Часть 12. До завтра.

«Мы привыкли, что важные слова требуют громкости. Но самые нужные из них — те, что сказаны в полной тишине, когда слышно только дыхание другого человека. Потому что только так можно понять: ты не один»

В машине было тихо. Не той неловкой тишиной, которая давит на уши и заставляет искать слова. А другой — спокойной, почти домашней, когда говорить не нужно, потому что всё и так понятно. Тэхен смотрел в окно на серый город, на мокрый асфальт, на людей, которые спешили по своим делам. Но думал не о них. Он трогал место на губе, где Чонгук укусил. Проводил пальцем — легонько, будто проверял, не исчезло ли. След ещё чувствовался — лёгкое жжение, припухлость, напоминание. Тэхен касался губы снова и снова, и внутри разливалось тепло — оттого, что это было по-настоящему. Не приснилось. Не придумалось. Чонгук видел это. Видел, как Тэхен трогает губу, как его пальцы замирают на том самом месте, где недавно были его губы. Чуть улыбался — не той холодной усмешкой, а другой, новой, которую он сам в себе не узнавал. Действие Тэхена было доказательством. Доказательством того, что ему не приснилось. Что он действительно целовал парня. Что ему понравилось. — Извини за губу, — сказал Чонгук. — Почти не болит, — ответил Тэхен, не убирая руку. — Я хоть и извиняюсь, но не сожалею. Тэхен повернул голову, посмотрел на него. В глазах — не удивление, не испуг, а что-то другое, тёплое, почти игривое. — То есть ты не случайно? — спросил он. — Случайно, — Чонгук чуть заметно улыбнулся. — Но не скажу, что не хотел. Тэхен смотрел на него долгим взглядом. Чонгук стал действительно смелее в словах. Не тем холодным, расчётливым человеком, который взвешивал каждое слово перед тем, как произнести. А другим — живым, настоящим, почти уязвимым. И это было страшно. И это было прекрасно. Машина свернула на знакомую улицу. Двор-колодец, мусорные баки, кривое дерево — всё как всегда. Но теперь Тэхен смотрел на это другими глазами. Будто всё стало чуть светлее, чуть чище, чуть — правильнее. Чонгук остановил машину у подъезда. Двигатель заглох. Тишина стала гуще — будто они оба знали, что сейчас нужно прощаться, и оба не хотели этого делать. Тэхен не выходил. Сидел, сжимая в руках рюкзак, и смотрел на подъезд. На облупившуюся краску, на мигающий фонарь, на дверь, за которой его ждал Юнги с вопросами и зелёным чаем. Он знал, что нужно идти. Но не мог заставить себя открыть дверь. Чонгук не торопил. Смотрел на дорогу, на серое небо, на свои руки, лежащие на руле. Дышал ровно, спокойно, будто давал Тэхену время. — Чонгук, — сказал Тэхен, не глядя на него. — М? — Завтра ты приедешь? — Приеду. — Во сколько? — В любое время. Ты скажешь — я приеду. Тэхен кивнул. Пальцы теребили лямку рюкзака. — Не опаздывай, — сказал он. — Не буду. Пауза. Тишина. Дождь начал накрапывать снова — редкие капли падали на лобовое стекло, оставляя прозрачные следы. — Тэхен, — позвал Чонгук. Тэхен повернул голову. — Посмотри на меня. Тэхен посмотрел. В глаза Чонгука — тёмные, глубокие, с золотыми искрами от уличных фонарей. В этом взгляде не было холода. Была усталость, было тепло, было что-то новое, чему у Чонгука ещё не было названия. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал Чонгук. — Но я хочу, чтобы ты знал: сегодня — было важно. Ты — важен. Тэхен молчал. Внутри всё сжималось — от этих слов, от их простоты, от того, как легко Чонгук их сказал. Без защиты, без брони. — Я позвоню вечером, — добавил Чонгук. — Если ты не против. — Не против, — ответил Тэхен. Чонгук кивнул. Убрал руки с руля, положил на колени. — Иди, — сказал он. — А то я не отпущу. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Ты и так не отпускаешь, — сказал он. — Это заметно? — Очень. Они смотрели друг на друга. Дождь стучал по крыше. Дворники молчали. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Спасибо. За сегодня. — Не за что. — Есть за что. Тэхен открыл дверь. Холодный воздух ворвался в салон, пахнущий дождём и осенью. Он поставил ногу на асфальт, но не вышел. Обернулся. — Ты обещал не опаздывать, — напомнил он. — Я помню. — И не врать. — Постараюсь. Тэхен вышел из машины. Закрыл дверь — не хлопнул, аккуратно, будто боялся разбудить кого-то. Быстро прошёл к подъезду, достал ключи. На пороге он остановился. Обернулся. Чонгук смотрел на него через лобовое стекло. Фары освещали мокрый асфальт, и в этом свете лицо Тэхена казалось совсем бледным, почти прозрачным. Но глаза — живые, тёплые, с той самой надеждой, которую он пытался спрятать. Чонгук остался сидеть в машине. Смотрел на подъезд, на мигающий фонарь, на мусорные баки, на всё это убожество, в котором жил этот странный, гордый, усталый парень. Который стал для него важнее, чем он сам готов был признать. Он не заводил машину. Сидел, слушал дождь и думал о том, что завтра он снова увидит Тэхена. Что он обещал не опаздывать. Что он, кажется, впервые в жизни хотел сдержать обещание не потому, что так надо, а потому, что хотелось. В зеркалах заднего вида дом становился всё меньше, пока не превратился в точку. Но Чонгук знал — он вернётся. Завтра. Послезавтра. Столько раз, сколько нужно. А Тэхен стоял за дверью подъезда, прижавшись лбом к холодной стене, и слушал, как уезжает машина. Внутри было тепло. Пугающе, непривычно тепло. — Ну что, — сказал он сам себе, — вроде не облажался. Тэхен вошёл в квартиру без пятнадцати три. Не потому, что специально рассчитывал время — просто так получилось. Дорога от Чонгука заняла больше, чем он думал, и Юнги уже, наверное, перемыл всю посуду, переиграл все аккорды и перекурил всю пачку. В прихожей пахло чаем и табаком — привычный, домашний запах, который Тэхен вдруг почувствовал особенно остро. Как будто отсутствовал не день, а месяц. Он скинул кеды, повесил пальто — на этот раз попал на вешалку, — закинул рюкзак на плечо и прошёл в комнату. Юнги сидел на кухне. За столом, с кружкой давно остывшего чая, с гитарой в руках — пальцы замерли на струнах, не издавая ни звука. Он смотрел на Тэхена спокойно, без упрёка, без злости. Только с легкой усталостью и тем особенным терпением, которое появляется у людей, которые давно привыкли ждать. — Ты вернулся, — сказал Юнги. — Вернулся, — ответил Тэхен, садясь напротив. Юнги отложил гитару. Снял очки, протёр их о край футболки, надел обратно. Посмотрел на Тэхена долгим, внимательным взглядом. — И где ты был? — спросил он. — Весь день. Ты пропустил пары. Ты не писал. Я звонил — ты не брал трубку. Тэхен опустил глаза. Пальцы теребили край стола. — Я был у Чонгука, — сказал он. Юнги не удивился. Кивнул, будто знал. — И что вы делали? — Говорили. — О чём? — Обо всём. Юнги молчал. Ждал. Не торопил. Тэхен поднял голову, посмотрел на друга. И вдруг улыбнулся. Не той дежурной улыбкой из кафе, не той грустной, которую Юнги видел последние дни. А другой — дурацкой, широкой, почти детской. Улыбкой человека, который только что понял что-то очень важное. Или — кого-то. Юнги нахмурился. Такого Тэхена он не видел давно. Может быть, никогда. — Ты чего? — спросил он. — Ничего, — ответил Тэхен, но улыбка не исчезла. — Тэхен, — Юнги подался вперёд. — Ты меня пугаешь. — Не бойся. Всё хорошо. — Хорошо? — Юнги приподнял бровь. — Ты пропустил пары. Ты не ночевал дома. Ты вернулся с улыбкой идиота, который… — он замолчал, подбирая слова. — Который что? — Тэхен наклонил голову. — Который влюбился. Тэхен не ответил. Просто улыбнулся ещё шире. И Юнги понял всё. — Рассказывай, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — С самого начала. И ничего не утаивай. Тэхен вздохнул — длинно, шумно — и начал рассказывать. Как они сидели в темноте. Как Чонгук смотрел на него. Как держал за руку. Как гладил по щеке и назвал птенчиком. Как говорил, что он важен. Как просил остаться. Как целовал — в первый раз, во второй, в коридоре, прижав к стене. Как укусил за губу. Как извинился, но сказал, что не жалеет. Тэхен говорил, и его лицо светилось. Он улыбался, когда вспоминал, как Чонгук поправлял воротник, когда смущался. Хмурился, когда рассказывал про телефонный разговор — про Пэка, про работу, про тот жёсткий, холодный голос. И снова улыбался, когда говорил, как Чонгук мыл посуду, а потом они сидели молча и смотрели на свет. Юнги слушал. Не перебивал. Не задавал вопросов. Только смотрел на Тэхена — на его улыбку, на его глаза, на его пальцы, которые описывали в воздухе что-то невидимое. И думал о том, что этот Чонгук — тот самый, опасный, гомофобный, с грязными деньгами — сделал то, чего не мог сделать никто. Он сделал Тэхена живым. — Он сказал, что приедет завтра, — закончил Тэхен. —К училищу. — И ты поверил? — спросил Юнги. — Да. — Почему? — Потому что он обещал. Юнги молчал. Потом вздохнул, потёр переносицу. — Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? — спросил он. — Понимаю, — ответил Тэхен. — Он занимается наркотиками. У него враги. Он убивал. Но он меня не тронет. — Откуда ты знаешь? — Я чувствую. Юнги покачал головой. Устало, но не осуждающе. — Ты слишком доверчивый, — сказал он. — Может быть, — Тэхен пожал плечами. — Но он первый, кто смотрит на меня как на человека. Не как на «красивого парня», не как на «талантливого пианиста». Просто — на меня. — А если он обманет? — Не обманет. — Тэхен… — Юнги, — Тэхен посмотрел на него прямо. — Я знаю, ты волнуешься. Я знаю, это опасно. Но я не могу просто взять и забыть его. Не могу сделать вид, что ничего не было. Потому что было. И это было… настоящим. Юнги смотрел на него долгим взглядом. Потом спросил: — Ты счастлив? Тэхен подумал. По-настоящему, не делая вид. — Не знаю, — ответил он. — Но я чувствую, что жив. Впервые за долгое время. Юнги кивнул. Встал, подошёл к плите, поставил чайник. Заварил свежий чай — зелёный, с жасмином, как любил Тэхен. Поставил кружку перед ним. — Тогда будь осторожен, — сказал он. — И не пропадай так. Я волнуюсь. — Хорошо, — ответил Тэхен. Он взял кружку в ладони, согрел пальцы. Сделал глоток. Чай был горячим, правильным. — Юнги, — позвал он. — М? — Спасибо. За то, что не ругаешь. — А какой смысл? — Юнги сел напротив. — Ты всё равно сделаешь по-своему. Ты всегда так делаешь. Тэхен улыбнулся — снова той улыбкой, от которой у Юнги болело сердце. — Пойду поиграю, — сказал Тэхен, вставая. — Надо разобрать одну мелодию. — Иди, — кивнул Юнги. Тэхен ушёл в комнату, сел за маленькое электронное пианино, которое стояло у окна. Положил руки на клавиши. Пальцы замерли на секунду — и начали играть. Мелодия была тихой, спокойной. Не Шопен, не Дебюсси. Что-то своё, рождённое сегодняшним утром — про усталость, про надежду, про того, кто смотрит на тебя и не боится быть слабым. Юнги слушал из кухни. И думал о том, что эта мелодия — про Чонгука. И что Тэхен, кажется, пропал. Навсегда. Или до первого разочарования. И он не знал, чего желать другу — спасения или падения. Тэхен доиграл. Убрал руки с клавиш. Посмотрел в окно — на серое небо, на мокрые крыши, на город, который жил своей жизнью. И улыбнулся. Потому что завтра он снова увидит Чонгука. Потому что он обещал не опаздывать. И потому что впервые за долгое время ему было, кого ждать.

***

Чонгук вернулся домой и думал. Он зашёл в квартиру, не включая свет. Прошёл в гостиную, сел на диван — на то самое место, где совсем недавно сидел Тэхен. Оно ещё хранило тепло. Чонгук провёл ладонью по ткани, закрыл глаза. И думал. Обо всём, что произошло. О том, как Тэхен смотрел на него в полумраке. Как его пальцы гладили волосы. Как он говорил: «Ты уже делаешь достаточно». Как целовал — робко сначала, потом смелее. Как пах — чаем, жасмином, чем-то своим, неуловимым, от чего кружилась голова. Чонгук вспоминал запах Тэхена — он впитался в его футболку, в подушку, в его собственную кожу. Вспоминал его нежные руки — тонкие, длинные пальцы пианиста, которые касались его лица, его шеи, его волос. Вспоминал его губы — мягкие, тёплые, с привкусом зелёного чая. И улыбался. Не той холодной усмешкой, которой пугал подчинённых. Не той вежливой улыбкой, которую надевал на встречах с партнёрами. А другой — тёплой, почти детской, той самой, которая появлялась, когда он забывал, кто он и что о нём думают. Улыбался, закрыв глаза, и ему было тепло. Спокойно. Хорошо. А когда понимал, что улыбается — становился серьёзным. Сжимал челюсть, хмурил брови, будто пытался стереть улыбку с лица. Но она возвращалась. Снова и снова. Потому что стоило закрыть глаза — и перед ними был Тэхен. Его голос, его руки, его губы. Кто бы видел эту картину — не поверил бы. Чонгук и улыбка? Быть такого не может. Люди знали его холодным, жёстким, опасным. Тем, кто не улыбается, потому что не видит причин. А если и улыбается — то так, что хочется спрятаться. Но сейчас, в пустой квартире, на диване, где ещё пахло чужим чаем, Чонгук улыбался. И никто этого не видел. Только стены. Только тишина. Только он сам. Затем зазвонил телефон. Чонгук открыл глаза, посмотрел на экран. Хосок. Он хотел сбросить — не сейчас, не хотелось говорить, объяснять, оправдываться. Но палец замер над кнопкой. Он ответил. — Эй, брат, — голос Хосока был громким, обеспокоенным. — Ты куда провалился? На работе нет, на сообщения не отвечаешь. Чонгук молчал. — Я знаю, что уже больше недели на машине ездишь, — продолжил Хосок. — Что происходит? — Хосок, давай потом, — ответил Чонгук. Голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Нет, давай сейчас. — Хосок говорил твёрдо, без обычной игривости. — Я беру Чимина, и мы приезжаем. — Не надо. — Я не говорю, что ты должен всё рассказывать, — Хосок понизил голос. — Просто, Чонгук… мы волнуемся. Ты же знаешь. Просто посидим, поговорим о чём-нибудь. А захочешь — сам расскажешь. Чонгук молчал. Смотрел в окно, на серое небо, которое уже темнело. Думал о том, что Хосок и Чимин — единственные люди, которым он доверял. Которые не боялись его. Которые видели в нём не монстра, а друга. И которым он врал. Всё время. О работе, о деньгах, о делах. О том, почему он пропадает. О том, почему улыбается. — Хорошо, — сказал он. — Приезжайте. — Сейчас будем, — ответил Хосок и сбросил звонок. Чонгук убрал телефон, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. В голове снова был Тэхен. Его голос: «Ты уже делаешь достаточно». Его руки, которые гладили по волосам. Его улыбка — та, от которой хотелось забыть обо всём. — Что ты со мной делаешь? — прошептал Чонгук. Ответа не было. Только тишина. Только шум города за окном. Только приближающиеся шаги друзей, которые скоро будут здесь и увидят его — уставшего, растерянного, не такого, каким они привыкли его знать. Чонгук встал, прошёл на кухню, заварил кофе — чёрный, крепкий, без сахара. Поставил чашки на стол. Включил свет — в гостиной, в коридоре, на кухне. Не хотел, чтобы друзья видели его в темноте. Слишком много правды можно прочитать по лицу, когда нечем её спрятать. Через полчаса раздался звонок в дверь. Чонгук открыл. На пороге стояли Хосок и Чимин — оба в пальто, с мокрыми от дождя волосами, с обеспокоенными лицами. — Проходите, — сказал Чонгук. Они сняли обувь, повесили пальто. Чимин прошёл в гостиную, сел на диван. Хосок — на кресло напротив. Чонгук разлил кофе по чашкам. — Ну, — сказал Хосок, беря чашку. — Рассказывай. — Нечего рассказывать, — ответил Чонгук, садясь. — Врёшь, — тихо сказал Чимин. Чонгук посмотрел на него. Чимин смотрел в ответ — спокойно, без вызова, но настойчиво. — Ты пропадаешь, — сказал Чимин. — Ты не ходишь на работу. Ты ездишь на машине уже неделю. Ты не отвечаешь на звонки. И ты… — он замолчал, внимательно вглядываясь в лицо Чонгука, — ты выглядишь иначе. — Как? — спросил Чонгук. — Живее, — ответил Чимин. Хосок кивнул, поддерживая. — Мы не будем лезть в душу, — сказал Хосок. — Но если тебе нужно выговориться — мы здесь. Чонгук молчал. Смотрел в чашку с кофе, на чёрную поверхность, на своё отражение. И думал о том, что он не может им рассказать. Не может сказать, что встретил парня. Что целовал его. Что хочет видеть снова. Что боится — себя, своих чувств, того, что они разрушат всё, что он построил. — Я встретил человека, — сказал Чонгук. Хосок и Чимин переглянулись. — И? — осторожно спросил Хосок. — И я не знаю, что с этим делать. — Это плохо? — спросил Чимин. — Не знаю, — ответил Чонгук. Он поднял голову, посмотрел на друзей. В его глазах не было холодной стали — была усталость, растерянность и что-то новое, чему они не знали названия. — Ты можешь рассказать нам, — тихо сказал Хосок. — Кто она? Чонгук сжал чашку. Пальцы побелели. — Он, — сказал он. Тишина. Хосок замер. Чимин медленно опустил чашку на стол. — Он, — повторил Чимин. Не переспросил — повторил. — Да, — Чонгук смотрел на них, готовый к любой реакции — к осуждению, к непониманию, к тому, что они встанут и уйдут. Хосок выдохнул. Долго, шумно. — Чонгук, — сказал он. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — И… как ты к этому пришёл? — Не знаю, — Чонгук покачал головой. — Просто… случилось. Чимин молчал. Смотрел на Чонгука долгим, внимательным взглядом. Потом сказал: — Я знал. Чонгук поднял голову. — Что? — Я знал, — повторил Чимин. — С того дня, как увидел твой поиск в Гугле. Чонгук хотел спросить «какой поиск?», но вспомнил. И сжал челюсть. — Ты не гей, — сказал Чимин. — Я знаю тебя слишком долго. Но этот парень — он особенный. Я видел, как ты на него смотрел. В кафе. На дне рождения. Я никогда не видел такого взгляда. — Какого? — спросил Чонгук. — Как на человека, которого боишься потерять, — ответил Чимин. Хосок молчал. Пил кофе, смотрел на друзей. Потом сказал: — Я не понимаю, как это работает. Но я вижу, что ты… другой. Рядом с ним. И мне кажется, это хорошо. — Хорошо? — Чонгук усмехнулся — невесело. — Я впервые в жизни не знаю, что делаю. — А никто не знает, — ответил Хосок. — Все притворяются. Они сидели в тишине. Пили кофе, смотрели на город за окном, который зажигал вечерние огни. И никто не осуждал. Никто не уходил. — Ты ему нравишься? — спросил Хосок. — Думаю, да, — ответил Чонгук. — И что ты чувствуешь? — Страх. Тепло. Не знаю. — Это нормально, — сказал Чимин. — Новое всегда пугает. Чонгук посмотрел на него. В глазах Чимина не было осуждения — только спокойная, тёплая поддержка. — Если захочешь поговорить — мы здесь, — сказал Чимин. — А если нет — просто будем рядом. — Что у вас было? — спросил Хосок. Чонгук помолчал. Потом начал рассказывать — медленно, будто перебирал воспоминания, каждое из которых было дорогим. Как они сидели в темноте, потому что он не хотел включать свет. Как молчали — и это молчание не было тяжёлым. Как потом пошли на кухню, и Тэхен варил макароны, потому что они оба не умели готовить. Как мыли посуду вместе, касаясь пальцами. — Он смотрел на мою татуировку, — сказал Чонгук. — Тыкал пальцем в лицо дракона и улыбался. И называл его дракончиком. Хосок слушал, не перебивая. Чимин — тоже. — А ещё? — спросил Хосок. — Мы говорили. О многом. О моём прошлом. Я отвечал честно. И он… — Чонгук замолчал, сжал челюсть. — Что? — тихо спросил Чимин. — Он не ушёл. Сказал, что оправдания мне нет, но он знает, что я сожалею. Сказал, что не будет осуждать. Чимин и Хосок переглянулись. В комнате стало тихо. — А потом? — спросил Хосок. — Что было потом? Чонгук опустил взгляд. Провёл пальцем по краю чашки. — Поцелуй, — сказал он очень тихо. Хосок и Чимин одновременно подались вперёд. Глаза округлились. — Что? — переспросил Хосок. — Поцелуй, — повторил Чонгук, чуть громче. — Мы поцеловались. Хосок выдохнул. Чимин отставил чашку на стол. — Чонгук, — сказал Хосок. — Говори громче. Мы не расслышали. Чонгук поднял голову. Посмотрел на друзей. В его глазах не было холодной стали — была растерянность, смущение, но где-то глубоко — тепло. — Поцеловались мы, — сказал он громко и чётко. — Достаточно громко? На секунду повисла тишина. А потом Хосок залился смехом — громким, искренним, почти истерическим. Он откинулся на спинку дивана, прижимая руку к груди, и смеялся так, что у него выступили слёзы. — Ты чего? — Чонгук нахмурился. — А чего ты так стеснительно? — выдохнул Хосок, вытирая глаза. — Ты же Чон Чонгук. Ты никогда не стесняешься. — Не знаю я! — Чонгук сжал челюсть. — Я никогда не целовался с парнями. — Тебе понравилось? — спросил Чимин. Чонгук замолчал. Смотрел в чашку, на чёрную поверхность кофе. — А вы не слишком любопытные? — спросил он. — Ты не каждый день с парнями целуешься, — ответил Хосок, уже серьёзнее. — Ты вообще гомофобом вроде был. Так что — понравилось? Чонгук молчал. Долго. Так долго, что Хосок начал думать, не перегнул ли палку. — Да, — сказал Чонгук. — Понравилось. В комнате стало тихо. Хосок перестал улыбаться. Чимин смотрел на Чонгука долгим, внимательным взглядом. — И что ты чувствуешь? — спросил Чимин. — Не знаю, — Чонгук провёл рукой по лицу. — Страх. Тепло. Я не хочу, чтобы он уходил. — Это называется «нравится», — тихо сказал Хосок. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я не знаю, что с этим делать. — А ничего не надо делать, — сказал Чимин. — Просто будь рядом. Чонгук посмотрел на него. — Ты его не заслуживаешь, — добавил Чимин. — Но никто никого не заслуживает. Любовь — не награда за заслуги. — Я не говорил про любовь. — А я и не просил говорить. Хосок допил кофе. Поставил чашку. Посмотрел на Чонгука — на его уставшие глаза, на сжатые челюсти, на татуировку на руке. — Ты изменился, — сказал Хосок. — В каком смысле? — Ты живой стал. Раньше ты был как робот. Всё по плану, всё под контролем. А теперь — смотришь на кого-то, улыбаешься, говоришь о поцелуях. Я тебя таким не помню. Чонгук не ответил. Он смотрел в окно, на тёмное небо, на огни города. Где-то там, в одной из квартир, Тэхен пил зелёный чай, играл на пианино, улыбался. И ждал завтрашнего дня. — Завтра я увижу его, — сказал Чонгук. — И что сделаешь? — Не знаю. Но я хочу быть рядом. Хосок кивнул. Встал, похлопал Чонгука по плечу. — Тогда будь, — сказал он. — А мы будем рядом с тобой. Они попрощались. Хосок и Чимин ушли, оставив Чонгука одного. Он сидел в тишине, смотрел на пустой диван, на чашку, из которой Тэхен пил чай. И думал о завтрашнем дне. О том, как он приедет к училищу. О том, как увидит Тэхена. О том, что, может быть, снова его поцелует. И что боится, но идёт. ——— Вечер опустился на город раньше обычного. Дождь кончился, и в мокрых стёклах отражались огни фонарей — жёлтые, размытые, чужие. Тэхен сидел за столом, перед ним были разложены ноты, но он смотрел не на них. Он смотрел на телефон, который лежал рядом и молчал. Ждал. Он не знал, чего именно — звонка, сообщения. Знал только, что Чонгук обещал позвонить. А Чонгук обещания держал. Телефон завибрировал. Тэхен взял его, посмотрел на экран. Чонгук. Сердце пропустило удар. Он провёл пальцем по экрану, поднёс к уху. — Что делаешь? — голос Чонгука был тихим, чуть хриплым — будто он не решался говорить громко. — К завтрашнему семинару готовлюсь, — ответил Тэхен, откидываясь на спинку дивана. Ноты остались лежать на столе — он всё равно их не видел. — Я, наверное, мешаю. — Нет. — Тэхен чуть улыбнулся. — Я всё равно заканчивал. Чонгук помолчал. Тэхен слышал его дыхание — ровное, но какое-то напряжённое, будто он собирался с силами. — Сегодня Чимин с Хосоком приезжали, — сказал Чонгук. Пауза. — Я им рассказал. Тэхен замер. Пальцы сжали телефон сильнее. — Что именно? — спросил он. — О тебе. Тэхен усмехнулся — невесело, краем губ. — Обо мне они и так знают. — Тэхен, — голос Чонгука стал тише, но в нём появилась знакомая сталь, — ну чего дурака строишь из себя? Сам же всё понимаешь. Тэхен чуть посмеялся — не громко, скорее выдохнул, и перелёг на живот. Так было удобнее говорить. Он поджал ноги, положил подбородок на сложенные руки. — Как они отреагировали? — спросил он. — Нормально, — Чонгук помолчал, подбирая слова. — Хорошо. Ну, с учётом того, что Чимин видел запрос… они уже давно догадывались. Но вот когда я сказал про поцелуй… удивились. Тэхен улыбнулся в подушку. Тепло разлилось в груди. — Да, Юнги тоже удивился, — сказал он. Чонгук молчал. Тэхен слышал, как он дышит — чуть тяжелее обычного. — На самом деле, — Тэхен замялся, — я не думал, что ты скажешь Хосоку и Чимину. Думал, ты пока ничего не решил для себя. Чонгук молчал. Так долго, что Тэхен начал думать — не пропал ли звонок. Потом Чонгук выдохнул — длинно, шумно, будто отпускал что-то, что сжимало грудь. — Я не сказал вердикт, — ответил он. — Просто рассказал, что было. Что ты… что я встретил тебя. И теперь не знаю, как мне жить дальше. Тэхен закрыл глаза. Представил Чонгука — сидит, наверное, у окна в гостиной, в темноте, сжимает телефон в руке и смотрит на ночной город. Усталый, растерянный, живой. — А ты хочешь знать, как тебе жить дальше? — спросил Тэхен. — Хочу. — Я не умею давать советы. — А я не умею их слушать, — ответил Чонгук. — Но тебя — слушаю. Тэхен сжал телефон крепче. — Тогда слушай, — сказал он. — Живи так, как тебе хочется. Не как надо. Не как правильно. Как хочется. Это единственный способ не сойти с ума. — А если я не знаю, чего хочу? — Знаешь, — Тэхен покачал головой, хотя Чонгук не видел. — Просто боишься себе признаться. Чонгук молчал. Тэхен слышал, как он дышит — ровно, глубоко. — Тэхен, — позвал Чонгук. — М? — Ты спишь? — Нет. Я с тобой говорю. — Я знаю. Просто… хочу убедиться, что ты не исчез. — Не исчез, — ответил Тэхен. — Я здесь. — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Тэхен улыбнулся в подушку. Тепло разлилось от груди к кончикам пальцев. — Ты тоже есть, — сказал он. Чонгук усмехнулся — коротко, почти неслышно. — Тэхен, — сказал он. — М? — Завтра в десять. У училища. Не опаздывай. — Не опоздаю. — И не смей надевать что-то красное. Тэхен засмеялся — тихо, в трубку. — А если надену? — Тогда я буду смотреть только на тебя, — ответил Чонгук. — И ничего не запомню из того, что хотел сказать. Тэхен прикусил губу. Внутри всё горело — не от стыда, от того, как легко Чонгук говорил эти слова. — Ты стал слишком смелым, — сказал Тэхен. — Это ты меня таким делаешь, — ответил Чонгук. Они замолчали. Тишина была не тяжёлой — тёплой, почти осязаемой. Тэхен слышал дыхание Чонгука и чувствовал, что тот не хочет класть трубку. — Ложись спать, — сказал Тэхен. — Тебе завтра рано вставать. — Я не сплю по ночам. — Сегодня поспи. — Прикажешь? — Попрошу. Чонгук молчал. Потом ответил: — Хорошо. Попробую. — Не пробуй. Сделай. — Ты жёсткий. — Это ты меня таким делаешь. Чонгук усмехнулся — громче, чем раньше, почти весело. — Спокойной ночи, Тэхен, — сказал он. — Спокойной ночи, Чонгук. — Завтра увидимся. — Увидимся. Чонгук не сбрасывал. Тэхен не сбрасывал. Они слушали дыхание друг друга — тихое, ровное, живое. — Ты ещё здесь? — спросил Тэхен. — Здесь, — ответил Чонгук. — Иди. — Иду. Никто не положил трубку. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — До завтра. — До завтра. Тэхен первым сбросил звонок. Не потому, что хотел — потому что боялся, что не сможет остановиться, если Чонгук будет говорить дальше. Он отложил телефон, уткнулся лицом в подушку. Сердце колотилось где-то в горле. Он улыбался — глупо, широко, не скрывая. — Ты чего? — раздался голос Юнги из-за ширмы. — Ничего, — ответил Тэхен. — У тебя голос странный. — У меня всё нормально. — Ты улыбаешься. — Не видишь же. — Я слышу. Тэхен засмеялся — тихо, в подушку. — Спокойной ночи, Юнги. — Спокойной ночи, дурак, — ответил Юнги. Тэхен закрыл глаза. Перед ними — лицо Чонгука. Его голос: «Ты здесь?» — «Здесь». И это «здесь» было важнее всех обещаний. А в пентхаусе на сорок втором этаже Чонгук сидел у окна, сжимая телефон в руке. Смотрел на ночной город и улыбался. Не скрывая. Не стесняясь. Потому что никто не видел. Только тишина. Только огни за окном. И мысль о том, что завтра он снова увидит Тэхена. Он лёг в кровать, закрыл глаза. Впервые за долгое время — не потому, что устал, а потому, что пообещал. И хотел сдержать обещание. Чонгук уснул быстро. И ему снился чай. Зелёный, с жасмином. И чьи-то губы — мягкие, тёплые, живые. И голос, который сказал: «До завтра».