Часть 19. Право быть слабым.

«Настоящая сила — не в том, чтобы никогда не падать. А в том, чтобы упасть и знать — тебя поймают»

Утро началось обычно — душ, чай, сборы. Тэхен стоял под тёплой водой, смывая остатки сна, и думал о вчерашнем. О признании Чонгука, о его дрожащих пальцах, о поцелуе у реки. Улыбался. Потом выключил воду, вытерся, намотал полотенце на пояс. В этот момент в дверь позвонили. Тэхен замер. К ним редко кто ходил — точнее, никто не ходил. Юнги не любил гостей, Тэхен тоже. Иногда забегал курьер, иногда соседка с мелкими просьбами. Но в семь утра — никогда. — Юн, открой, я в душе! — крикнул Тэхен. Он натянул штаны, накинул футболку, вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. Шёл на кухню, думая о том, кто бы это мог быть. Может, хозяйка квартиры? Или кто-то из училища? Он замер в коридоре. У двери стоял отец. Седой, постаревший, в дорогом пальто, которое сидело на нём мешком — похудел, наверное. Лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на Тэхена — растерянно, виновато, жадно. Как будто пытался запомнить каждую черту. Юнги стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни удивления, только холодная, ледяная вежливость. Он был недоволен — Тэхен знал эту маску. Юнги терпеть не мог незваных гостей, а особенно — тех, кто появлялся после шести лет молчания. Тэхен не мог двинуться. Не мог сказать ни слова. Стоял, сжимая полотенце в руке, и смотрел на отца. На человека, который вышвырнул его на улицу в семнадцать лет. Который не позвонил ни разу. Который стёр его из своей жизни, будто Тэхена никогда не существовало. — Уходи, — сказал Тэхен первым. Голос был ровным, холодным. — Не прогоняй меня, — отец говорил тихо, почти умоляюще. — Я проделал долгий путь. — Мне плевать, — ответил Тэхен. — Я шесть лет уже преодолеваю долгий путь. Тэхен молчал. Смотрел на отца. Внутри всё кипело — гнев, боль, обида, страх. И где-то глубоко — крошечная, тлеющая искра надежды. Которую он тут же загасил. Тэхен развернулся, прошёл в комнату. Не хлопал дверью — просто закрыл. Сел на диван, уставился в одну точку на стене. Сердце колотилось где-то в горле. За дверью слышались голоса. Отец что-то говорил — тихо, неразборчиво. Юнги отвечал коротко, жёстко. Потом шаги — отец, наверное, прошёл в коридор. — Пожалуйста, — донёсся его голос. — Дай мне пять минут. Тэхен молчал. — Тэхен, я же твой отец, — сказал он. Тэхен ухмыльнулся. Горько, невесело. Встал, вышел в коридор. Посмотрел на отца — на его бледное лицо, на дрожащие губы. — А когда выгонял меня из дома, не подумал об этом? — спросил Тэхен. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Где был мой отец, когда вышвырнул меня на улицу? Где мои пять минут, которые были так мне нужны перед уходом? Почему я должен идти к тебе навстречу, когда ты сам шесть лет назад убежал от меня? Отец молчал. Опустил голову. — Мама в больнице, — сказал он. — Я приехал сказать тебе это. Тэхен замер. — Её состояние критично, — продолжал отец. — Ты бы ненавидел меня ещё больше, если бы упустил шанс увидеться в последний раз. Тэхен побледнел. Внутри всё оборвалось. — Что с ней? — спросил он. — Опухоль мозга, — ответил отец. — Заметили слишком поздно. — То есть она умирает? — Тэхен чувствовал, как слова выходят чужим голосом. Отец кивнул. Тэхен посмотрел на Юнги — тот стоял, скрестив руки, но в его глазах появилась тревога. — Операция стоит огромных денег, — сказал отец. — А мой бизнес… он не рухнул, но почти. Денег у нас мало. — Сколько ещё времени есть? — спросил Тэхен. — Операцию нужно сделать в ближайший месяц, — ответил отец. — Иначе опухоль расползётся, и будет слишком поздно. Тэхен молчал. Смотрел на отца, на его постаревшее лицо, на руки, которые дрожали. — Навести её, — попросил отец. — Она будет рада тебя видеть. И я тоже рад тебя видеть. Он посмотрел на Юнги, кивнул ему — коротко, благодарно. Потом повернулся к двери. — В какой она больнице? — спросил Тэхен. — Асан. Часы приёма с десяти до трёх. Тэхен кивнул. Отец ушёл. Дверь закрылась. Юнги стоял, молчал. Смотрел на Тэхена — на его бледное лицо, на сжатые кулаки. — Ты как? — спросил Юнги. — Не знаю, — ответил Тэхен. — Я… пиздец какой-то. Он ушёл в комнату, закрыл дверь — на этот раз хлопнул. Сел на диван, уронил голову в ладони. Родителям понадобилось шесть лет, чтобы вновь заговорить с ним. И то — потому что один член семьи умирает. Зашибись. Шесть лет молчания, шесть лет боли, шесть лет, когда он учился выживать без них. А теперь они приходят — не ради него, ради себя. Ради того, чтобы смыть вину перед умирающей. Чтобы он пришёл, посмотрел, простил — и они умерли бы со спокойной совестью. Тэхен не пошёл на пары. Не поехал в больницу. Просто лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. Мама — хороший человек. Она просто вышла замуж не за того. Она не хотела, чтобы он уходил -стояла в коридоре и плакала, когда отец выгонял его, но не сказала ни слова. Ни одного. Она не защитила его. Не остановила отца. Просто молчала. И теперь она умирает. Тэхен хотел ей помочь. Хотел, чтобы она жила. Это же его мама — та, что научила ходить, кормила с ложки, читала сказки на ночь. Та, которая была, а потом исчезла. Но он не имел права просить большую сумму у Чонгука на совершенно неизвестных ему людей. Ему стыдно. Он потом всю жизнь будет думать, что что-то должен. Что он продался. Что его любовь стоит денег. Тэхен настолько сильно увлёкся мыслями, что не заметил, как прошло время. Не заметил, как Чонгук написал ему сообщение. «Птенчик, если ты собрался игнорировать меня весь день, то хотя бы скажи причину». Тэхен посмотрел на экран. Улыбнулся — невесело, уголками губ. Напечатал: «Извини, не увидел сообщения. Я приеду через час». «Давай я тебя заберу?» — спросил Чонгук. «Не нужно, я сам». Тэхен встал. Начал собираться. Надел тёмные джинсы и чёрную футболку — без красного, не до того. Волосы пригладил, не глядя в зеркало. — Ты к Чонгуку? — спросил Юнги из кухни. — Да, — ответил Тэхен. — Тэ… — Юнги помолчал. — Он тебе не откажет в деньгах. — Я не могу, — Тэхен покачал головой. — Слишком большая сумма. Юнги не стал спрашивать, хотя хотел. — Буду завтра, — сказал Тэхен. — Хорошо, — ответил Юнги. Тэхен доехал за час. Он любил ездить на автобусах — Сеул был красивым в любую погоду и с любого транспорта. Но сегодня мысли были громче обычного. Серые дома, мокрый асфальт, люди, спешащие по своим делам — всё это плыло мимо, не задевая. Он вышел на нужной остановке, дошёл до знакомых высоток. Охранник без претензий пропустил его, коротко кивнул. Тэхен кивнул в ответ — механически. Поднялся на сорок второй этаж. Постучал. Чонгук открыл сразу — будто ждал у двери. В чёрных домашних штанах, в белой футболке, босиком. Волосы влажные — недавно из душа. Он взглянул на Тэхена — на его бледное лицо, на чёрную футболку, на усталые глаза. И замер. Тэхен медленно зашёл. Не раздевался. Стоял, смотрел на Чонгука. И внутри него всё оттаяло — хоть что-то в его жизни было хорошим. Хоть кто-то был рядом. — Птенчик, что такое? — спросил Чонгук. Тэхен медленно обнял его. Не говорил ничего — просто обнял, прижался щекой к его плечу. Чонгук обнял в ответ — крепко, уверенно, не спрашивая. — Я соскучился, — сказал Тэхен. Чонгук поцеловал его в макушку. Губы были тёплыми, сухими. — Всё хорошо? — спросил Чонгук. Тэхен молчал. Потом ответил: — Я не уверен. Чонгук отстранился. Взял лицо Тэхена в ладони, посмотрел в глаза — долго, внимательно. — Хочешь поговорить? — спросил он. Тэхен кивнул. — Хорошо, — сказал Чонгук. — Я сделаю чай, а ты переоденься. Тэхен шмыгнул носом — и снова кивнул. Чонгук отпустил его, пошёл на кухню. Тэхен остался в прихожей. Снял пальто, повесил на крючок. Снял кеды, поставил рядом с ботинками Чонгука. Прошёл в комнату, достал из шкафа серую футболку — ту самую, которая пахла Чонгуком. Переоделся. Посмотрел на себя в зеркало — чужие глаза, чужое лицо. Усталое, бледное, с красными веками. Он не плакал — но был близко. Тэхен вышел из комнаты, прошёл на кухню. Сел за стол. Чонгук поставил перед ним кружку с зелёным чаем — горячим, с жасмином. Сам сел напротив, положил руки на стол, сжал их в замок. Глаза — внимательные, серьёзные. — Рассказывай, — сказал он. Тэхен сжал кружку в ладонях. Сделал глоток. Помолчал. Слова давались тяжело — не потому, что он не хотел говорить, а потому, что внутри всё ещё кипело. Злость, обида, страх, надежда — всё смешалось в один тугой комок. — Приезжал отец, — сказал он. — Утром. Чонгук напрягся. Тэхен заметил, как сжались его челюсти, как пальцы побелели. — Я был так зол, — продолжал Тэхен, глядя в кружку. — Как он мог спустя шесть лет приехать и просить разговор? Я не хотел с ним говорить. У меня всё ещё обида на него. Я всё ещё не могу простить. Он замолчал. Чонгук ждал. — Он приехал сказать, что мама больна, — выдохнул Тэхен. — У неё опухоль мозга. Ты представляешь? Он приехал только тогда, когда мама смертельно больна. Не ради меня — ради себя. Сказал, что его бизнес почти сгорел, что нет денег на операцию. А операцию должны провести в этом месяце. Тэхен поднял голову, посмотрел на Чонгука. В глазах — не слёзы, сухая, выжженная боль. — Я не знаю, на что он надеялся, — сказал он. — Может, думал, что я бесконечно богат, раз всё ещё учусь в училище. Сказал, что мама будет рада, если я её навещу. Чонгук молчал. Его лицо было серьёзным — без привычной холодности, без стали. Он слушал и понимал. Понимал, что Тэхену тяжело. Понимал, что тот не покажет эту слабость — слишком гордый, слишком привык справляться сам. — Ты хочешь ей помочь? — спросил Чонгук. — Конечно, — ответил Тэхен. — Она же моя мама. — Тогда я помогу. Тэхен поднял на него взгляд. В глазах — не удивление, не благодарность. Боль. — Чонгук, это огромные деньги, — сказал он. — Мне плевать, — ответил Чонгук. — Я не могу… — Тэхен покачал головой. — Нет, я потом всю жизнь буду думать, что что-то должен тебе. — Ничего ты мне не должен, — Чонгук накрыл его руки своими. — Это помощь. Не долг. Когда ты уже поймёшь, что нет смысла сопротивляться моей помощи? — Я не могу… — Тэхен, — Чонгук перебил его. Голос был мягким, но твёрдым. — Если ты не возьмёшь мои деньги, она умрёт. Ты потом себе этого не простишь. Жёстко, но правда. Тэхен опустил глаза. Пальцы дрожали. — Я подумаю, — сказал он. — Думай сколько хочешь, — ответил Чонгук. — Но деньги я переведу. — Почему ты такой? — спросил Тэхен, поднимая голову. — Какой? — Хороший. Чонгук усмехнулся — не холодно, не насмешливо, а грустно, почти благодарно. — Ты меня таким сделал, — сказал он. — Ты и твоя добрая улыбка. Тэхен грустно улыбнулся — уголками губ, невесело. — Спасибо, — сказал он. — Ты бы сделал для меня то же самое, — ответил Чонгук. Тэхен задумался. И понял — да. Сделал бы. Не раздумывая. Для него — всё. — Я те… — начал он и запнулся. — Я телефон забыл в куртке… сейчас приеду. Он замешкался, встал со стула, собираясь уйти, но Чонгук перехватил его быстрее, чем тот успел сделать шаг. Взял за руку, притянул к себе. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. Тэхен смотрел на него сияющими, но уставшими глазами. Внутри всё затрепетало. — Правда? — спросил он. — Правда, — ответил Чонгук. Глаза Тэхена начали слезиться. Он отвернулся, чтобы Чонгук не видел. Не хотел показывать слабость. — Эй, — Чонгук повернул его лицо обратно — нежно, осторожно. — Ты можешь не бояться показывать слёзы. Это же твои эмоции. — Это слабость, — прошептал Тэхен. — Птенчик, нет, — Чонгук покачал головой. — Эмоциям нужно выходить наружу. Иначе так можно с ума сойти. Он большим пальцем убрал слёзы Тэхена. Потом обнял, прижал к себе. Тэхен уткнулся носом в его плечо, чувствуя, как бьётся сердце Чонгука — ровно, спокойно, уверенно. — А если она всё равно умрёт? — спросил Тэхен. — Не умрёт, — ответил Чонгук. — Я прямо сейчас отправлю деньги. А завтра утром мы её навестим. Хорошо? — Мг, — кивнул Тэхен. Чонгук обнимал его, гладил по спине, успокаивал. Медленно, размеренно. Тэхен чувствовал тепло его рук, слышал его дыхание, и внутри постепенно отпускало. — У меня для тебя кое-что есть, — сказал Чонгук. Тэхен вытер лицо о его футболку — без стеснения, по-свойски. Поднял глаза. — Что? — спросил он. — Пошли в зал. Чонгук взял его за руку. Они вышли из кухни, прошли по коридору, мимо спальни, мимо ванной. Чонгук открыл дверь в комнату, которую Тэхен видел всего раз — в первый вечер, когда бродил по квартире. Тогда там было пусто, только стены, только холодный пол. Теперь в центре комнаты стояло фортепиано. Большое, чёрное, блестящее. Рояль — не электронное, не компромиссное, настоящее акустическое пианино, с открытой крышкой, с белыми и чёрными клавишами, которые ждали чьих-то пальцев. Свет из окна падал на него золотыми полосами, делая его почти живым. Тэхен шмыгнул носом. Слёзы снова навернулись на глаза — но теперь не от боли, от того, что он видел. — Чонгук… — выдохнул он. — Я обещал, — ответил Чонгук. — Оно такое дорогое… — Тэхен подошёл ближе, провёл пальцами по гладкой крышке. — Но оно такое красивое. Чонгук улыбнулся — тепло, почти счастливо. — Сыграй, — попросил он. Тэхен чуть опешил. Вытер глаза тыльной стороной ладони, подошёл к пианино. Сел на стульчик — удобный, регулируемый по высоте. Провёл пальцами по клавишам — гладкие, холодные, живые. Вдохнул. Выдохнул. Чонгук прижался плечом к стене, скрестил руки на груди. Смотрел на Тэхена — на его профиль, на тонкие пальцы, на лёгкую улыбку, которая наконец появилась на его лице. Тэхен начал играть. Мелодия была тихой, нежной, почти печальной. Не Шопен, не Дебюсси — что-то своё, рождённое здесь и сейчас. О боли, которую не высказать словами. О надежде, которая теплится в темноте. О том, кто стоит у стены и смотрит на него с такой любовью, что у Тэхена перехватывает дыхание. Чонгук не мог оторвать взгляд. Он вообще не мог оторвать взгляд от Тэхена — с самого первого дня, с ректорской, с того момента, как Тэхен зашёл, поставил подпись и ушёл, даже не посмотрев на него. А сейчас — смотрел. И не мог наглядеться. Тэхен закончил игру. Последний аккорд замер в воздухе, растворился в тишине. Он закрыл глаза, положил руки на колени. — Оно потрясающее, — сказал он. — Мне сказали, что оно самое лучшее, — ответил Чонгук. — Да, я вижу бренд, — Тэхен открыл глаза, повернулся к нему. — Оно действительно самое лучшее. Спасибо, Чонгуки. Чонгук улыбнулся — мягко, почти невесомо. — Хочешь ещё поиграть? — спросил он. — Нет, — Тэхен покачал головой. — Я хочу с тобой полежать. — Тогда пошли в комнату. Тэхен встал, подошёл к Чонгуку. Чонгук взял его за руку, и они вышли из зала. В комнате было темно — шторы задёрнуты, только свет из коридора падал на пол узкой полосой. Чонгук лёг на кровать, потянул Тэхена за собой. Тэхен лёг рядом, положил голову на его плечо, обнял за талию. — Чонгук, — сказал он. — М? — Спасибо. За всё. — Не за что, — ответил Чонгук. — Ты бы сделал для меня то же самое. — Да, — сказал Тэхен. — Сделал бы. Чонгук поцеловал его в макушку. Закрыл глаза. — Завтра поедем в больницу, — сказал он. — Хорошо. — Всё будет хорошо. — Ты обещаешь? — Обещаю. Тэхен придвинулся ближе, уткнулся носом в его шею. Чувствовал тепло его тела, слышал ровное дыхание. И думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас лежит рядом, держит его за руку и обещает, что всё будет хорошо. И Тэхен верил. Потому что Чонгук обещания держал. — Чонгуки? — тихо позвал Тэхен, уткнувшись носом в его шею. — М? — Чонгук не открывал глаз, продолжал гладить Тэхена по спине — медленно, ровно, успокаивающе. Его пальцы скользили по ткани серой футболки, по позвоночнику, по лопаткам. Он чувствовал, как Тэхен дышит, как его тело расслабляется под этими прикосновениями. — А что значит для тебя любить? — спросил Тэхен. Чонгук замер на секунду. Потом продолжил гладить. Думал. Слова приходили не сразу — он не привык говорить о таком. Никогда не говорил. Но сейчас — сейчас он хотел попробовать. — Любить, — начал он тихо, — это когда я просыпаюсь и первая мысль не о работе, не о сделках, не о том, кого сегодня нужно бояться или кто должен меня бояться, а о тебе. О том, как ты спишь, растрёпанный, с приоткрытым ртом, и как твои ресницы дрожат, когда тебе снится что-то хорошее. Тэхен слушал, не перебивая. — Это когда я смотрю на еду и думаю — понравится ли тебе? Когда я пью чёрный кофе и представляю, как ты морщишься от горечи. Когда я завариваю зелёный чай, потому что ты не любишь кофе, и мне плевать, что я сам пить его не буду. Чонгук открыл глаза. Посмотрел в потолок, на тени, которые плясали на белой поверхности. — Это когда я боюсь, — сказал он. — Боюсь так, как не боялся никогда. Не за себя — за тебя. Боюсь, что ты упадёшь, что тебе будет больно, что кто-то посмеет тебя тронуть. Боюсь, что ты проснёшься и поймёшь, что я не стою твоей любви. Боюсь потерять тебя так, что внутри всё сжимается в ледяной комок, и я не могу дышать. Он замолчал. Пальцы на спине Тэхена замерли. — Это когда я делаю то, что никогда не делал, — продолжил он. — Когда покупаю пианино, потому что ты мечтал. Когда иду в ресторан с братом, которого терпеть не могу, потому что ты рядом. Когда вру тебе, что всё хорошо, чтобы ты не боялся, хотя сам трясусь от страха… Тэхен поднял голову, посмотрел на него. В глазах — не слёзы, а что-то другое, более глубокое. — Это когда я забываю, каково это — быть господином Чоном, — сказал Чонгук. — Когда я улыбаюсь просто так, без причины. Когда я смеюсь — по-настоящему, от души. Когда я позволяю себе быть слабым, потому что знаю — ты не воспользуешься этим. Ты просто будешь рядом. Он повернул голову, посмотрел на Тэхена. — Это когда я вижу тебя — уставшего, язвительного, с ангельским лицом, — и внутри у меня всё переворачивается. Не от страсти, нет. От чего-то большего. От того, что ты — это ты. Что ты выбрал меня. Что ты не ушёл, когда узнал, кто я на самом деле. Что ты смотришь на меня и не боишься. Он сжал Тэхена в объятиях — крепче, чем раньше. — Это когда я слышу, как ты играешь на пианино, и мир перестаёт существовать. Только ты, только клавиши, только эта музыка, которая говорит о том, что я не умею выразить словами. Чонгук замолчал. Провёл рукой по волосам Тэхена. — Я никогда не знал, что такое любовь, — сказал он. — Думал, это слабость. Думал, это иллюзия для тех, кто боится одиночества. Думал, что я выше этого, что я не нуждаюсь в таких… чувствах. Но потом появился ты. Ты и твоя добрая улыбка. Ты и твои глупые шутки. Ты и твои тонкие пальцы, которые бегают по клавишам так, что у меня сердце останавливается. Он прижался губами к макушке Тэхена. — И теперь я знаю, — прошептал он. — Любить — это когда хочется жить. Не существовать — жить. Ради тебя. Рядом с тобой. И я люблю тебя. Потому что ты показал мне, что это такое. Тэхен молчал. Долго. Так долго, что Чонгук начал думать, не уснул ли он. Потом Тэхен поднял голову. В его глазах стояли слёзы — но не от боли, от того, что он слышал. — Чонгук, — сказал он. — М? — Я не знаю, что ответить… — А ты не отвечай, — ответил Чонгук. — Просто будь рядом. — Я и так рядом. — Тогда молчи. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. Придвинулся ближе, уткнулся носом в его шею. Они лежали в темноте, обнявшись, и тишина была такой густой, что казалось — её можно потрогать. Тэхен чувствовал, как бьётся сердце Чонгука — ровно, спокойно, уверенно. Своё сердце он почти не чувствовал — оно слилось с чужим в один ритм. Но мысли не уходили. Мысли о том, что Чонгук не договаривает. Тэхен знал это — по напряжённым плечам, по тому, как Чонгук сжимал его чуть крепче, чем обычно, по тому, что он не спал. Дышал — но не спал. — Так значит, ты всё-таки мне врёшь о работе? — спросил Тэхен. Голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Что-то всё-таки не так? Чонгук выдохнул. Долго, шумно. Провёл рукой по волосам Тэхена — медленно, задумчиво. — Птенчик, — сказал он. — Тебе не о чем волноваться. Это моя забота. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. — Не случится. — Ты просто меня успокаиваешь. Чонгук замолчал. Пальцы замерли на затылке Тэхена. — Тебе легче от правды не станет, — сказал он. — А тебе легче, что я не знаю? — Легче. Тэхен отвернулся. Легко, но решительно — снял голову с плеча Чонгука, повернулся на другой бок, спиной к нему. Обнял подушку, сжал её. Внутри всё кипело — не злость, не обида, а что-то другое, более горькое. Беспомощность. — Птенчик, — позвал Чонгук. — Не надо. — О цунами предупреждают заранее, чтобы успеть укрыться, — сказал Тэхен в темноту. — Когда горит здание, включают сирену во всём здании, чтобы люди успели выйти. Почему ты не можешь мне сказать хоть что-нибудь, чтобы я был готов? Чонгук молчал. Смотрел на спину Тэхена, на его напряжённые плечи, на то, как его пальцы сжимают подушку. И думал о том, что иногда забывает, насколько Тэхен умный. Насколько хорошо он умеет переворачивать аргументы, снимать защиту, добираться до самого сердца. — Тэхен, — сказал он, наконец. — Пока я рядом, тебе никакая опасность не грозит. Да, были небольшие проблемы, но сейчас их нет. Тебе не нужно ни к чему готовиться, потому что я устраню это раньше, чем возникнет паника. Тэхен не поворачивался. Кусал губу — Чонгук видел это по движению его щеки. Знал, что он злится. Знал, что он боится. И знал, что никакие слова сейчас не помогут — только одно. — Тэ, — позвал Чонгук. Голос его стал тише, мягче, почти умоляющим. — Повернись… пожалуйста. Он сказал это так, будто умрёт, если Тэхен не повернётся и не обнимет. И это было правдой — Чонгук сам не осознавал, но постепенно становился зависимым от Тэхена. Без него он угасал. Без него было тяжело. Каждая минута разлуки отзывалась болью где-то под рёбрами, каждый поворот головы в поисках его лица — привычка, от которой он не мог избавиться. Тэхен повернулся. Медленно, всё ещё натянутый, сжатый, с обидой в глазах. Чонгук обнял его, притянул к себе, уткнулся носом в его макушку. — Если тебе что-то нужно знать — я обязательно скажу, — сказал он. — Но моя работа опасна в целом. Я не вижу необходимости рассказывать о каждой проблеме. — Я делюсь каждой проблемой в училище с тобой, — возразил Тэхен. Чонгук улыбнулся — грустно, уголками губ. — Ты не делишься, — сказал он. — Ты жалуешься, а я не хочу тебе жаловаться. Мне важно поддержать тебя. — Ты сам сказал, что нельзя держать в себе эмоции, иначе сойдёшь с ума. — Я их сдерживаю только на работе, — ответил Чонгук. — Потом обнимаю тебя и выпускаю наружу. Он провёл рукой по спине Тэхена — медленно, успокаивающе. — Как ты сегодня, — продолжил он. — Пришёл сдержанный, гордый, сжатый. Думал, что справишься сам, что никто не заметит твоей боли. Но не смог скрыть её рядом со мной. И это нормально. Это правильно. Он замолчал. Пальцы замерли на пояснице Тэхена. — Мы любим друг друга, — сказал он. — Прятать слёзы или усталость — не в наших силах. Потому что когда любишь — ты становишься прозрачным перед тем, кто рядом. Твоё сердце бьётся в такт его сердцу. Твоя боль отзывается в нём. Твоя радость умножается на двоих. Нельзя спрятать то, что становится частью другого человека. Он поцеловал Тэхена в макушку. — Я не хочу, чтобы ты боялся, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты готовился к худшему. Я хочу, чтобы ты жил. Играл на пианино, улыбался, злился на меня за то, что я пью кофе, а не чай. И чтобы ты знал — что бы ни случилось, я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности. Даже если для этого мне придётся врать. Тэхен молчал. Смотрел на грудь Чонгука, на белую футболку, на татуировку, которая выглядывала из-под рукава. Думал о том, что этот человек — опасный, холодный, которого боятся все — сейчас говорит ему такие слова, от которых внутри всё переворачивается. От которых хочется плакать и смеяться одновременно. — Чонгук, — сказал он. — М? — Я не хочу, чтобы ты врал. — А я не хочу, чтобы ты плакал. — Я не плачу. — Плачешь, — Чонгук провёл большим пальцем по его щеке, стирая слезинку, которую Тэхен сам не заметил. — Но это нормально. Я же сказал — рядом со мной можно. Тэхен шмыгнул носом, уткнулся лицом в его плечо. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тоже тебя люблю. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит город. Дождь кончился, и где-то вдалеке слышались редкие машины — шуршание шин по мокрому асфальту. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Ты только не создавай ситуацией где можешь погибнуть. — Не собираюсь, — ответил Чонгук. — Мне ещё за училищем твоим следить и клубнику зимой покупать. И смотреть, как ты играешь. — Обещаешь? — Обещаю. Они лежали в темноте, обнявшись, и тишина была такой густой, что казалось — её можно потрогать. Тэхен уже почти заснул, дыхание его стало ровным, тело расслабленным. Чонгук гладил его по спине, медленно, успокаивающе, и сам уже закрывал глаза, когда телефон зазвонил. Резко, громко — в тишине комнаты этот звук показался почти агрессивным. Чонгук выдохнул, нахмурился. Он не хотел вставать, не хотел отпускать Тэхена, не хотел возвращаться в мир, где существуют звонки, проблемы, угрозы. Но пришлось. Он осторожно высвободился из объятий, стараясь не разбудить Тэхена. Тэхен всё равно заворочался, протянул руку, ища его тепло, но Чонгук уже встал с кровати. Взял телефон с тумбочки, взглянул на экран. Хосок. Чонгук вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Прошёл на кухню, включил свет — неяркий, над раковиной. Сел за стол, поднял трубку. — Да, Хосок? — голос был тихим, но напряжённым. Он не хотел, чтобы Тэхен слышал. — Чонгук, — голос Хосока был серьёзным, без обычной игривости, — я проверил камеры в училище, как ты просил. — И? — Чонгук сжал телефон. — Есть одна запись. С того для, когда ты проводил лекцию. Тогда все ученики вышли, вы вдвоем остались в аудитории. Чонгук замер. Внутри всё похолодело. — Камера в коридоре засняла, как один из преподавателей стоит под дверью, — продолжил Хосок. — Он был там всё время, пока вы разговаривали. Потом отошёл, достал телефон и кому-то позвонил. Камеры со звуком, поэтому я отчетливо услышал имя Намджуна. Чонгук провёл рукой по лицу. Сжал челюсть. — На камерах ваш разговор почти не слышно, но он стоял прямо под дверью. Достаточно близко, чтобы понять по разговору, что вы не просто друзья. Чонгук молчал. Внутри всё кипело — злость, бешенство, страх. Он не боялся за себя. Он боялся за Тэхена. — Погоди, — сказал он. — Что значит «один из преподавателей»? Ты узнал, кто именно? — Камера снимала со спины, — ответил Хосок. — Лица не видно. Но это точно преподаватель. Я скину тебе запись. Может, ты узнаешь. — Скинь, — сказал Чонгук. — И найди мне его. Любым способом. — Уже ищу. — Хосок помолчал. — Чонгук, будь осторожен. Если Намджун знает про вас и держит своего человека в училище, значит, он играет всерьёз. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Спасибо, Хосок. — Обращайся. Чонгук сбросил звонок, откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. В голове шумело — не от голосов, от мыслей. Преподаватель. Крыса. Человек Намджуна. В училище, где учится Тэхен. Он не знал, сколько просидел так — минуту, пять. Потом встал, выключил свет и вернулся в комнату. Тэхен сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на дверь. В глазах — не страх, не вопрос, а спокойная, твёрдая готовность. Он ждал. Не потому, что боялся услышать правду, а потому, что знал — правда будет. Рано или поздно. — Чонгук, — позвал он. — Всё нормально, — ответил Чонгук, садясь рядом. — Если ты не расскажешь, что происходит, я уйду. Чонгук замер. Повернул голову, посмотрел на Тэхена — на его серьёзное лицо, на сжатые губы, на глаза, в которых не было ни капли игры. — Что? — переспросил он. — Я ещё мог понять, если твои проблемы никак не связаны со мной, — сказал Тэхен. — Но когда ты говоришь про преподавателя… явно Хосок не учится в универе, чтобы говорить про преподавателя. Чонгук провёл рукой по волосам — резко, нервно. Вздохнул. Понял, что врать дальше бесполезно — Тэхен всё равно поймёт. Или уже понял. — Есть один мужчина, — начал он. — Намджун. Долго рассказывать, что произошло, это чисто рабочие дела, но он знает про нас. Тэхен не перебивал. — Я попросил Хосока найти запись с камер твоего училища, — продолжил Чонгук. — Хосок позвонил, сказал, что один из людей Намджуна — твой преподаватель или не твой, но один из них человек Намджуна. Тэхен нахмурился, вспоминая. — Помнишь, мы остались вдвоём после моей лекции? — спросил Чонгук. — Этот мужик стоял за дверью, а после позвонил Намджуну. Камеры, благо, у вас со звуком записывают. Тэхен молчал. Переваривал. — И что это значит? — спросил он. — Что у тебя в училище крыса, — ответил Чонгук. — И я не могу её устранить. — Но у нас все преподаватели давно работают… — Тэхен задумался. — Хосок не сказал, как он выглядит? — Нет. Сказал, что один из преподавателей. Тэхен замолчал. Потом медленно сказал: — У нас некоторые и пятнадцать лет преподают… Только вот… — Что? — Чонгук повернулся к ним. — Ректор всего пять лет на своей должности, — ответил Тэхен. — До этого он вообще в стенах вуза не появлялся. Ну, мне так по слухам старшие курсы сказали. Появился из ниоткуда. Якобы прошлый решил уйти на пенсию. Чонгук сжал челюсть. — Пять лет назад я начал свой бизнес, — сказал он. — А тебе раньше приходили запросы о спонсорстве? — спросил Тэхен. — Я не помню. Обычно не читаю такое. — Я могу завтра сходить к ректору, — сказал Тэхен. — Мы с ним близки. Иногда даже по душам поговорить могли. — Я не хочу тебя в это впутывать, — ответил Чонгук. — А я не хочу, чтобы у меня был ректор-наркодилер, — парировал Тэхен. Чонгук ухмыльнулся — не холодно, не насмешливо, а устало, почти благодарно. — У тебя парень тоже наркотиками занимается, — сказал он. — Ты — другое, — ответил Тэхен. — Ты не плохой. — А он плохой? Как ректор — вроде хороший. — Да, но он хочет тебя прижать, — Тэхен посмотрел на него. — А между хорошим ректором и… и парнем..я выберу тебя. Чонгук молчал. Смотрел на Тэхена долгим взглядом. — Я только не пойму, для чего он это делает, — сказал Чонгук. — Если бы хотел, давно меня раскрыл. Ладно, утром разберусь. — А чем Хосок занимается? — спросил Тэхен. — Кхм… пробивает людей. — А вы все, да, немного с криминалом? — Тэхен усмехнулся. — Чимин просто айтишник, — ответил Чонгук. — Ничего лишнего. Тэхен улыбнулся — теплее, чем раньше. Потом спросил: — Ты бы правда ушёл? Чонгук поднял голову. В глазах — не вопрос, не надежда, а что-то другое, более глубокое. — Нет, — ответил Тэхен. — То есть ты манипулировал мной? — Чонгук приподнял бровь, но в голосе не было злости. — Если только чуть-чуть, — Тэхен улыбнулся — уголками губ, хитро. — Чуть-чуть? — Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Ким Тэхен, ты только что идеально сманипулировал мной, а я почти и не заметил. В твоих руках огромная власть. — Я не собираюсь её использовать против тебя, — ответил Тэхен. Чонгук ухмыльнулся — тепло, почти счастливо. Потом его лицо стало серьёзнее. — Я бы не ушёл, — сказал Тэхен. — Но я бы сильно обиделся и не разговаривал с тобой. Чонгук замер. Взял лицо Тэхена в ладони, посмотрел в глаза. — Ты знаешь, как губительно для меня твоё молчание? — сказал он. — Я начинаю сходить с ума, если не слышу твой голос. — Ты начинаешь привязываться ко мне, — ответил Тэхен. — Это ещё больше может погубить. — Нет, не начинаю, — сказал Чонгук. — Разве? Чонгук приблизился. Их лица разделяли сантиметры. — Я уже привязался, — прошептал он. — И уже сошёл с ума от тебя. Тэхен хотел ответить, но не успел. Чонгук поцеловал его — нежно, но требовательно, будто хотел сказать этим поцелуем то, что не мог выразить словами. Его рука скользнула на щёку Тэхена, пальцы легли на скулу, большой палец провёл по родинке под глазом. Он гладил его лицо — медленно, благоговейно, будто изучал каждый миллиметр. Тэхен ответил на поцелуй — так же нежно, так же требовательно. Его пальцы запутались в волосах Чонгука, перебирали пряди, гладили затылок. Чонгук выдохнул ему в губы — тихо, прерывисто. Чонгук отстранился на секунду, только чтобы перевести дыхание. Провёл рукой по волосам Тэхена — от лба к затылку, собирая пряди в горсть, потом отпуская. Они падали обратно, мягкие, шелковистые. — Твои волосы, — прошептал Чонгук. — Я люблю их. Как они пахнут, как они путаются под пальцами. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — А ты знаешь, что я люблю в тебе? — спросил Тэхен. — Что? — Твои руки, — ответил Тэхен, беря его ладонь в свои. — Они такие сильные, но когда ты касаешься меня — становятся нежными. Как будто боишься сломать. Чонгук сжал его пальцы. — Боюсь, — признался он. — Не бойся, — Тэхен поднёс его руку к губам, поцеловал костяшки — каждую, по очереди. — Я не сломаюсь. Чонгук провёл большим пальцем по его нижней губе — медленно, заворожённо. — Твои губы, — сказал он. — Я никогда не думал, что буду так сходить с ума от чьих-то губ. Тэхен прикусил его палец — легко, игриво. Чонгук выдохнул. Его рука спустилась ниже, скользнула по шее Тэхена, пальцы пробежали по бьющемуся пульсу. — Твоя шея, — сказал он. — Я знаю, что ты чувствуешь, когда я её касаюсь. Потому что у меня внутри тоже всё переворачивается. — Значит, мы оба сходим с ума, — ответил Тэхен. — Похоже на то. Чонгук наклонился, коснулся губами его шеи — там, где бился пульс. Провёл языком по тонкой коже. Тэхен выдохнул — громко, сорвано. Его пальцы вцепились в плечи Чонгука. — Чонгук, — прошептал Тэхен. Чонгук улыбнулся в шею, прикусил кожу, поцеловал нежно за ухом и снова поцеловал его — нежно, но страстно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Тэхен отвечал — так же жадно, так же требовательно. Их руки блуждали по спинам, по лицам, по волосам. Они изучали друг друга заново, как будто в первый раз — и в сотый. Чонгук отстранился, тяжело дыша. Прижался лбом ко лбу Тэхена. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он. — Взаимно, — ответил Тэхен. Они сидели на кровати, обнявшись, и тишина была не тяжёлой — она была той самой, в которой не нужны слова. Потому что всё важное уже было сказано. Или ещё нет. Но оно было — между ними. Невидимое, хрупкое, живое. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Завтра мы поедем к маме. — Да. — И я пойду к Ректору. — Хорошо, но будь осторожен, — добавил Чонгук. — Если он заподозрит, что ты что-то знаешь… — Я буду осторожен, — перебил Тэхен. — Обещаю. — Обещаешь? — Обещаю. Чонгук поцеловал его в лоб. — Тогда ложись спать, — сказал он. — Завтра тяжёлый день. — А ты? — Я ещё немного подумаю. — Не думай, — Тэхен взял его за руку, положил на свою талию. — Обними меня. И закрой глаза. Чонгук улыбнулся — тепло, почти счастливо. — Ты командуешь мной, — сказал он. — Кто-то должен. Чонгук обнял его, прижал к себе. Закрыл глаза. ——— Тэхен не мог уснуть. Не хотел. Ворочался с боку на бок, вздыхал, кусал губу. Чонгук уже почти заснул — дыхание стало ровным, рука на талии Тэхена расслабилась. Но Тэхен чувствовал — не спит. Просто ждёт, когда Тэхен успокоится. — Чонгуки, — позвал Тэхен тихо. — М? — голос Чонгука был сонным, тёплым. — Я не хочу спать. Чонгук тихо посмеялся — негромко, в темноту. — Мне тебя развлекать? — спросил он. Тэхен выдохнул — почти по-детски, словно обиделся. Чонгук почувствовал это по его дыханию. — У тебя настроение хорошее на ночь глядя? — спросил Чонгук. — А ты, как дед, себя ведёшь, — ответил Тэхен. — Как дед? — Чонгук приподнял бровь, хотя Тэхен не видел в темноте. — Да, времени даже одиннадцати нет, а ты спать улёгся. Чонгук посмеялся — искренне, тепло. Обнял Тэхена крепче. — Мы молоды ещё, чтобы спать в одиннадцать ложиться, — сказал он. — У меня был тяжёлый день, — возразил Чонгук. — Ну вот и спи, — Сказал Тэхен. — А я телевизор посмотрю. Он начал вставать, но Чонгук притянул его обратно — за руку — не отпустил. — Эй, — сказал Тэхен. — Что за привычка отворачиваться и уходить от меня? — спросил Чонгук. — Нравится проверять мои нервы? — Да, — ответил Тэхен, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — Ты хочешь поязвить? — спросил Чонгук. — Да. Чонгук посмеялся — громче, чем раньше. — Придумай претензию и поязви, — сказал он. — Я с удовольствием послушаю. — Я уже сказал, что ты как дед, — ответил Тэхен. — Я, может, не хочу спать в одиннадцать? Я, может, хочу смеяться до трёх часов ночи и смотреть смешные видео? Чонгук выдохнул — притворно тяжело. — А где вообще Джин? — спросил Тэхен. — Почему он уже третьи сутки подряд у Хосока? — Потому что я сказал ему не приезжать, — ответил Чонгук. — Пусть приезжает, — сказал Тэхен. — С ним посмеюсь. Чонгук раскрыл глаза. В темноте они блеснули — не от света, от эмоций. — М, — протянул он. — Тебе уже со мной не весело? — Весело, — ответил Тэхен. — Но я уверен, ты даже в приставку играть не умеешь. — Я побеждал в играх Джина, — сказал Чонгук. — А это почти олимпийский чемпион. Тэхен посмеялся — тихо, счастливо. — Давай я куплю целую кучу настольных игр, — сказал он. — И будем с тобой вечерами играть? — Настольные — скучно, — ответил Тэхен. — Давай твистер и позовём ребят? — Нет, я не согнусь, — засмеялся Чонгук. — Ты правда дед. — Ну давай Лего пособираем? Или пазлы? — предложил Тэхен. — Это можно, — кивнул Чонгук. — Или купим цветок и будем за ним ухаживать? — Тэхен улыбнулся. — Хосок мне как-то принёс кактус, — вспомнил Чонгук. — Я забыл про него. Тэхен закатил глаза — Чонгук не видел, но почувствовал. — А ты уже с концами переехал ко мне, чтобы за цветами ухаживать? — спросил Чонгук. — Ну… я тут часто нахожусь… — Тэхен замялся. — Это да, — согласился Чонгук. — Но я же не предлагал официально съехаться. Тэхен молчал. — Да, — сказал он тихо. — Верно. Чонгук почувствовал, как он расстроился — по тому, как напряглись его плечи, как он перестал дышать ровно. Специально сказал — чтобы подразнить, но Тэхен принял всерьёз. — Я же пошутил, птенчик, — сказал Чонгук, притягивая его ближе. — Тебе не нужно официальное приглашение. Можем жить вместе, когда ты захочешь. Хоть завтра соберёшь вещи и переедешь. — Юнги оставлять не хочу, — ответил Тэхен. — Тогда попозже, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Торопиться тоже некуда. Тэхен молчал. Потом вдруг оживился: — Кстати про Юнги! Ты упадёшь! Чонгук засмеялся — удивился такому резкому переходу. — Они с Чимином поцеловались! — выпалил Тэхен. — Ты прикинь! — Ничего себе, — Чонгук приподнял бровь. — Быстро они. — Я вообще в шоке, — Тэхен говорил быстро, возбуждённо. — Вот сегодня должны поговорить… Жутко интересно! — Птенчик, — Чонгук погладил его по спине, — ты тоже раньше времени не лезь. Они, может, сами ещё не знают, чего хотят, а тут ещё ты спрашивать начнёшь. — Я не лезу… — возразил Тэхен. — Просто интересуюсь. — И всё же, — Чонгук покачал головой. — Пусть пока вдвоём разберутся. Тэхен хотел ответить, но Чонгук чуть поднялся и стянул с себя футболку — одним движением. Тэхен замер. Даже в темноте он видел силуэт — широкие плечи, татуировку, линию груди. — Ты хотя бы предупреждай… — выдохнул Тэхен. — А ты всё ещё привыкнуть не можешь? — усмехнулся Чонгук. — К такому — нет, — ответил Тэхен, и его взгляд скользнул по телу Чонгука без стеснения, горячо, откровенно. — Гуки, — позвал он. — М? — Чонгук повернул голову. — А можно я кое-что сделаю? — спросил Тэхен. Голос был тихим, но в нём чувствовалась решимость. — Что? — Чонгук насторожился — не испуганно, а скорее заинтересованно. — Узнаешь, — Тэхен ухмыльнулся. Он перекинул ногу через Чонгука, положил руки ему на плечи. — Ты только расслабься, хорошо? — сказал он. Чонгук наоборот напрягся. Внутри всё сжалось — не от страха, от предвкушения. Он не знал, что задумал Тэхен, но доверял ему. Полностью. Тэхен приблизился. Поцеловал его — нежно, но требовательно. Чонгук ответил сразу, углубляя поцелуй, запуская пальцы в его волосы. Губы Тэхена были тёплыми, мягкими, они двигались в такт, заставляя забыть обо всём. Потом губы Тэхена перешли на шею. Чонгук сжал его талию — привычный жест, который выдавал его слабость. Он никак не мог привыкнуть к этим поцелуям в шею. Каждый раз внутри всё переворачивалось, дыхание сбивалось, пальцы дрожали. Тэхен не останавливался. Губы скользнули ниже — на ключицы, на грудь. Он целовал каждую часть груди Чонгука — медленно, благоговейно, будто изучал. Коснулся языком соска, провёл по нему, чувствуя, как Чонгук выдыхает — громко, прерывисто. Пальцы Чонгука вцепились в его плечи. — Тэхен… — прошептал он. — Просто расслабься, — ответил Тэхен в его кожу. Он целовал ниже — по животу, глаткому, с кубиками, без единого волоса. Чонгук смотрел на него — на его тёмные волосы, на то, как он двигается, как его губы касаются его тела. Внутри всё горело. Тэхен остановился у резинки домашних штанов. Поднял голову, посмотрел на Чонгука — в глазах не было сомнения, только желание. — Можно? — спросил он. — Да, — выдохнул Чонгук. Тэхен стянул штаны. В полумраке он увидел член Чонгука — большой, напряжённый, пульсирующий. Тэхен сглотнул. Сердце забилось быстрее. Он знал, что будет тяжело — Чонгук был большим, больше, чем он когда-либо видел, даже в тех видео, которые Чонгук смотрел. Но он хотел этого. Хотел до дрожи в пальцах, до того, что внутри всё горело. Он провёл пальцами по члену Чонгука — легко, почти невесомо. Чонгук выдохнул — громче, чем раньше. — Тэхен, — позвал он. — Раслабься. Он наклонился. Коснулся губами головки — сначала легко, пробуя. Кожа была горячей, гладкой, влажной от возбуждения. Чонгук замер, не дышал. Тэхен провёл языком — медленно, от основания до кончика, обводя головку по кругу. Чонгук выдохнул — долго, шумно, срывающимся голосом. — Тэхен… — прошептал он. Тэхен улыбнулся — в темноте, невидимо, но Чонгук почувствовал это. Потом взял член в рот — насколько мог. Член Чонгука был большим — Тэхен чувствовал, как он заполняет рот, как упирается в нёбо, как трудно дышать. Он взял неглубоко — только головку, проводя языком по уздечке, по чувствительным местам. Чонгук застонал. Не мычал, не дышал тяжело — именно застонал. Низко, протяжно, с хрипотцой. Звук разлился по тёмной комнате, ударил Тэхена в самые глубины, заставил его самого возбудиться ещё сильнее. — Чёрт, Тэхен… — прохрипел Чонгук. — Твой рот… он словно создан для этого. Тэхен почувствовал, как внутри разливается жар — от слов Чонгука, от того, как он говорит эти пошлые, грязные вещи. Он взял глубже, чувствуя, как член упирается в горло. Старался не давиться, но Чонгук был большим — слишком большим, чтобы взять полностью. Тэхен сжимал пальцами основание, помогая себе, водил языком по стволу, дразнил. Чонгук вцепился пальцами в простыни. Его дыхание было прерывистым, стоны — громче, откровеннее. — Тэхен… боже… как ты это делаешь… — выдохнул он. — Ещё… возьми глубже… Тэхен попытался. Член упёрся в горло, и у Тэхена выступили слёзы — не от боли, от напряжения. Ему нравилось это чувство — когда он не мог дышать, когда он отдавал всего себя, когда слышал, как Чонгук стонет от его движений. Он сам застонал — от удовольствия, от того, как это было правильно. Вибрация от его стона прошла по члену Чонгука, и тот выгнулся, вцепился в волосы Тэхена. — Ты… ты не представляешь, как это… — Чонгук не мог закончить фразу. Слова сбивались, превращались в стоны. Тэхен ускорился. Вбирал член в рот ритмично, глубоко, почти до горла, отступал, снова вбирал. Его язык работал по нижней стороне ствола, обводил головку, дразнил. Одна рука Тэхена сжимала основание, другая — гладила яички, массировала, подталкивала к грани. — Тэхен, я сейчас… — прохрипел Чонгук. — Не останавливайся… Тэхен не остановился. Наоборот — взял глубже, замер, чувствуя, как член пульсирует у него во рту. Чонгук кончил — с низким, протяжным стоном, почти рычанием, с именем Тэхена на губах. Тэхен проглотил, не моргнув, чувствуя вкус — горьковатый, солёный, живой. Чонгук тяжело дышал, лежа с закрытыми глазами. Его тело дрожало — мелко, едва заметно. Пальцы разжались на простынях, разжались на волосах Тэхена. — Тэхен… — прошептал он. — Я здесь, — ответил Тэхен, поднимаясь. Чонгук открыл глаза. Посмотрел на Тэхена — на его раскрасневшиеся щёки, на блестящие губы, на влажные глаза. Потянул его к себе, притянул. Поцеловал — не брезгуя, не отстраняясь. Он чувствовал свой вкус на губах Тэхена — и это сводило его с ума. Горький, солёный, живой. И это был вкус того, что они сделали вместе. — Это было невероятно, — сказал Чонгук, тяжело дыша в губы Тэхена. Тэхен смущенно улыбнулся. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Ты знаешь это? — Знаю, — улыбнулся Тэхен. — Я люблю тебя так, что внутри всё переворачивается, когда ты просто дышишь. А когда ты делаешь такое… — он не договорил, снова поцеловал. Тэхен ответил — мягко, нежно. Его пальцы гладили затылок Чонгука, перебирали волосы. — Ты дрожишь, — сказал Тэхен. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Почему? — Потому что ты — это ты. Потому что я не могу поверить, что ты выбрал меня. Потому что мне страшно, что это закончится. — Не закончится, — сказал Тэхен. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Чонгук обнял его крепче, уткнулся носом в его макушку. Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в такт своему. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Я хочу, чтобы ты знал. Мне нравится делать это для тебя. Не потому, что я должен, а потому, что я хочу. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я чувствую себя живым, когда слышу, как ты стонешь. Когда ты дрожишь подо мной. Когда ты говоришь моё имя. Чонгук сжал его крепче. — Ты делаешь меня слабым, — сказал он. — А ты делаешь меня сильным, — ответил Тэхен. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит город. Дождь кончился, и где-то вдалеке слышались редкие машины — шуршание шин по мокрому асфальту. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — Ты будешь помнить эту ночь? — Я буду помнить каждую ночь с тобой, — ответил Чонгук. — До самой смерти. — Не говори о смерти, — Тэхен придвинулся ближе. — Хорошо, — сказал Чонгук. — Тогда буду помнить до старости. Тэхен улыбнулся в его плечо. — До старости, — повторил он. — До старости, — эхом отозвался Чонгук. Они заснули под утро, когда небо за окном начало светлеть. И снилось им одно и то же — река, лавочка, и два человека, которые держатся за руки и не боятся будущего. Потому что они есть друг у друга. И этого достаточно. Навсегда.