Часть 18. Три слова.

«Есть вещи, которые нельзя сказать дважды — они прозвучат фальшиво. А есть те, которые хочется повторять бесконечно, потому что каждый раз они звучат как в первый: и этот страх, и эта дрожь, и это счастье — быть услышанным»

Тэхену вдруг стало очень неловко. Неловко так, что жар прилил к щекам, к шее, к кончикам ушей. Он закрыл лицо руками и улыбнулся — смущённо, почти по-детски, прячась от Чонгука, от собственной наготы, от того, что только что произошло. — Ты чего? — спросил Чонгук, приподнимаясь на локте. — Не знаю… — Тэхен говорил в свои ладони, голос был глухим, сдавленным. — Это очень неловко. Чонгук посмеялся — негромко, тепло. — Похоже, голова начинает приходить в трезвое состояние, — сказал он. — Не начинай, — простонал Тэхен из-под рук. — Я не начинаю. Тэхен не убирал руки. Чонгук смотрел на него — на его покрасневшие уши, на плечи, которые подрагивали от смущения, на пальцы, прижатые к лицу. — Посмотри на меня, — попросил Чонгук. — Нет. — Посмотри. Тэхен убрал руки. Его глаза блестели — не от слёз, от смущения. Щёки горели красным, губы были припухшими, и он выглядел таким красивым, таким живым, таким своим, что у Чонгука перехватило дыхание. — Почему мне не неловко, — спросил Чонгук, — а ты стесняешься? — Потому что ты проще относишься ко мне, — ответил Тэхен, отводя взгляд. — А я впервые разделся перед кем-то. — Птенчик, напомню, что я всю жизнь был ненавистником геев. Тэхен молчал — И разве сейчас я критикую это? — Продолжил Чонгук наклонил голову, пытаясь поймать его взгляд. — Твоё тело имеет всё то же самое, что и моё. Он посмотрел на Тэхена — с головы до пят, медленно, изучающе. Тэхен чувствовал этот взгляд на своей коже — горячий, нежный, без капли осуждения. — К тому же… твоё тело прекрасно, — сказал Чонгук. — Оно не такое красивое, как у тебя, — возразил Тэхен. Чонгук покачал головой. — Нет, — сказал он. — Оно в тысячи раз красивее, потому что оно твоё. Тэхен замер. Слова Чонгука повисли в воздухе — тёплые, тяжёлые, правильные. — Тэ, — Чонгук взял его за руку, сжал пальцы, — я переборол в себе очень много страхов благодаря тебе. Понимаю, что раздеться перед кем-то — это очень интимно. Очень… очень лично. Но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не смотрел на тебя как на что-то, что можно критиковать или оценивать. Я смотрел на тебя как на человека, которого я… который стал мне дороже всего. Он замолчал. Провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Тэхена. — И когда ты разделся передо мной, я не думал о том, как ты выглядишь, — продолжил он. — Я думал о том, что ты доверяешь мне. Что ты позволяешь мне быть рядом. Что ты не боишься. И это — самое красивое, что я когда-либо видел. Тэхен опустил глаза. Внутри всё сжималось — не от неловкости, от благодарности. — Ты говоришь слишком красивые вещи, — прошептал он. — Я говорю правду, — ответил Чонгук. Он притянул Тэхена к себе, обнял, уткнулся носом в его макушку. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. — Чонгук, — сказал он. — М? — С тобой мне не страшно. — Я знаю. — Даже когда стыдно. — И это хорошо. — Почему? — Потому что стыд — это тоже доверие, — сказал Чонгук. — Стыдно только с теми, чьё мнение важно. Тэхен поднял голову, посмотрел на него. — Твоё мнение важно, — сказал он. — Твоё — тоже. Они улыбнулись — оба, одновременно. И в этой улыбке было что-то новое, хрупкое, как первый снег. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Ты не жалеешь? — О чём? — Обо всём. Что мы начали. Что ты… что ты стал с парнем. Чонгук помолчал. Провёл рукой по его волосам. — Нет, — ответил он. — Не жалею. И никогда не пожалею. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты сделал меня счастливым, — сказал Чонгук. — Впервые за много лет. Тэхен придвинулся ближе. Положил голову на его плечо, закрыл глаза. — Спокойной ночи, Чонгук. — Спокойной ночи, птенчик. Тэхен уснул быстро — впервые без смущения, без страха, без мыслей о том, что будет завтра. Потому что сегодня было хорошо. Потому что сегодня он был с тем, кто видел его — настоящего. И не отвернулся. А Чонгук ещё долго смотрел на него — на его спокойное лицо, на длинные ресницы, на губы, которые чуть приоткрылись во сне. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал для него всем. И что он никогда не отпустит его. Никогда. Чонгук поцеловал его в макушку. Закрыл глаза. И уснул — с мыслью, что завтра будет новый день. И они встретят его вместе. Как всегда. Как правильно.

***

Звонок в дверь разорвал тишину утра на части. Чонгук спал крепко — впервые за долгое время, впервые без кошмаров, впервые с мыслью, что рядом тот, ради кого стоит просыпаться. Он обнимал Тэхена, уткнувшись носом в его шею, чувствовал тепло его тела, ровное дыхание, запах — их общий, смешанный, домашний. Звонок повторился — настойчиво, требовательно. Чонгук открыл глаза. Взгляд был мутным, тяжёлым — не от сна, от того, что кто-то посмел нарушить этот покой. Он замер на секунду, прислушался. Тэхен застонал — тихо, жалобно, натягивая одеяло на голову. — Это Пэк, — сказал Чонгук, садясь на кровати. — Мой партнёр по сделке. — Закрой дверь, — пробормотал Тэхен из-под одеяла. — Он меня не увидит. Он закутался в одеяло, повернулся на другой бок, поджал колени к груди. Чонгук смотрел на него — на взъерошенные волосы, на торчащую из-под одеяла босую пятку, на то, как он пытается снова уйти в сон, — и внутри что-то сжалось. Не от нежности — от злости. Злости на того, кто посмел прийти. Злости на того, кто разрушил это утро. — Ладно, — сказал Чонгук. Он встал, надел штаны, накинул футболку. Подошёл к двери спальни, прикрыл её — не запер, но прикрыл так, чтобы с порога не было видно кровати. Посмотрел на Тэхена ещё раз — тот уже дышал ровно, почти уснул. Чонгук вышел в прихожую. Пэк уже поднялся на этаж — Чонгук слышал его шаги в коридоре, привычные, уверенные. Он открыл дверь, даже не спросив, кто там. Впустил Пэка, не здороваясь. Повернулся и пошёл на кухню. Пэк зашёл следом. На нём был серый костюм, хотя было раннее утро субботы. Лицо — напряжённое, бледное. Он знал, что Чонгук не любит, когда его тревожат без дела. Знал, что за этим звонком последует, но пришёл. Чонгук сел за стол, не предложив сесть Пэку. Сложил руки на столе, сжал их в замок. Смотрел на партнёра — холодно, тяжело, не моргая. — Пэк, — сказал он. Голос был тихим, ровным — тем самым, который заставлял людей бледнеть. — Если это не касается моей жизни, я тебя убью. — Касается, — ответил Пэк, не поднимая глаз. Он прошёл к столу, сел напротив — осторожно, на самый край стула. Положил руки на колени, сжал их. — Товар прошёл Америку, — начал он. — Сейчас он в Венгрии. Там небольшие проблемки. Чонгук не изменился в лице. Только сжал пальцы в замке чуть крепче. — Какие? — спросил он. Пэк помолчал. Сглотнул. Провёл языком по пересохшим губам. — Помнишь Намджуна? — спросил он. Чонгук прищурился. — Помню. — Ему не нравится, что ты не сотрудничаешь с его людьми, — сказал Пэк. — Что сделал всё через Америку и Корею. Он очень зол, Чон. Тишина стала густой, как смола. Чонгук не двигался. Только его пальцы побелели, сжимая друг друга. — Он зол, — повторил Чонгук. Не вопрос — утверждение. — Да. — И что он собирается делать? — Он… — Пэк замолчал, подбирая слова. — Говори, — голос Чонгука стал тише. Это было страшнее крика. — Он сказал, что если ты не передумаешь, — Пэк поднял глаза, — то твоя следующая поставка не дойдёт. Ни до Кореи, ни до Америки. Он перекроет каналы. И те, кто с тобой… те, кто тебе помогает… они тоже будут в опасности. Чонгук медленно выдохнул. Не шумно — тихо, почти беззвучно. Но Пэк почувствовал этот выдох — холодный, как ветер с севера. — Он угрожает мне, — сказал Чонгук. — Да. — Угрожает моим людям. — Да. — И думает, что я испугаюсь. Пэк молчал. Чонгук разжал пальцы. Положил руки на стол — плашмя, широко. Сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Слушай меня, Пэк, — сказал он. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я никому не позволяю указывать мне, как вести мой бизнес. Я никому не позволяю угрожать моим людям. И я никому — слышишь? — никому не позволяю думать, что меня можно запугать. Он наклонился вперёд. Пэк инстинктивно отодвинулся. — Передай Намджуну, — продолжил Чонгук, — что если он посмеет тронуть хотя бы один мой контейнер, хотя бы одного моего человека, хотя бы один мой маршрут — я лично приеду в Венгрию. И тогда его проблемы будут не с моими поставками, а со мной. Он сделал паузу. В комнате стало тихо — так тихо, что Пэк слышал, как бьётся его собственное сердце. — А со мной, Пэк, — голос Чонгука стал ещё тише, — никто не хочет иметь дело. Ты это знаешь. — Знаю, — выдохнул Пэк. — Тогда зачем ты пришёл? — Чтобы ты знал. — Я знаю. — Чонгук откинулся на спинку стула. — Теперь иди. И больше не смей приходить в воскресенье утром, если у тебя нет доказательств, что Намджун уже начал действовать. Понял? — Понял. Пэк встал. Поклонился — быстро, нервно. Направился к выходу. У двери остановился, обернулся. — Чонгук-щи, — сказал он. — Что ещё? — Будь осторожен. Чонгук смотрел на него. Его лицо было непроницаемым — ни гнева, ни страха, ни усталости. Только холод. — Выйди, — сказал он. Пэк вышел. Дверь закрылась. Чонгук остался сидеть на кухне. Смотрел в одну точку на стене, на чёрно-белую фотографию заброшенного моста. Внутри всё кипело — злость, напряжение, желание разбить что-нибудь. Он сжал кулаки. Разжал. Сжал снова. Он думал о Намджуне. О том, что этот человек — слишком старый, слишком опытный, слишком опасный, чтобы игнорировать его угрозы. О том, что его люди — Пэк, Хосок, Чимин — в опасности. О том, что Тэхен — тоже. Особенно Тэхен. Чонгук закрыл глаза. Провёл рукой по лицу. Собрался. Встал, прошёл в спальню. Тэхен лежал на боку, поджав колени. Одеяло сбилось, открывая плечо. Он дышал ровно, спокойно — спал, не зная, что только что происходило в другой комнате. Чонгук сел на край кровати. Провёл рукой по его волосам — легко, невесомо. Тэхен не проснулся, только вздохнул во сне. — Чонгук? — прошептал он. — Спи, — ответил Чонгук. — Всё хорошо. Тэхен снова затих. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. На его ресницы, на родинку под глазом, на губы, которые улыбались даже во сне. — Я никому не позволю тебя тронуть, — сказал он. Тэхен не ответил. Но Чонгук знал — он сделает всё, чтобы это обещание осталось в силе. Даже если придётся умереть. ——— Тэхен проспал ещё час. Сон был тяжёлым, без сновидений — провал в темноту, из которого не хотелось возвращаться. Но тело само потянулось к теплу, которое всегда было рядом, — и не нашло его. Пустота. Тэхен открыл глаза. Рядом никого не было. Подушка хранила форму головы, простыня остыла — Чонгук встал давно. Тэхен сел, потёр лицо, провёл рукой по волосам. В комнате было тихо, только редкие звуки города доносились с улицы. Он прислушался — на кухне кто-то был. Чонгук. Тэхен встал. Надел футболку — чужую, серую, пахнущую Чонгуком. Прошёл в ванную, умылся холодной водой, пригладил волосы. Посмотрел в зеркало — лицо было сонным, но спокойным. Под глазами — лёгкие тени, но не такие, как раньше. Он пошёл на кухню. Шёл тихо, босиком по холодному полу. В коридоре было темно, но свет из кухни падал на пол узкой полосой, указывая дорогу. Чонгук сидел за столом. Не пил кофе — просто сидел, смотрел в окно, на серое утреннее небо, на голые ветки деревьев, на редкие машины внизу. Его лицо было напряжённым — сжатые челюсти, прищуренные глаза, лёгкая складка между бровями. Он думал о чём-то тяжёлом, о ком-то, кто не заслуживал даже минуты его времени. О Намджуне. Тэхен заметил это сразу — и насторожился. — Доброе утро, — сказал он, садясь напротив. Чонгук повернул голову. Его лицо изменилось — стало мягче, теплее. Он улыбнулся — не холодно, не насмешливо, а устало, почти благодарно. — Доброе, — ответил он. — Голова не болит? — спросил Чонгук. — Нет, — Тэхен покачал головой. — Только пить хочу. — А нечего было вино бокалами пить, — усмехнулся Чонгук, но беззлобно. — Не начинай, — Тэхен улыбнулся в ответ. Они помолчали. Тэхен смотрел на Чонгука — на его усталые глаза, на напряжение, которое не ушло, даже когда он улыбался. — Зачем Пэк приходил? — спросил Тэхен. Чонгук отвёл взгляд. Сжал кружку, которую держал в руках — пустую, холодную. — Ему вечно неймётся, — сказал он. — Очередные проблемы на пустом месте. — Значит, всё хорошо? — спросил Тэхен. Чонгук посмотрел на него. В его глазах было что-то — не ложь, нет, он не умел врать Тэхену. Но было что-то другое — защита. Желание уберечь. — Да, — ответил он. — Всё хорошо. Он соврал. Впервые за долгое время — сознательно, намеренно. Ради Тэхена. Чтобы тот не боялся. Чтобы не втягивать его в свой тёмный мир, который только что стал ещё темнее. Тэхен не поверил. Он видел — по глазам, по напряжённым плечам, по тому, как Чонгук сжал кружку. Но не стал спрашивать. Потому что знал — если Чонгук не говорит, значит, так надо. Чонгук протянул руку. Провёл пальцами по волосам Тэхена — медленно, от лба до затылка, ощущая шелковистость прядей. Остановился на щеке, задержал ладонь — тёплую, шершавую. Тэхен прикрыл глаза, чувствуя это прикосновение, которое говорило больше, чем любые слова. — Умойся, — сказал Чонгук. — И приходи пить чай. Тэхен кивнул. Открыл глаза, посмотрел на Чонгука — долгим, внимательным взглядом. — Хорошо, — ответил он. Встал, пошёл в ванную. Чонгук смотрел ему вслед — на босые ступни, на серую футболку, которая сползала с плеча, на то, как он идёт, чуть сутулясь, будто несёт на плечах тяжесть больше своего веса. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал для него причиной врать. Не из выгоды, не из страха. Из любви. Чонгук встал, заварил свежий чай — зелёный, с жасмином. Поставил кружку на стол. Сел, положил руки на колени, сжал их. Он думал о Намджуне. О том, что этот человек не успокоится. О том, что его угрозы — не пустые слова. О том, что он должен защитить своих людей. И Тэхена — в первую очередь. Чонгук сжал челюсть. Внутри всё кипело — злость, бессилие, страх. Но он спрятал это. Убрал глубоко, туда, где никто не увидит. Тэхен вернулся через несколько минут. Волосы были влажными — он снова намочил их, чтобы успокоиться. Лицо — свежее, глаза ясные. Сел напротив, взял кружку, согрел ладони. — Ты не спишь по ночам? — спросил он. — Иногда, — ответил Чонгук. — Из-за работы? — Из-за всего. Тэхен сделал глоток чая. — Ты можешь поговорить со мной, — сказал он. — О чём угодно. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но не говоришь. — Потому что не хочу тебя пугать. Тэхен поставил кружку. Посмотрел на Чонгука — прямо, в глаза. — Я уже испуган, — сказал он. — Но не тобой. За тебя. Чонгук протянул руку, взял его пальцы. Сжал. — Я справлюсь, — сказал он. — Я знаю. — Я не позволю никому навредить тебе. — Я знаю, — повторил Тэхен. Чонгук поднёс его руку к губам. Поцеловал кончики пальцев — каждый, по очереди. Медленно, не торопясь. Они сидели на кухне, пили зелёный чай, смотрели на серое небо за окном. И никто из них не знал, что принесёт завтрашний день. Но оба знали — они будут рядом. И этого достаточно. ——— Тэхен стоял в прихожей, уже в пальто и смотрел на Чонгука — на его серьёзное лицо, на усталые глаза, на татуировку, которая выглядывала из-под ворота рубашки. Утро после вчерашнего было тёплым и спокойным, но Тэхен чувствовал — Чонгук чем-то напряжён. Не показывал, но чувствовал. — Я отвезу тебя домой, — сказал Чонгук, застёгивая куртку. — Поработаю до вечера, а после поедем гулять. Тэхен приподнял бровь. Улыбнулся — уголками губ, хитро. — Гулять? — переспросил он. — Да. Тэхен посмеялся — негромко, тепло. — Как подростки, — сказал он. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В глазах — не холод, не сталь, а что-то новое, почти детское. — Рядом с тобой я правда как подросток, — ответил он. — А куда гулять поедем? — спросил Тэхен. — К реке Ханган. Хочу посмотреть на воду. — Хорошо, — кивнул Тэхен. — Только оденься потеплее, — добавил Чонгук. — У воды прохладно. — Хорошо, хорошо, — Тэхен улыбнулся, потрепал Чонгука по волосам — легко, небрежно, по-домашнему. Чонгук замер. — Эй, ты чего? — спросил он. — У тебя волосы гладкие и красивые, — ответил Тэхен. Чонгук ухмыльнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти смущённо. — Иди уже, — сказал он. — Иду. Они вышли из квартиры. В лифте молчали — держались за руки, не глядя друг на друга. На улице Чонгук открыл Тэхену дверь машины, помог сесть. Обогнул капот, сел за руль. Завёл двигатель. У дома Тэхена они попрощались — коротко, без слов. Чонгук смотрел, как он заходит в подъезд, как скрывается за дверью. И ещё долго сидел, глядя на мигающий фонарь, на мусорные баки, на это убожество, в котором жил этот странный, гордый, усталый парень. Потом завёл двигатель и уехал. В офисе было тихо. Воскресенье — никого, только охрана внизу да дежурный администратор. Чонгук поднялся на свой этаж, зашёл в кабинет, закрыл дверь. Сел в кресло, включил компьютер. Он читал документы. Схемы маршрутов, контракты, финансовые отчёты — всё, что касалось сделки и всех, кто был к ней причастен. Особенно Намджуна. Ким Намджун — тридцать лет, венгерский кореец, контролирует транзит через восточноевропейские каналы. Опытный, опасный. Чонгук знал его давно — ещё с тех пор, когда только начинал. Тогда Намджун помогал его отцу. Потом — ему. Всегда держался на расстоянии — не лез, не мешал, получал свой процент за молчаливое согласие. Но сейчас он решил, что может диктовать условия. Чонгук пил чёрный кофе — второй за час, третий, — хмурил брови, перечитывал одни и те же строки по десять раз. В голове была каша — цифры, имена, маршруты. Он откинулся в кресле, потёр переносицу. Кофе остыл, стал горьким, почти невыносимым. Чонгук поставил чашку на стол, провёл рукой по лицу. Телефон зазвонил. Чонгук не отрываясь от монитора взял трубку, поднёс к уху. Даже не посмотрел, кто звонит — думал, Пэк или кто-то из своих. — Чонгуки, привет, — раздался голос. Спокойный, вкрадчивый, с лёгкой насмешкой. Голос, который Чонгук не слышал больше года. Он замер. Медленно выдохнул. Прислонился спиной к спинке кресла, закрыл глаза. Намджун. — Что за выходки, Намджун? — спросил Чонгук. Голос был ровным, холодным — тем самым, которым он говорил с подчинёнными и врагами. — Какие выходки? — голос Намджуна был удивлённым, почти искренним. — Это бизнес. — Раньше ты в него не лез, — сказал Чонгук. — Твоя сделка… — Намджун сделал паузу, будто подбирал слова. — Она оставляет меня без внимания. Раньше ты хотя бы обговаривал с моими людьми пути. А в этот раз поставил перед фактом. Представь моё удивление, когда я открыл бумаги и увидел твоё имя. Чонгук сжал свободную руку в кулак. Костяшки побелели. — Так не делается, Чонгук, — продолжал Намджун. — Ты меня не уважаешь. — Что ты хочешь? — спросил Чонгук, не открывая глаз. — Половину суммы от сделки. Чонгук открыл глаза. В них не было ничего, кроме холода. — А не пойти ли тебе нахуй? — спросил он. Намджун посмеялся — негромко, почти дружелюбно. — Зачем так грубо? — сказал он. — На хуй у нас теперь ходишь ты, да? Чонгук замер. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как камни. Он понял, что Намджун сказал, не сразу — мозг отказывался верить. — Что ты сказал? — спросил Чонгук. Голос стал тихим — слишком тихим. — Извини, если ошибаюсь, — Намджун говорил спокойно, будто обсуждал погоду, — но разве ты не поменял ориентацию? Чонгук молчал. Внутри всё оборвалось — не страх, не гнев, а что-то другое, более липкое, более холодное. Ужас. — Не моё дело, в общем-то, — продолжил Намджун. — Но теперь ты знаешь, что мои люди — везде. Чонгук сжал телефон так, что пластик треснул. Он слышал, как хрустит корпус, но не чувствовал боли. — Как ты смеешь мне угрожать? — спросил Чонгук. Голос дрожал — впервые за много лет. — Это не угроза, Чон, — ответил Намджун. — Просто предупреждение. Я не потерплю, чтобы твой товар проходил в моём порту без моего участия. Какая-то благотворительность получается. А я не люблю благотворительность. — Ты не увидишь половины сделки, — сказал Чонгук. — Даже не мечтай. — Тогда придётся отправить твой товар обратно, — голос Намджуна стал жёстче, — и сказать, что он бракованный. Чонгук закрыл глаза. Посчитал до трёх. — Двадцать процентов, — сказал он. — Двадцать процентов — и твоего человечка, — ответил Намджун. Чонгук открыл глаза. В них горело бешенство. — Намджун, ты не охренел? — спросил он. Голос был хриплым, сорванным. — Хорошо, хорошо, — Намджун усмехнулся. — Двадцать процентов и твою тайну узнают все. — Прекрати говорить загадками, — процедил Чонгук. — А ты прекрати их не понимать, — ответил Намджун. — Как училище поживает? Студенты поблагодарили тебя за стипендии? Чонгук замер. — Ким Тэхен поблагодарил? — спросил Намджун. Чонгук перестал дышать. Кровь отхлынула от лица, пальцы онемели. В ушах зашумело — будто кто-то включил белую помеху на полную мощность. Мир сузился до одной точки — до имени, которое произнёс Намджун. Тэхен. Он не слышал, как бьётся сердце — оно просто исчезло. Не чувствовал, как сжимает телефон — рука онемела. Не видел монитор, документы, кабинет. Только имя. Только лицо. Только страх — огромный, всепоглощающий, который он не испытывал никогда. — Что ты сказал? — голос Чонгука был чужим — хриплым, сдавленным, срывающимся. Он не узнавал себя. — Я сказал — Ким Тэхен, — повторил Намджун. — Красивый парень. Пианист. Твой… друг, я же ничего не путаю? — Не смей произносить его имя, — тихо сказал Чонгук. — А что? — Намджун усмехнулся. — Болезненная тема? Чонгук встал. Кресло откатилось назад, ударилось о стену. Он стоял, сжимая телефон, и дышал — тяжело, прерывисто, как загнанный зверь. Внутри всё кипело — злость, страх, бешенство, желание убить. Своими руками. Медленно. Смакуя каждое движение. — Слушай меня, Намджун, — сказал Чонгук. Голос стал тихим — таким тихим, что тот, кто не знал его, подумал бы, что он спокоен. Но Намджун знал. — Если ты хоть пальцем тронешь его, если ты хоть слово скажешь кому-то, если ты посмеешь смотреть в его сторону — я сотру тебя в порошок. Я уничтожу всё, что ты построил. Я найду твою семью, твоих людей, твои деньги. Я сотру тебя с лица земли так, что никто не вспомнит твоего имени. Он замолчал. Сжал телефон. Сжал челюсть. — Ты меня понял? — спросил он. Намджун не ответил. Потом усмехнулся — но усмешка была не такой уверенной, как раньше. — Ты горячишься, Чонгук, — сказал он. — Я ничего не предлагаю, кроме бизнеса. А твои… личные дела меня не касаются. Пока. — Пока? — переспросил Чонгук. — Пока ты платишь мне процент, который я заслуживаю, — ответил Намджун. — Пятьдесят процентов и твои люди, и твой пианист в безопасности. Мои люди будут молчать. — Если я узнаю, что кто-то из твоих людей подошёл к нему ближе, чем на сто метров, я убью не только тебя. Я убью всех, кто с тобой связан. Даже тех, кто просто знает твоё имя. Намджун молчал долго. — Двадцать процентов, — сказал он наконец. — И мы в расчёте. И Чонгук..присмотрись к окружению, возможно рядом ходит крыса. Чонгук сбросил звонок. Кинул телефон на стол — тот отскочил, упал на пол, разбился. Чонгук не посмотрел на него. Стоял посреди кабинета, тяжело дыша, и сжимал кулаки. Внутри всё горело — не огнём, а льдом. Страх превратился в бешенство. Бешенство — в холодную, твёрдую решимость. Он подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. Город внизу шумел — серый, живой, чужой. Где-то там, в маленькой квартире на пятом этаже, Тэхен готовился к семинару, пил зелёный чай, думал о нём. Не знал, что его имя только что произнесли в разговоре, от которого пахло кровью. Чонгук закрыл глаза. — Я никому не позволю тебя тронуть, — прошептал он. Стекло было холодным. Но внутри было горячо — от ярости, от страха, от желания защитить. Он открыл глаза. Взял со стола другой телефон — рабочий, защищённый, — набрал Хосока — Хосок, дело есть.— сказал он. — Намджун знает про Тэхена. Узнай, откуда. И узнай, кто из его людей в Сеуле. Я хочу имена, адреса, фотографии. Всё. — Намджун? Ладно..хорошо, — ответил Хосок. — И проверь училище. Камеры, охранников, студентов. Если кто-то из его людей там — я хочу знать. — Понял. — И, Хосок, — Чонгук сделал паузу, — если они тронут его… ты знаешь, что будет. — Знаю, — ответил Хосок. Чонгук сбросил звонок. Отошёл от окна, сел в кресло. Смотрел в потолок, на белый пластик, на точечные светильники, которые не горели. Думал о Тэхене. О том, как он улыбается, когда трогает его волосы. О том, как говорит «ты красивее, когда ревнуешь». О том, как пахнет — чаем, жасмином, домом. Он не мог потерять его. Не сейчас. Не когда они только начали. Чонгук достал телефон — разбитый, но работающий. Написал Тэхену: «Вечером заеду за тобой. В семь». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо. Я буду готова. Что надеть?» «Тёплое. Обещал же». «Помню. Не скучай». «Не скучаю. Скучаю. Немного». «Я тоже. Увидимся». Чонгук убрал телефон. Встал, подошёл к окну. Смотрел на город, на серое небо, на облака, которые медленно плыли куда-то. И думал о том, что этот человек — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал его слабостью. Его главной, единственной слабостью. И он сделает всё, чтобы защитить его. Даже если придётся убивать. ——— Чонгук созвонился с Пэком, как только закончил думать о Намджуне. Решение было тяжёлым, но единственно возможным. — Двадцать процентов уйдут Намджуну, — сказал он. Пэк начал возмущаться, что-то доказывать, объяснять, почему это неправильно и как это ударит по их прибыли. Чонгук не стал слушать. Просто сбросил звонок, не попрощавшись, и откинулся в кресле. Тишина в кабинете была тяжёлой, как свинец. Он провёл рукой по лицу, сжал переносицу. Встал, подошёл к окну. Город внизу кипел — серый, равнодушный, но родной. Он достал сигарету. Взял её в пальцы, покрутил, поднёс к губам. И замер. Обещал Тэхену не курить. Обещал — не перед кем-то, не перед собой. Перед ним. Чонгук убрал сигарету обратно в пачку. Положил пачку на стол. Прошёл по кабинету туда-сюда. Остановился. Снова взял пачку, достал сигарету. — Чёрт, — сказал он вслух. Прикурил. Затянулся — глубоко, жадно. Дым обжёг лёгкие, голова чуть закружилась. Он выдохнул, глядя на серое небо. Потом подошёл к столу, взял чашку с остывшим кофе, сделал глоток. Кофе плюс сигареты — идеальное комбо для прогулки с Тэхеном. Чонгук усмехнулся — невесело, горько. Ненавидел себя. За слабость, за страх, за то, что не мог защитить Тэхена иначе, кроме как платить шантажисту. Если Намджун не сдержит слово, Чонгуку придётся его устранить. Не потому, что он хотел этого. Намджун не был плохим человеком — он помогал Чонгуку в трудные времена, давал советы, прикрывал спину. И он хотел честности в бизнесе — так же, как Чонгук. Но если Намджун не сдержит слово, это будет уже не бизнес. Это будет война. И Чонгук не мог позволить себе проиграть. Он только сейчас начал понимать истинный страх потерять Тэхена. Раньше это было где-то на фоне — мысль, которая возникала и уходила, не задерживаясь. А теперь приблизилась, стала осязаемой, как холодный металл. Ему было страшно. Страшно не успеть. Не защитить. Не спасти. Именно поэтому Чонгук не давал никому шанса даже попытаться залезть к себе в душу. Потому что если кто-то становился дорог — Чонгук терял все рамки правильности. Становился уязвимым. И жестоким. Вдвойне жестоким — потому что боялся. Он докурил, затушил окурок в пепельнице. Посмотрел на часы. Пора было ехать к Тэхену. Чонгук приехал вовремя — как всегда. Тэхен уже ждал у подъезда — в джинсах, синей толстовке и пальто. На щеках — румянец от холодного ветра, глаза блестят. Чонгук остановил машину, вышел, открыл перед ним дверь. — Мне жарко, — сказал Тэхен, садясь. — Лучше так, чем холодно, — ответил Чонгук, обходя машину. Он сел за руль, завёл двигатель. Одной рукой держал руль, другую положил на колено Тэхена — просто так, чтобы чувствовать его тепло через ткань джинсов. Тэхен не убирал руку. Смотрел в окно, на серый город, который медленно сменялся набережной. — Как работа? — спросил Тэхен. — Всё нормально… — ответил Чонгук, глядя на дорогу. — Ладно, — сказал Тэхен. Они доехали за двадцать минут. Чонгук припарковался у берега, заглушил двигатель. Вышел, подождал Тэхена. Ветер был холодным, но не сильным. Они пошли к лавочке, которая стояла у самой воды. Сели. Плечом к плечу. Река шумела — негромко, успокаивающе. Огни противоположного берега отражались в тёмной воде, дрожали, расплывались. — От тебя пахнет сигаретами, — сказал Тэхен, не глядя на него. Чонгук замер. Потом выдохнул. — Да… извини. — Я же не злюсь, — Тэхен повернул голову, посмотрел на него. — Ты не можешь бросить сразу. Ты вообще не должен бросать из-за меня. — А я хочу, — Чонгук сжал его колено. — Тебе не нравится запах сигарет. — Но это не значит, что из-за запаха сигарет мне не нравишься ты. Чонгук улыбнулся — грустно, уголками губ. — И всё же, — сказал он, — я не хочу, чтобы ты чувствовал этот вкус на моих губах. Сегодня… сегодня не сдержался. Тэхен кивнул. Не спросил почему. — Ты какой-то потерянный, — сказал он. — Просто уставший, — ответил Чонгук. — Работа выматывает. — Не поделишься? — Всё нормально. Ничего проблематичного. — Чонгук сжал его руку. — Ты не останешься у меня сегодня? — Завтра пары, — Тэхен покачал головой. — Я бы отвёз тебя. — Давай я завтра останусь? Мне очень хочется узнать у Юнги про Чимина. Чонгук улыбнулся — мягче, чем раньше. — Хорошо, — сказал он. Они замолчали. Ветер стих, и река стала почти зеркальной — только редкие ряби пробегали по поверхности. — Посмотри на меня, — попросил Чонгук. Тэхен повернул голову. Их взгляды встретились. — Ты такой красивый, Тэхен, — сказал Чонгук. Он поднял руку. Коснулся холодными пальцами горячей шеи Тэхена — там, где бился пульс. Тэхен почувствовал, как пальцы дрожат — мелко, едва заметно. — Ты дрожишь, — сказал Тэхен. — Тебе холодно? — Нет, — ответил Чонгук. — Тогда почему дрожишь? — Потому что люблю тебя, — сказал Чонгук. И поцеловал. Не спрашивая разрешения. Не медля. Просто — наклонился и прижался губами к его губам. Поцелуй был нежным — почти воздушным, будто Чонгук боялся разбить то, что между ними. Его губы двигались медленно, мягко, водили по губам Тэхена, запоминая их вкус, их форму, их тепло. Тэхен ответил сразу — выдохнул в его губы, придвинулся ближе, запустил пальцы в его волосы. Внутри у Тэхена всё затрепетало. Не от холодного ветра — от слов, которые только что прозвучали. «Потому что люблю тебя». Чонгук сказал это — так просто, так естественно, будто говорил это всю жизнь. Они отстранились. Тэхен первым — не потому, что хотел, а потому, что воздух кончился. Он прижался лбом ко лбу Чонгука, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Повтори ещё раз, — попросил Тэхен. — Я тебя люблю, — сказал Чонгук. Голос был запыхавшимся, хриплым, с закрытыми глазами, с рукой, которая гладила волосы Тэхена. — Я тоже тебя люблю, — ответил Тэхен. Чонгук перестал дышать. Зажмурился — крепко, до звёздочек под веками. Проговорил эти три слова ещё раз у себя в голове, впитал их в кожу, в кровь, в каждую клетку тела. И снова поцеловал Тэхена. Поцелуй стал глубже. Чонгук притянул Тэхена за талию ближе, вжал в себя, не оставляя между ними ни миллиметра. Его язык скользнул в рот Тэхена, сплетаясь с его языком, дразня, требуя ответа. Тэхен отвечал — с той же страстью, с той же жадностью. Его пальцы запутались в волосах Чонгука, сжимались, разжимались, не хотели отпускать. Рука Чонгука скользнула под пальто, под толстовку, коснулась голой кожи на спине. Тэхен выдохнул в его губы — громко, сорвано. Чонгук замер, потом улыбнулся в поцелуй, провёл языком по нижней губе Тэхена, укусил — не больно, ощутимо. Они отстранились, когда воздух закончился совсем. Дышали тяжело, глядя друг на друга. В глазах Тэхена блестели огни реки — жёлтые, далёкие, тёплые. Чонгук смотрел на него и не мог отвести взгляд. — Ты все еще дрожишь, — сказал Тэхен. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Почему? — Потому что я боюсь, — сказал Чонгук. — Боюсь, что это закончится. Что ты уйдёшь. Что я не смогу тебя защитить. — Я никуда не уйду, — ответил Тэхен. — Ты не знаешь, что может случиться. — А ты знаешь? Чонгук молчал. — Тогда не бойся, — сказал Тэхен. — Или бойся. Но знай — я рядом. Чонгук обнял его — прижал к себе, уткнулся носом в его макушку. Тэхен чувствовал, как дрожат его плечи, как быстро бьётся сердце. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук в его волосы. — Я знаю, — ответил Тэхен. Они сидели на лавочке, обнявшись, и смотрели на реку. Вода шумела, ветер стих, и где-то на противоположном берегу зажглись новые огни. Тэхен думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все, — сейчас дрожит от страха потерять его. И это было страшно. И это было прекрасно. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Что бы ни случилось, я не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Чонгук поцеловал его в макушку. Закрыл глаза. — Я тоже обещаю, — сказал он. Они вернулись к машине, когда стемнело совсем. Чонгук вёл медленно, держа Тэхена за руку. У дома Тэхена он заглушил двигатель, повернулся к нему. — Завтра я приеду? — спросил он. — Завтра я сам приеду, — ответил Тэхен. — После пар. — Хорошо. Тэхен наклонился, поцеловал его — коротко, нежно. Вышел из машины, не оглядываясь. Чонгук смотрел ему вслед, на его синюю толстовку, на то, как он идёт, чуть сутулясь, будто несёт на плечах тяжесть больше своего веса. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал его домом. И он сделает всё, чтобы защитить этот дом. Чонгук завёл двигатель и уехал. В зеркалах заднего вида дом Тэхена становился всё меньше, пока не превратился в точку. Но Чонгук знал — он вернётся. Завтра и послезавтра. Всегда. ——— Тэхен поднялся в квартиру, прислонился спиной к двери, закрыл глаза и улыбнулся. Улыбка была глупой, широкой, неконтролируемой — той самой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Чонгук любит. Его любит. Он признался сегодня у реки — не в пылу страсти, не в темноте спальни, а там, на холодной лавочке, под шум воды, с дрожью в пальцах и страхом в глазах. Дрожит потому что любит. Потому что боится потерять. Тэхен провёл рукой по лицу, сжал губы, пытаясь спрятать улыбку. Не получалось. Внутри всё пело — не музыка, что-то другое, более древнее, более важное. Он открыл глаза, посмотрел на тёмный коридор, на свет из кухни, который падал на пол узкой полосой. Снял обувь, повесил пальто, прошёл в комнату. Юнги вышел с кухни. В руках — кружка с чаем, на лице — обычная усталость, смешанная с любопытством. Он посмотрел на Тэхена — на его раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на улыбку, которую тот не мог спрятать. — Ты чего? — спросил Юнги. — Он любит, — сказал Тэхен. Голос был тихим, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть эти слова. — Меня любит. Юнги ухмыльнулся — уголками губ, тепло. — Признались в любви? — спросил он. — Да, — Тэхен кивнул. — Юн… я никогда такого никому не говорил. Даже родителям. И не слышал никогда от других такого. Это… — Приятно? — закончил за него Юнги. — Очень, — выдохнул Тэхен. Он прошёл на кухню, сел за стол, уронил голову на сложенные руки. Юнги сел напротив, поставил кружку. — Такими словами не разбрасываются, — сказал Юнги. — Ты правда любишь? Тэхен поднял голову. В его глазах не было сомнения. — Да, — ответил он. — Я впервые в жизни так уверен в своих чувствах и в словах. Юнги посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Это хорошо, — сказал он. — Это красиво. Любовь она… она в целом красивая, но губительная иногда. Так что будь аккуратнее. — А что у тебя с Чимином? — спросил Тэхен. Юнги замолчал. Покрутил кружку в руках. — Я не знаю… — ответил он. — Ты и не знаешь? — Тэхен приподнял бровь. — Что-то новое. — Мы поцеловались, — тихо сказал Юнги. Тэхен раскрыл глаза. — Очень… очень хорошо поцеловались, — добавил Юнги, и в его голосе послышалось что-то новое — смущение, почти детское. Тэхен молчал, боясь спугнуть откровенность. — А после уснули, — продолжал Юнги. — Днём тоже целовались. Но никто так и не завёл разговор. — Вы обязательно должны поговорить, — сказал Тэхен. — Нельзя просто целоваться. — Я знаю, — Юнги вздохнул. — Завтра поговорю. Он встал, взял кружку. — Ложись в постель, — сказал он. — Завтра тебе на пары. — Я не усну, — Тэхен покачал головой. — После признания Чонгука — точно. — Наоборот, — Юнги посмотрел на него. — Должен лечь со спокойной душой. Он тебя любит. О чём тут ещё думать? — Он так красиво это сказал, — Тэхен снова улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — А потом целовал… как же он хорошо меня целует. Юнги ухмыльнулся — не холодно, не насмешливо, а тепло, почти по-братски. — Спокойной ночи, — сказал он и прошёл в комнату. Тэхен ещё чуть постоял. Потом начал раздеваться — медленно, задумчиво, всё ещё чувствуя на губах поцелуй Чонгука, всё ещё слыша его голос: «Я тебя люблю». Он лёг в постель, укрылся пледом, уставился в потолок. И не переставал улыбаться. Любит. Его любит. По-настоящему. Не за что-то, не ради выгоды, не потому что удобно. А просто — потому что Тэхен — это Тэхен. Потому что он смотрит на Чонгука и не боится. Потому что он называет его дракончика милым. Потому что он пьёт зелёный чай и играет на пианино. Потому что он — его. Тэхен закрыл глаза. Перед ними — лицо Чонгука. Напряжённое, красивое, с дрожью в пальцах. И его голос: «Потому что люблю тебя». Тэхен повторил эти слова про себя — раз, другой, третий. Вжал их в память, в кожу, в каждую клетку тела. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он в темноту. Никто не услышал. Кроме него самого. Но этого было достаточно. Где-то там, на другом конце города, в пентхаусе на сорок втором этаже, Чонгук сидел у окна, смотрел на ночной Сеул и тоже улыбался. Он не спал — перебирал в памяти тот момент у реки. Как сказал, как поцеловал, как Тэхен ответил. Как его глаза блестели, когда он просил повторить. — Я тебя люблю, — сказал Чонгук вслух. Проверил, как звучат эти слова в пустой комнате. Звучали правильно. Он взял телефон, написал Тэхену: «Ты спишь?» Ответ пришёл через минуту: «Нет. Думаю о тебе». «Я тоже о тебе думаю». «О чём именно?» «Что хочу тебя видеть». «Завтра увидимся». «Это долго». «Терпи. Я терпел семь дней». «Я скучаю». «Я тоже. Спокойной ночи, Чонгук». «Спокойной ночи, птенчик. Не скучай». «Это невозможно». Чонгук убрал телефон, откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Внутри было тепло — не от виски, не от кофе, от того, что Тэхен сказал «я тебя люблю». И это не было сном. Не было ошибкой. Было — правдой. — Я люблю тебя, — прошептал он ещё раз. И улыбнулся. Впервые за долгое время — спокойно, без страха, без сомнений. Потому что он любил. И его любили. И этого было достаточно. Навсегда.