губы, руки, дыхание. Тэхен первым прервал поцелуй — не потому, что захотел, а потому, что воздух кончился. Он тяжело дышал, прислонившись спиной к стене, и смотрел на Чонгука. — Чонгук… — выдохнул он. — Погоди. Дай подышать. Чонгук так же тяжело дышал. Его рука всё ещё лежала на талии Тэхена, пальцы сжимали ткань футболки. Другая — на стене, рядом с головой Тэхена, будто он боялся, что тот упадёт, если убрать опору. Он не хотел заканчивать. Хотел целовать его снова и снова, пока хватит дыхания, пока не онемеют губы, пока не перестанет болеть внутри. Он прислонился лбом к плечу Тэхена. Закрыл глаза. — Ты меня убиваешь, — прошептал он в ткань футболки. — Дыши, — ответил Тэхен, положив руку ему на затылок. — Просто дыши. Они стояли так — в коридоре, в темноте, тяжело дыша. И никто из них не знал, что будет дальше. Знали только, что отступать уже некуда. И не хочется. Свет из гостиной падал на пол золотой полосой, не достигая их. В полумраке лица казались чужими — и в то же время такими родными, будто они знали друг друга не неделю, а всю жизнь. Чонгук поднял голову. Посмотрел в глаза Тэхена. В его взгляде была усталость. Не та, которая проходит после сна. Другая — глубокая, многолетняя, которую он носил в себе так долго, что забыл, каково это — быть просто уставшим человеком. Без маски, без брони, без вечного контроля над каждым вздохом. Он постоянно боялся, что кто-то увидит в его глазах страх или слабость. Привык прятать их за холодом, за деньгами, за властью. Привык, что люди отводят взгляд, когда он смотрит. Привык, что его боятся. А теперь стоял напротив Тэхена — человека, который за какую-то неделю перевернул весь его мир. И не боялся быть слабым. Не боялся показаться уставшим. Не боялся — быть собой. — Я не знаю, что мне делать, Тэхен, — сказал Чонгук. Рука Тэхена всё ещё лежала на его затылке. Пальцы легко гладили волосы — медленно, успокаивающе, будто он утешал ребёнка. Для Чонгука это ощущалось слишком сильно. Слишком по-новому. Никто никогда так не прикасался к его голове. Никто никогда не гладил его по волосам. Это было не сексуально — это было нежно. И от этой нежности у Чонгука сжималось сердце. — Ты уже делаешь достаточно, — ответил Тэхен. — И каждый раз меня это пугает. — Но ты делаешь. А значит, желание сильнее страха. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. В глазах Тэхена не было осуждения, не было жалости. Было спокойствие — то самое, которое Чонгук искал всю жизнь и никогда не находил. — Тебе бы на психолога надо было поступать, — сказал Чонгук. — Хотя твоя музыка тоже успокаивает. Тэхен чуть улыбнулся — уголками губ, той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Нужно везти тебя домой, — сказал Тэхен. — Нужно, — кивнул Чонгук. — А мне нужно на работу. — Да. Никто не уходил. Они стояли, прижавшись друг к другу, и не двигались. Чонгук всё ещё чувствовал пальцы Тэхена в своих волосах — лёгкие, тёплые. Тэхен чувствовал дыхание Чонгука на своей шее — горячее, ровное. — Твоя шея, — сказал Тэхен. — Она очень чувствительная. — С рождения такая, — ответил Чонгук. — Если ты так на прикосновения реагируешь, что будет, если до неё дотронуться губами? Чонгук чуть ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая появлялась, когда он знал что-то, чего не знали другие. — Если ты прикоснёшься своими губами, — сказал он, — то думаю, остановка сердца точно гарантирована. Тэхен улыбнулся. Не той дежурной улыбкой из кафе — настоящей, тёплой, от которой глаза становились ещё больше, а на щеках появлялись ямочки. — Ты уже смелее говоришь такие фразы, — заметил он. Чонгук поднял голову, посмотрел на него. — Я знаю, что ты меня не осудишь и не оттолкнёшь, — ответил он. Они смотрели друг на друга. В полумраке коридора время остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Только они. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты сегодня так и не позавтракал. — Я не голоден. — Врёшь. — Не вру. — Ты всегда врёшь, когда дело касается тебя. Чонгук хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что Тэхен был прав. Он всегда был прав. — Хочешь, я приготовлю что-нибудь? — спросил Тэхен. — Я не умею готовить, но яичницу осилю. — У меня нет яиц. — А что есть? — Паста. И соус в банке. — Значит, будем есть макароны с соусом из банки. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. Внутри снова стало тепло — не от тела, от чего-то другого, более глубокого. — Ты серьёзно хочешь готовить для меня? — спросил он. — Ну ты же для меня готовил. Тэхен взял его за руку. Просто — взял. Не спросил разрешения, не задумался, правильно ли это. Взял — и повёл на кухню. Чонгук смотрел на их сцепленные пальцы и не узнавал себя. Он никогда не ходил за руку. Ни с кем. Даже в детстве. Это было слишком интимно, слишком по-детски, слишком уязвимо. Но с Тэхеном — не хотелось отпускать. На кухне было светло. Солнце уже поднялось высоко и заливало комнату золотым светом. Тэхен отпустил его руку — неохотно, но нужно было готовить. Открыл холодильник, нашёл пасту, банку с соусом. Поставил воду на плиту. Чонгук сел за стол. Смотрел, как Тэхен двигается по кухне — уверенно, спокойно, будто делал это каждый день. Как он насыпал макароны в кипящую воду, как помешивал их ложкой, как открывал банку с соусом и пробовал его на вкус. — Нормально, — сказал он. — Немного солёный, но съедобно. Чонгук не ответил. Он просто смотрел. И думал о том, что этот человек — который варит ему макароны с соусом из банки, который гладит его по волосам и говорит, что он уже делает достаточно, — стал для него важнее, чем он сам готов был признать. — Чонгук, — сказал Тэхен, не оборачиваясь. — М? — Ты смотришь. — Я всегда смотрю. — Это смущает. — Никогда бы не подумал, что тебя может что-то смущать. Тэхен повернулся. В руках — тарелка с пастой. Пар поднимался над ней, пахло томатами и базиликом. — Садись и ешь, — сказал он, ставя тарелку перед Чонгуком. Чонгук взял вилку. Намотал макароны, поднёс ко рту. Пожевал. Проглотил. — Вкусно? — спросил Тэхен. — Очень, — ответил Чонгук. Тэхен сел напротив, положил руки на стол. — Ты врёшь. — Немного, — Чонгук усмехнулся. — Но мне нравится, что ты готовишь для меня. — Это просто макароны из банки. — Это не просто макароны. Тэхен опустил глаза. Пальцы теребили край стола. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты говорить вещи, от которых я перестаю понимать, шутишь ты или нет. — Я не шучу. — Вот это и пугает. — Тебя? — Меня — нет. Меня пугает, что я начинаю верить. Чонгук отложил вилку. Посмотрел на Тэхена долгим взглядом. — Верь, — сказал он. — Я не обманываю. По крайней мере, в этом. Тэхен поднял голову. В его глазах была надежда — та самая, которую он пытался спрятать, но не мог. — Мы должны ехать, — сказал он. — Должны. Никто не встал. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Тэхен улыбнулся — грустно, краем губ. — Я пока не планирую исчезать, — ответил он. — Я запомню. — Запоминай. Они посидели ещё несколько минут. Чонгук доел пасту — не спеша, смакуя каждый кусочек. Не потому, что было вкусно. Потому что это сделал Тэхен. — Теперь точно пора, — сказал Чонгук, вставая. — Точно, — кивнул Тэхен. Чонгук подошёл к раковине, начал мыть тарелку. Тэхен встал рядом, взял полотенце. Они мыли посуду вместе — как в прошлый раз. Иногда их руки касались. Тэхен не отдёргивал, Чонгук не спешил убирать. — Ты будешь меня учить готовить? — спросил Тэхен, выключая воду. — Я сам не особо умею. — А я не умею даже нормально макароны варить. — Научу, — Чонгук вытер тарелку, поставил в сушку. — Это не сложно. Чонгук повернулся к нему. Смотрел на его профиль — серьёзный, сосредоточенный, с родинкой под глазом, которую хотелось коснуться. — Поехали, — сказал он. Они вышли в прихожую. Чонгук надел пальто, Тэхен — своё. Чонгук открыл дверь, пропуская Тэхена вперёд. В лифте они стояли молча — плечо к плечу, почти касаясь. — Чонгук, — сказал Тэхен, глядя на двери лифта. — М? — Ты сегодня не был в офисе. — Я знаю. — И не был на тренировке. — Знаю. — Ты никуда не поедешь после того, как отвезёшь меня? Чонгук повернул голову, посмотрел на него. — Нет, — ответил он. — Сегодня я буду думать. — О чём? — О тебе. О нас. О том, что делать дальше. Тэхен кивнул. Не спросил, придёт ли он к выводу, который их устроит. Не спросил, не передумает ли. Не спросил, не испугается ли. — Позвони, если захочешь поговорить, — сказал он. — Позвоню. Лифт остановился. Двери открылись. Они вышли на улицу — в серый день, в холодный ветер, в город, который жил своей жизнью. И пошли к машине — рядом, почти касаясь, но не касаясь. Учились. Медленно. Боязливо. Но учились — быть вместе.