Часть 20. Право на слезы.

«Иногда, чтобы увидеть солнце, нужно сначала выплакать все слёзы. И тогда оказывается, что за серыми тучами всё это время был свет. Просто мы боялись поднять голову»

Утро началось с того, что Чонгук поцеловал Тэхена в макушку. Тэхен чувствовал это сквозь сон — тепло губ, лёгкое прикосновение, дыхание, которое пахло мятой и чем-то ещё, утренним, домашним. Он не открывал глаз, только улыбнулся в подушку, пряча улыбку. — Вставай, — сказал Чонгук. Голос был низким, с хрипотцой, тёплым. — Опоздаешь. Тэхен зажмурился крепче, натянул одеяло на голову, свернулся клубком. Не хотелось никуда идти. Не хотелось вставать. Не хотелось покидать этот тёплый, пахнущий Чонгуком мир, где не было проблем, ректоров, больниц и угроз. Только они. Только тишина. Только утро, которое можно было провести в постели, обнявшись, не думая ни о чём. — Ну смотри, — усмехнулся Чонгук. — Не мне это надо. Тэхен что-то проворчал под нос — неразборчиво, но явно нелестное. Потом скинул одеяло, сел на кровати, потёр глаза. Волосы торчали в разные стороны, на щеке — след от подушки. Он выглядел заспанным, недовольным и таким красивым, что у Чонгука перехватило дыхание. — Ты до скольки? — спросил Чонгук. — До часу, — ответил Тэхен, зевая. — После сразу в больницу поедем. — Хорошо, — кивнул Чонгук. — Может, пораньше поедем? — Тэхен посмотрел на него. — Я к ректору зайду перед парой. — Хорошо, — сказал он. Они привели себя в порядок после сна — молча, но не напряжённо. Тэхен умылся, пригладил волосы, надел джинсы и черную футболку — ту самую, которая делала его глаза ещё темнее. Чонгук смотрел на него, стоя в дверях ванной, и думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал для него всем. И что он сделает всё, чтобы защитить его. Даже от ректора. На кухне они пили чай — зелёный, с жасмином. Чонгук заварил, поставил кружку перед Тэхеном, сам сел напротив, положил руки на стол. — Гуки, — позвал он. — М? — Я что-то так не хочу учиться… — Тэхен поставил кружку, провёл пальцами по её краю. — Нет, хочу, но я устал. Чонгук улыбнулся — мягко, понимающе. — Так, — сказал он. — Может, я заболею на недельку? — Тэхен поднял глаза, и в них надежда — уставшая, но живая. Чонгук посмеялся — негромко, тепло. — Ты разрешения у меня спрашиваешь? — спросил он. — Лучше, чтобы ты знал, что я хочу прогулять, — ответил Тэхен. — Я правда устал. Сессия ещё не скоро, на улице погода не меняется. Хочется только с тобой быть. Чонгук накрыл его руку своей. — Птенчик, у меня работа, — сказал он. — Так ты можешь поработать и приехать ко мне. — Ты отучись сегодня, — сказал Чонгук. — После съездим к маме, а после подумаем. Хорошо? — Хорошо, — выдохнул Тэхен, и в этом выдохе было столько детской обиды, что Чонгук не удержался — погладил его по руке, по пальцам, по запястью. — Я не против, птенчик, даже рад, что ты отдохнёшь, — сказал он. — Но мне будет легче, если и я себя освобожу от работы. Тэхен кивнул. Не спорил. Допили чай, оделись, вышли из квартиры. Ехали молча. Чонгук не отпускал руку Тэхена, иногда целовал её — в пальцы, в тыльную сторону ладони, в запястье, где бился пульс. Тэхен смотрел в окно, на серый город, на мокрый асфальт, на редких прохожих. Внутри было спокойно — не то спокойствие, которое приходит от беззаботности, а то, которое даёт уверенность: ты не один. Они подъехали к училищу. Чонгук остановил машину у тротуара, заглушил двигатель. Повернулся к Тэхену. — Я приеду за тобой на байке, хорошо? — спросил он. — Не хочу, — ответил Тэхен. — Какой-то ты капризный сегодня. Тэхен улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Ладно, — сказал Чонгук. — Приеду на машине. Он приблизился, чмокнул Тэхена в губы — коротко, нежно. — Скоро увидимся, — сказал он. — Скоро, — ответил Тэхен. Он вышел из машины, закрыл дверь, не оглядываясь. Чонгук смотрел ему вслед, на его спину, на то, как он идёт, чуть сутулясь, будто несёт на плечах тяжесть больше своего веса. И думал о том, что этот парень — его дом. И он сделает всё, чтобы защитить этот дом. Тэхен зашёл в училище. Выдохнул. Внутри было тепло, пахло старыми нотами и мокрой штукатуркой. В коридорах уже толпились студенты — кто-то смеялся, кто-то торопился на пары, кто-то пил кофе из автомата. Обычное утро. Но для Тэхена оно было другим. Он направился к кабинету ректора. Шёл медленно, обдумывая каждое слово. Ему нужно было отказаться от конкурса в Пусане — не из-за денег, не из-за нежелания, а из-за мамы. Он не мог уехать сейчас, когда каждый день мог стать последним. Это было правдой. Но Тэхен знал — это не единственная причина. Ему нужно было посмотреть в глаза ректору. Понять. Увидеть. Он постучал. — Можно? — спросил, приоткрывая дверь. — О! Тэхен, — голос ректора был радостным, почти слащавым. — Заходи, конечно. Тэхен вошёл. В кабинете, кроме ректора, сидел ещё какой-то мужчина — лет тридцати, в дорогом костюме, с улыбкой, которая не касалась глаз. Он посмотрел на Тэхена — оценивающе, долго, будто запоминал. — Я тебе напишу, — сказал мужчина, поднимаясь. Кивнул ректору, потом Тэхену. Вышел. Тэхен смотрел ему вслед. Внутри кольнуло неприятное предчувствие, но он отогнал его. — Что такое? — спросил ректор, указывая на стул. Тэхен не сел. — У меня не получится участвовать в конкурсе пианистов, — сказал он. — Что? — ректор приподнял брови. — Тэхен, но как так? — Личные обстоятельства, — ответил Тэхен. — Извините. Ректор выдохнул — тяжело, недовольно. — Даже училище благодаря тебе два года подряд забирало первое место, — сказал он. — Да, я понимаю, — Тэхен говорил ровно, спокойно. — Я очень хочу, правда, но не могу. Конкурс обычно проходит в Пусане… у меня не получится. — Если ты из-за денег, то можешь не переживать, — ректор подался вперёд. — В этом году училище полностью покрывает все расходы, включая еду и поезд. Тэхен замер. — Ого, — сказал он. — А почему так? — Господин Чон щедро жертвует деньги в наше училище, — ответил ректор, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Господин Чон… — Тэхен сделал паузу. — Я давно его не видел здесь. — Да, он не так часто появляется, — ректор пожал плечами. — Ну, человек занятой. — А вы не знаете, откуда у него столько денег? — спросил Тэхен. Ректор посмотрел на него долгим взглядом. — Я не знаю, Тэхен, — сказал он. — Может, бизнес какой свой. Тэхен молчал. — Так что? — спросил ректор. — Ты съездишь на конкурс? Тэхен покачал головой. — Моя мама находится в тяжёлом состоянии в больнице, — сказал он. — Каждый день на счету. Я люблю играть, но и маму я тоже люблю. Ректор помолчал. Потом кивнул. — Извини, — сказал он. — Тогда, конечно. — Я пойду, — Тэхен повернулся к двери. — Да, конечно, — ректор встал. — Хорошего тебе дня. — Вам тоже, — ответил Тэхен. Он уже почти вышел, когда голос ректора остановил его. — Тэхен, — позвал он. Тэхен обернулся. — Ты хороший человек, — сказал ректор. — Не связывайся с плохими людьми. Тэхен замер. Внутри всё похолодело. — Не понимаю, о чём вы, — ответил он. — Понимаешь, — ректор смотрел на него прямо, не отводя взгляда. — Не усложняй себе жизнь. Даже если она тебе сейчас кажется легче — потом будет поздно что-то менять. Тэхен сжал кулаки в карманах, стараясь не показывать дрожь. — Господин Чхве, — сказал он. — Спасибо за совет. И… больше не подслушивайте людей за закрытой дверью. Он улыбнулся — той улыбкой, которую надевал, когда хотел скрыть настоящие чувства, — и вышел из кабинета. В коридоре было пусто. Только свет утреннего солнца падал на мраморный пол золотыми полосами. Тэхен прислонился спиной к стене, закрыл глаза, выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали. Это он. Ректор. Человек, который стоял за дверью в тот вечер. Который слушал их разговор. Который знает про них. Который работает на Намджуна. «Не связывайся с плохими людьми» — это он сказал про Чонгука. Или про себя? Тэхен не знал. Знал только, что от этого человека исходила опасность. Такая же, как от Намджуна. Такая же, как от всего этого тёмного мира, в который он влез, сам того не желая. Он открыл глаза, отлепился от стены и пошёл на первую пару. Ноги не слушались, но он шёл. Потому что нужно было. Потому что если он покажет слабость — они выиграют. А он не хотел, чтобы они выигрывали. Не сейчас. Не после того, как они прошли через столько. Тэхен вошёл в аудиторию, сел на своё место — на последнем ряду, у окна. Достал тетрадь, положил ручку. Смотрел на доску, но не видел. В голове крутился разговор с ректором, его слова, его взгляд. И одна мысль, которая не отпускала: он знает. Он всё знает. И что теперь? Телефон завибрировал. Сообщение от Чонгука: «Как дела? Не передумал не учиться?» Тэхен улыбнулся — невесело, уголками губ. Напечатал: «Нормально. Слушаю лекцию. Ты как?» «Работаю. Скучаю». «Я тоже. Скоро увидимся». «Жду». Тэхен убрал телефон, посмотрел в окно. Серое небо, голубые ветки, редкие вороны. Город жил своей жизнью, не зная, что в стенах старого училища решается чья-то судьба. Его судьба. И Чонгука. ——— Пары прошли довольно быстро. Тэхен сидел на последней лекции, смотрел в окно и почти не слушал преподавателя. В голове крутился разговор с ректором, его взгляд, его слова. И одна мысль, которая не отпускала: он знает. Он всё знает. Кто ещё знает? Намджун? Его люди? Сколько их? Звонок прозвенел, и Тэхен вышел из аудитории последним. Не потому, что не хотел никого толкать, а потому что ноги почти не слушались. Усталость навалилась — не физическая, другая, тяжёлая, липкая, которая въелась в кости. Он хотел хотя бы на неделю испариться и просто лежать. Не думать. Не слушать. Не бояться. Он стоял за воротами училища, прислонившись плечом к холодному камню, и ждал Чонгука. Их отпустили с пары пораньше, минут на двадцать, и Чонгук не мог этого предугадать — он ещё не приехал. Тэхен смотрел в одну точку на асфальте, на трещину, на мелкий камешек, на мокрый след от колеса. Взгляд был пустым — будто из него выжали все силы и всю радость. Осталась только пустота. Бывают дни, когда просто хочется поплакать. Без причины, без повода, без надежды, что станет легче. У Тэхена сегодня был такой день. Он едва сдерживал слёзы — они подступали к горлу, к глазам, жгли, но не выходили. Он сжимал кулаки в карманах пальто, кусал губу, смотрел в одну точку. Дождь моросил — мелкий, холодный, противный. Капли оседали на волосах, на плечах, на ресницах. Тэхен не замечал. Он ждал. Только ждал. К нему подошли. Тэхен почувствовал это спиной — чужое присутствие, тяжёлое, настойчивое. Не Чонгук. Чонгук подходит иначе — мягко, осторожно, будто боясь спугнуть. А этот шагал уверенно, тяжело, с чувством собственного превосходства. — Тэхен, — произнёс голос за спиной. Тэхен повернулся. Перед ним стоял тот самый мужчина из кабинета ректора. В дорогом пальто, с ухоженным лицом, с улыбкой, которая не касалась глаз. Он смотрел на Тэхена — оценивающе, долго, как на вещь, которую можно купить или продать. — Мы знакомы? — спросил Тэхен. Голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Нет, — мужчина улыбнулся шире. — Но можем познакомиться. Я Ким Намджун. Тэхен замер. Сердце пропустило удар. Намджун. Тот самый Намджун, о котором говорил Чонгук. Тот, кто угрожал. Тот, у кого люди везде. Тот, кто знает про них. — Скоро приедет Чонгук, — сказал Тэхен, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Поэтому вам лучше ничего не делать. — Я и не собираюсь ничего делать, — Намджун развёл руками. — Мы с Чонгуком не враги. Я во многом помог его бизнесу. Даже его отцу помогал. Он сделал паузу. — Ты же в курсе его дел? — спросил он. — А то я говорю это всё, а может, ты и не знаешь. — Я знаю, — ответил Тэхен. Намджун приподнял бровь. В его глазах мелькнуло удивление — не сильное, но заметное. — М, — протянул он. — Чонгук позволил себе поделиться этим с тобой? Что-то новое. — Что вам от меня конкретно нужно? — спросил Тэхен. — Ничего, — ответил Намджун. — Я просто хотел познакомиться с тобой лично. Узнать, кто сменил Чонгуку ориентацию. Тэхен молчал. Смотрел на Намджуна — на его улыбку, на глаза, в которых не было ни капли тепла. И чувствовал, как внутри закипает злость. Не страх — злость. На этого человека, который смел говорить о Чонгуке, который смел лезть в их жизнь. — Узнали? — спросил он. — Да, — Намджун кивнул. — Ты действительно необычный. И очень красивый. Тэхен пропустил комплимент мимо ушей. — Ректор изначально должен был занять эту должность? — спросил он. Намджун усмехнулся. — Тэхен, это тебя не касается, — сказал он. — Это чисто рабочие дела. Твоей учёбе ничего не грозит, а вот Чонгуку… — Что вы хотите от Чонгука? — перебил Тэхен. — И это тебя не касается, — ответил Намджун. — Касается, — сказал Тэхен. — Точно… — Намджун усмехнулся. — Вы же типо любовники. Тэхен начинал беситься. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он посмотрел на время — Чонгук опаздывал уже на пятнадцать минут. — Что-то опаздывает он, — заметил Намджун, проследив за его взглядом. Тэхен молчал. — Тэхен, — сказал Намджун, — я бы не советовал связываться с таким человеком. — Откуда вы знаете, какой он человек? — спросил Тэхен. Голос дрожал — от злости, от напряжения. — Ты прав, — Намджун пожал плечами. — Я знаю его не так хорошо, как ты. Но убийства, торговля наркотиками, уклонение от закона… ты уверен, что тебе такой партнёр нужен? — Уверен, — ответил Тэхен. Намджун ухмыльнулся — криво, недоверчиво. — Как знаешь, — сказал он. Вдалеке показалась машина. Чёрная, но не та, на которой Чонгук ездил обычно — другая, новая, с тонированными стёклами. Тэхен узнал её по номеру — Чонгук сменил машину? Или это не его? Но когда дверь открылась, и из-за руля вышел знакомый силуэт, сомнений не осталось. Чонгук увидел их сразу — Тэхена, стоящего у ворот, и Намджуна, который стоял слишком близко к нему, слишком нагло, слишком уверенно. Машина даже не успела подъехать до конца — Чонгук выскочил, не заглушив двигатель, и быстрым шагом направился к ним. — Эй! — крикнул он. — Ты какого хера здесь делаешь? — Чонгук, — Намджун поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сходила с его лица, — Успокойся. Мы просто болтали. — Ты мне обещал, — процедил Чонгук, подходя вплотную. — Ну, денег пока своих я не вижу, — ответил Намджун. — А значит, уговор пока не выполнен. — Тэхен, иди в машину, — сказал Чонгук, не глядя на него. Тэхен постоял пару секунд, глядя на Чонгука — на его сжатые челюсти, на побелевшие костяшки, на татуировку, которая, казалось, пульсировала от гнева. Потом развернулся и пошёл к машине. Сел на пассажирское сиденье, закрыл дверь. Изнутри было не слышно, о чем они говорят, но Тэхен видел — Чонгук был в ярости. Чонгук стоял напротив Намджуна, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри всё кипело — не гнев, бешенство. Холодное, тяжёлое, опасное. — Намджун, — сказал он, голос был тихим — таким тихим, что тот, кто не знал его, подумал бы, что он спокоен. Но Намджун знал. — Ты действительно действуешь мне на нервы. — Я просто хотел познакомиться, — Намджун пожал плечами. — Ты слишком остро реагируешь. — Я реагирую, как считаю нужным, — Чонгук шагнул ближе. — Ты не имеешь права приближаться к нему. Не имеешь права смотреть на него. Не имеешь права произносить его имя. Понял? Намджун перестал улыбаться. — Ты угрожаешь мне, Чонгук? — Я не угрожаю, — ответил Чонгук. — Я предупреждаю. Если ты ещё раз подойдёшь к нему, если ты ещё раз заговоришь с ним, если я узнаю, что твои люди следят за ним — я сотру тебя в порошок. Я найду твоих жену, детей, родителей. Я уничтожу всё, что тебе дорого. И ты даже не успеешь моргнуть. Намджун молчал. Его лицо стало серьёзным — впервые за весь разговор. — Двадцать процентов сделки — это твоя плата за молчание, — продолжил Чонгук. — Но если ты посмеешь тронуть его — сделка отменяется. Деньги ты не получишь. И я сделаю всё, чтобы ты пожалел, что родился на свет. Он замолчал. Смотрел на Намджуна — не моргая, не отводя взгляда. — Ты меня понял? — спросил он. Намджун молчал несколько секунд. Потом медленно кивнул. — Понял, — сказал он. — Тогда проваливай, — Чонгук развернулся и пошёл к машине. Он сел за руль, завёл двигатель. Не смотрел на Намджуна — только на дорогу. Тэхен сидел рядом, сжимая в руках ремень безопасности. Молчал. Чонгук выехал со стоянки. Ехал молча, сжимая руль так, что костяшки побелели. Внутри всё кипело — злость, страх, бешенство. Он позволил себе расслабиться. Позволил себе думать, что всё под контролем. А этот ублюдок стоял рядом с Тэхеном. Смотрел на него. Говорил с ним. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, не глядя на Тэхена. — Да, — ответил Тэхен. — А ты? — Нет, — честно сказал Чонгук. Они ехали молча. Дождь не прекращался. Капли стекали по стеклу, искажая очертания домов, деревьев, светофоров. — О чём он говорил с тобой? — спросил Чонгук. — Спрашивал, знаю ли я о твоём бизнесе. Говорил, что я необычный и красивый, — Тэхен усмехнулся — невесело, горько. — Сказал, что не советовал бы мне связываться с таким человеком, как ты. — И что ты ответил? — Что он понятия не имеет какой ты человек. Чонгук сжал руль. Потом выдохнул — длинно, шумно. — Тэхен, — сказал он. — М? — Я не хочу, чтобы ты с ним разговаривал. Вообще. Если он подойдёт — уходи. Не слушай. Не отвечай. — Он может быть опасен? — Он опасен, — ответил Чонгук. — Очень. — А ты? — Я тоже, — сказал Чонгук. — Но я на твоей стороне. Тэхен кивнул. Положил руку на его колено — просто так, чтобы чувствовать. — Чонгук, — сказал он. — М? — Я не боюсь. — А я боюсь, — ответил Чонгук. — За тебя. — Не надо, — Тэхен сжал его колено. — Я с тобой. Чонгук накрыл его руку своей. Они ехали молча, но молчание было не тяжёлым — оно было тем самым, которое бывает между теми, кто понимает друг друга без слов. — Поехали в больницу, — сказал Чонгук. — Поехали, — ответил Тэхен. Чонгук выехал со стоянки училища, держа руль одной рукой — другой сжимал колено Тэхена. Ехал молча, но не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова сейчас были лишними. Тэхен смотрел в окно, на серый город, на мокрый асфальт, на людей, которые спешили по своим делам, и не видел ничего. Внутри была пустота — не та, которая приходит от усталости, а другая, более глубокая. Выжженная. Будто из него вынули всё, что могло чувствовать, и оставили только оболочку. — Ты сменил машину? — спросил он, чтобы нарушить тишину. Голос был ровным, но каким-то чужим. — Да, — ответил Чонгук. — Мне та не нравится. А раз уж на байке с тобой я не покатаюсь, то лучше буду кататься на хорошей машине. Тэхен улыбнулся — невесело, уголками губ. Улыбка вышла кривой, почти болезненной. Он снова отвернулся к окну. — Чонгук, — позвал он. — М? — Я хочу плакать. Чонгук сжал руль. Внутри всё сжалось — не от страха, от того, что он не знал, как помочь. Как утешить. Как сказать что-то, что сделает боль меньше. — Почему? — спросил он. — Не знаю… — Тэхен провёл рукой по лицу. — Без причины. Просто устал. Просто… просто хочу. — Ты точно уверен, что хочешь к маме? — осторожно спросил Чонгук. — Думаю, больница тебя ещё больше пошатнет. Тэхен молчал. Смотрел на свои руки, лежащие на коленях, на побелевшие костяшки. Он знал, что Чонгук прав. Больница — это запах лекарств, это белые стены, это мама, которая, наверное, похудела, постарела, стала чужой. Это слёзы, которых он не хотел показывать. Это встреча, которой он боялся больше всего на свете. — Я отправил деньги на операцию, — сказал Чонгук. — Её сделают через два дня. Давай после операции с ней увидишься? Она будет намного лучше выглядеть и чувствовать себя. А сейчас поедем домой. Тэхен кивнул. Не мог говорить — ком стоял в горле. — Спасибо, — прошептал он. Он отвернулся к окну, кусал губы, теребил ногти — нервно, быстро, почти до крови. Чонгук взял его за руку, сжал пальцы, не давая себе вредить. Тэхен не отдёрнул — только сжал в ответ, крепко, будто боялся, что Чонгук исчезнет, если отпустит. Доехали они довольно быстро. Дороги были пустыми — суббота, раннее утро, дождь. Город спал, и только их машина разрезала серую пелену, везя их домой. В квартиру поднялись молча. Чонгук открыл дверь, пропустил Тэхена вперёд. Тэхен снял пальто, повесил на крючок — механически, не глядя. Снял обувь, прошёл в ванную. Умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Глаза были красными, но сухими. Он ещё не плакал. Чонгук переоделся в домашнее — чёрные штаны, серая футболка. Заварил чай, поставил кружку на стол. Тэхен вышел из ванной, прошёл на кухню, но не сел. Посмотрел на чай, на Чонгука, на окно. Потом развернулся и пошёл в комнату. Чонгук пошёл за ним. В комнате было темно — шторы задёрнуты, только свет из коридора падал на пол узкой полосой. Тэхен сел на кровать, опустил голову, сжал пальцы в замок. Плечи его дрожали — мелко, едва заметно. Он не плакал. Но был близко. — Эй, — Чонгук сел рядом, положил руку ему на плечо. — Что с тобой такое? — Я не знаю, — ответил Тэхен. Голос дрожал. — Мне просто грустно. Бывает такое. — Бывает, — тихо сказал Чонгук. Он провёл рукой по голове Тэхена — медленно, успокаивающе, от лба к затылку. Пальцы скользили по волосам, путались в прядях, гладили. Тэхен закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. И слёзы потекли сами — негромко, без всхлипов, без жалоб. Они просто текли по щекам, падали на колени, на руки, на простыни. Чонгук обнял его — крепко, прижал к себе, уткнулся носом в его макушку. Не говорил ничего. Не говорил «всё будет хорошо» — потому что не знал, будет ли. Не говорил «не плачь» — потому что плакать было нужно. Просто держал, чувствуя, как дрожит тело Тэхена, как его плечи ходят ходуном, как он судорожно сжимает ткань его футболки. Тэхен плакал так, как не плакал давно — наверное, с того дня, когда его выгнали из дома. Слёзы были горькими, солёными, они жгли кожу, застилали глаза, мешали дышать. Он плакал об отце, который предал. О маме, которая умирала. О ректоре, который оказался врагом. О Намджуне, который смел смотреть на него и говорить о Чонгуке. О себе — уставшем, запутанном, потерянном. — Тише, — прошептал Чонгук в его волосы. — Я здесь. — Я знаю, — выдохнул Тэхен. — Поэтому и плачу. Потому что ты здесь. Потому что с тобой можно. Чонгук сжал его крепче. Поцеловал в макушку — нежно, бережно. — Плачь, — сказал он. Тэхен плакал долго. Минуту, пять, десять — он потерял счёт времени. Чонгук не отпускал. Гладил по спине, по волосам, по плечам. Шептал что-то тихое, успокаивающее — Тэхен не разбирал слов, но чувствовал их тепло. Когда слёзы кончились, Тэхен отстранился. Вытер лицо рукой — по-детски, не стесняясь. Глаза покраснели, нос распух, на щеках — розовые пятна. Он выглядел опустошённым, но каким-то светлым, будто вместе со слезами вышла и часть той тяжести, что давила на грудь. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Чонгук. — Мне стало легче. — Я вижу. Чонгук взял его лицо в ладони, большими пальцами вытер остатки слёз. Провёл по щекам, по вискам, по закрытым глазам. — Ты самый красивый, когда плачешь, — сказал он. — Врёшь, — усмехнулся Тэхен. — Не вру. Тэхен открыл глаза. Посмотрел на Чонгука — на его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было ни капли жалости, только любовь. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Чонгук, — сказал он. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тоже тебя люблю. Он поцеловал его — нежно, почти невесомо, в самые уголки губ, где ещё оставалась соль от слёз. Тэхен ответил — слабо, устало, но с такой благодарностью, что у Чонгука сжалось сердце. — Хочешь чаю? — спросил Чонгук. — Хочу. — Тогда пошли. Он помог Тэхену встать, взял за руку и повёл на кухню. Там уже стояли две кружки — с остывшим зелёным чаем. Чонгук вылил их, заварил свежий. Поставил перед Тэхеном. — Ты тоже пей, — сказал Тэхен. — Я кофе хочу. — Выпей чай. Со мной. Чонгук улыбнулся, налил себе чаю. Сел напротив. Они пили молча, смотрели друг на друга. И тишина была не тяжёлой — она была той самой, в которой не нужны слова. Потому что всё важное уже было сказано. Или ещё нет. Но оно было — между ними. Невидимое, хрупкое, живое. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Я хочу, чтобы ты знал. Ты — единственный, кто видел меня таким. И не отвернулся. — Я никогда не отвернусь, — ответил Чонгук. — Обещаешь? — Обещаю. Тэхен кивнул. Сделал глоток чая. Поставил кружку на стол. — Чонгук, — сказал он. — М? — А ты когда-нибудь плакал? Чонгук задумался. Провёл пальцем по краю кружки. — Давно, — ответил он. — Когда мама умерла. — И всё? — И всё. Тэхен накрыл его руку своей. — Если захочешь — плачь при мне, — сказал он. — Я тоже подержу. Чонгук сжал его пальцы. — Договорились, — сказал он. Они сидели на кухне, пили зелёный чай, и дождь за окном постепенно стихал. Где-то вдалеке проглянуло солнце, и в комнате стало светлее. — Чонгук, — позвал Тэхен. — М? — в пятницу поедем к маме. После операции. — Хорошо. — Я боюсь. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но я с тобой. Тэхен кивнул. Отпил чай. И впервые за этот день — улыбнулся по-настоящему. Той улыбкой, которая появлялась, когда он забывал о страхах. — Спасибо, что ты есть, — сказал он. — Спасибо, что ты есть, — ответил Чонгук. Они допили чай, помыли кружки, и вернулись в комнату. Легли на кровать, обнялись. Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как бьётся сердце Чонгука — ровно, спокойно, уверенно. Они лежали в комнате на кровати, укрывшись одним одеялом, и тишина была такой густой, что казалось — её можно потрогать. Тэхен лежал на плече Чонгука, смотрел в потолок, на тени, которые плясали на белой поверхности. Слёзы высохли, но внутри осталась тяжесть — та, которая не уходит после одного плача. Она ждала своего часа, чтобы вернуться. Чонгук гладил его по плечу — медленно, успокаивающе, и тоже смотрел в потолок. — Ректор всё-таки крыса, — сказал Тэхен. — Но Намджун сказал, с моей учёбой ничего не будет страшно. Волноваться надо тебе. Чонгук выдохнул — долго, шумно, будто выпускал из лёгких весь воздух, который сдерживал. Рука его замерла на плече Тэхена. — Я не могу без доказательств посадить Чхве в тюрьму, — сказал он. — Я даже не знаю, для чего они это делают. Они будто знали, что я буду спонсором этого училища через пять лет. Будто знали… Он замолчал. Лежал, смотрел в одну точку на потолке, на едва заметную трещину, о которой раньше не задумывался. Внутри всё кипело — мысли, догадки, подозрения. Потом он резко сел, потянулся к тумбочке, взял телефон. — Что такое? — спросил Тэхен, приподнимаясь на локте. — Крыса не ректор, — ответил Чонгук, уже набирая номер. — Крыса — Пэк. — Что? — Тэхен сел, сжал край одеяла. — Он меня с этой сделкой с самого начала достаёт, — Чонгук говорил быстро, зло, чеканя слова. — И училище он мне предложил. Он знал, что Намджун не пропустит товар через свои каналы. Знал, что ректор — человек Намджуна. Он поднёс телефон к уху. Пэк не отвечал. Чонгук сбросил, набрал снова — тишина. Ещё раз — и снова. — Не берёт, — сказал он, отбрасывая телефон на кровать. — Какой же я идиот… Тэхен смотрел на него — на его сжатые челюсти, на побелевшие костяшки, на глаза, в которых горела злость. И понимал: Чонгук потерял голову из-за него. Из-за их встреч, из-за их разговоров, из-за их ночей. Если бы Тэхен не появился, Чонгук бы контролировал сделку, решал проблемы, не упустил бы из виду Пэка. А теперь — теперь всё шло крахом. — Так заплати просто Намджуну сумму, и всё, — сказал Тэхен. — Птенчик, — Чонгук покачал головой, — я это сказал сделать Пэку. Сейчас двадцать процентов превратятся в двести. Мои деньги утекут Намджуну, Пэк внезапно испарится, а за мной приедет полиция и налоговая из-за подозрительно большого платежа без причины. Он провёл рукой по лицу, сжал переносицу. — Меня же могли посадить раньше, — сказал он. — Почему Пэк замял это? — Видимо, хотел, чтобы ты ему доверял, — тихо ответил Тэхен. — Я никогда никому не доверяю, — Чонгук усмехнулся — горько, невесело. — Пэк это знает. Он слишком ловко меня провёл. Чёрт, я полностью потерял голову. Мне вообще не надо было соглашаться на эту сделку. Знал, что хорошим не закончится. Тэхен опустил голову. Смотрел на свои руки, которые теребили край футболки. Из-за него сейчас эти проблемы. Если бы не Тэхен, Чонгук бы спокойно работал, контролировал ситуацию, не упустил бы из виду предательство. А теперь — теперь он сидел здесь, уставший, злой, растерянный, и его мир рушился. — Это ведь из-за меня? — спросил Тэхен. Голос дрожал. — Если бы я не появился, ты бы дальше жил своей жизнью, контролировал сделку, решал проблемы. А из-за меня ты забыл про это. Начал думать только обо мне. Я… — Тэхен, — перебил Чонгук. Голос был твёрдым, но в нём чувствовалась нежность. — Ты чего такое говоришь? Тэхен не поднимал головы. Ковырял пальцы — нервно, быстро, почти до боли. Внутри всё сжималось от чувства вины, которое он не мог высказать. Он знал — Чонгук его не винит. Чонгук никогда не винил. Но Тэхен винил себя сам. Чонгук повернулся к нему, взял его руки в свои, разжал пальцы, чтобы Тэхен не вредил себе. — Да, — сказал Чонгук, — я полностью ушёл в тебя. Потерял голову, рассудок, ум. Но я ни капли не жалею, что я это сделал. Потому что любить тебя — лучшее, что когда-либо со мной происходило. Тэхен поднял голову. В глазах снова стояли слёзы. — Да, я слишком опрометчиво повёл себя в очень важной сделке, — продолжил Чонгук. — Но я стал человеком рядом с тобой. Я перестал быть машиной для зарабатывания денег, инструментом для решения проблем, пугалом для врагов. Я стал человеком, который может плакать, который может смеяться, который может любить. Я стал тем, кем никогда не был — живым. Он отпустил его руки, взял лицо Тэхена в ладони — осторожно, нежно, будто боялся разбить. — Ты дал мне то, что никто не мог дать. Ты дал мне себя. И за это я благодарен тебе больше, чем за что-либо в этой жизни. Я не жалею ни об одном дне, проведённом с тобой. Ни об одной минуте. Даже если из-за этого я потеряю всё — деньги, власть, репутацию, — я не пожалею. Потому что ты — это всё, что мне нужно. Тэхен не выдержал. Слёзы потекли снова — тихо, без всхлипов, без жалоб. Они просто текли по щекам, падали на руки Чонгука, на его пальцы, на простыни. — Прости, — прошептал Тэхен. — Я снова плачу. — Я разве ругаю тебя за это? — Чонгук большими пальцами вытер слёзы с его щёк. — Я же никогда на тебя не ругаюсь. А ты извиняешься постоянно. Он притянул Тэхена к себе, обнял, прижал крепко. Они снова легли — Чонгук на спину, Тэхен на его плечо, уткнувшись носом в его шею. — Всё будет нормально, — сказал Чонгук. — Я всё решу. Но и тебя не оставлю без внимания. — Ты правда не злишься? — спросил Тэхен. — Птенчик, — Чонгук усмехнулся, — хоть раз такое было? — В машине перед походом в ресторан, — тихо ответил Тэхен. — Там я ревновал, — сказал Чонгук. — Это другое. Тэхен слабо улыбнулся — уголками губ, неуверенно. Чонгук поцеловал его в макушку. — Я люблю тебя, Тэхен, — сказал он. — Ты сам знаешь, насколько сильно я тебя люблю. Это не просто слова, не просто способ успокоить. Это мои истинные чувства, которые я никогда никому не показывал. Я никому не говорил таких слов. Никогда. Даже родителям. Даже матери, которую я любил больше всего на свете. А тебе — говорю. И хочу, чтобы ты знал: ты — единственный, кто слышит их. И единственный, для кого они настоящие. Тэхен поднял голову. Посмотрел на Чонгука сквозь слезы — на его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было ни капли лжи. — Я люблю тебя так, что готов отказаться от всего, — продолжил Чонгук. — От денег, от власти, от репутации. От того, что строил годами. Потому что без тебя это всё не имеет смысла. Ты — мой смысл. Ты — моя причина просыпаться по утрам. Ты — моя причина быть хорошим. И я никогда не позволю тебе сомневаться в этом. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Тэхен. Чонгук поцеловал его в лоб — нежно, бережно. Потом провёл рукой по его волосам, собирая пряди, отпуская, снова собирая. — Можешь не ходить на учёбу, — сказал он. — Хоть неделю, хоть две. Ты главное — улыбаться снова начни. Хорошо? Тэхен кивнул, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Гуки, — позвал он. — М? — А можно позвать ребят сегодня? Всех. Джина тоже. Чонгук выдохнул — притворно тяжело, но в глазах мелькнула улыбка. — Хорошо, — сказал он. — Пиши всем. Но не раньше восьми. Тэхен удивился. — У тебя какой-то свой график? — спросил он. — Да, — ответил Чонгук. — Я хочу тебя целовать пять часов подряд. — Губы отвалятся, — сказал Тэхен, но не смог сдержать улыбку — настоящую, светлую, которая появилась впервые за этот день. — Мне плевать, — ответил Чонгук. Он перевернулся на бок, взял Тэхена за талию, притянул к себе. Поцеловал — долго, нежно, медленно. Его губы двигались мягко, изучающе, будто в первый раз. Он не торопился — целовал Тэхена так, будто хотел запомнить каждую секунду, каждый вздох, каждый вкус. Тэхен отвечал — сначала неуверенно, потом смелее, потому что внутри всё таяло, потому что хотелось забыть о проблемах, о боли, о страхах. Они целовались, пока у Тэхена не закружилась голова. Потом просто лежали, обнявшись, смотрели друг на друга. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — А ты правда сможешь всё решить? — Правда, — ответил Чонгук. — Обещаешь? — Обещаю. Тэхен кивнул. Снова прижался к нему, закрыл глаза. И впервые за этот день — почувствовал покой. Не потому, что проблемы исчезли. А потому, что рядом был тот, кто обещал их решить. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Я напишу Юнги. И Хосоку. И Джину. — Напиши. — И Чимину. — И Чимину. Тэхен взял телефон с тумбочки, начал писать. Чонгук смотрел на его пальцы — тонкие, красивые, которые бегали по экрану. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал его домом. И что он сделает всё, чтобы этот дом остался целым. Тэхен отправил сообщения. Отложил телефон. Посмотрел на Чонгука. — Гуки, — сказал он. — М? — А можно мы сейчас просто полежим? — Можно, — ответил Чонгук. — И будем целоваться. — Ты не устал? — От тебя — никогда. Они лежали в комнате, обнявшись, целовались, говорили тихие слова, смотрели друг на друга. За окном дождь кончился совсем, и в комнату пробился солнечный свет — бледный, но тёплый. Он падал на их лица, на их руки, на простыни. И в этом свете они казались не просто влюблёнными — они казались спасением друг для друга. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, которую Тэхен видел всего несколько раз. — Спасибо, что ты есть, — ответил он. Они закрыли глаза. И уснули — под редкий солнечный свет, под тишину, под обещание вечера, полного друзей, смеха и любви.