Часть 21. Дрожащие руки.

«Не каждому дано понять, что самые сильные руки — те, которые дрожат от страха потерять. И самая чистая любовь — та, что остаётся, даже когда на них кровь»

Они проснулись от звонка в дверь. Настойчивого, громкого, с каким-то весёлым переливом — друзья, кто же ещё. Тэхен не открывал глаз, только потянулся, прижимаясь к Чонгуку, обнимая его крепче, теплее, будто хотел вплавиться в него, стать частью его тела. Чонгук улыбнулся — невидимо, но Тэхен почувствовал эту улыбку по тому, как дрогнули губы на его макушке. — Нужно открыть этим придуркам, — сказал Чонгук. — Не называй их придурками, — пробормотал Тэхен в его плечо. — Я другого названия им дать не могу. Чонгук поцеловал Тэхена в макушку и поднялся. Тэхен повалился на освободившееся место, полежал ещё секунду, потом сел на кровати, потёр глаза, поправил волосы — они торчали в разные стороны, как у птенца, который только что вылупился. Сонной походкой, шлёпая босыми ступнями по тёмному дереву, он пошёл в коридор. Чонгук улыбнулся, глядя на него. На Тэхене была его футболка — серая, слишком большая, которая сползала с плеча, открывая ключицу. Чонгук приблизился к нему и поправил ткань, оголившую плечо. Тэхен не заметил — или сделал вид. — Ну чего они так долго? — спросил Тэхен, глядя на дверь. — Надеюсь, лифт сломался, — ответил Чонгук. — Эй! — Тэхен толкнул его локтем. — Ты был не против их позвать. — Потому что ты хотел, — сказал Чонгук. — А я не могу тебе отказать. Тэхен смущённо улыбнулся — уголками губ, пряча улыбку. Чонгук не переставал улыбаться — той самой улыбкой, которую Тэхен видел теперь часто. Спокойная, почти счастливой. Дверь открылась, и в прихожую ввалились гости — шумные, громкие, с пакетами, с сумками, с осенней прохладой на пальто. Джин — первый, с широкой улыбкой и счастливыми глазами. — Это мы! — объявил он. — Ого, Чонгук улыбается? Можно я сфоткаю? — Джин, — голос Чонгука был предупреждающим, но в нём не было настоящей угрозы. — Молчу, молчу, — Джин поднял руки. — Так. Мы купили поесть и выпить. Ты тоже пьёшь, тебе за руль не надо, мы уедем на такси. — Я не буду пить, — сказал Чонгук. — Будешь, братан, — Джин похлопал его по плечу, и Чонгук закатил глаза, но беззлобно. Тэхен посмеялся — тихо, в кулак. Хосок поймал его взгляд, осмотрел с ног до головы. — Только проснулись? — спросил он. — Да, — ответил Тэхен. — Нас вырубило. Все прошли на кухню. Чонгук начал разбирать пакеты, доставать еду, расставлять тарелки. Тэхен хотел помочь, но Чонгук отодвинул его. — Я сам, — сказал он. — Я могу, — надул губы Тэхен. — Я сказал — сам. Тэхен надулся, но спорить не стал. Отошёл к столу, где уже стояли Юнги и Чимин — близко, почти касаясь плечами. Тэхен заметил, как мизинец Чимина коснулся руки Юнги — легко, невесомо, будто случайно. Юнги не отдёрнул. Тэхен дёрнул Чонгука за палец, кивнул в их сторону. Чонгук посмотрел, ухмыльнулся — и снова вернулся к еде. — Тэ, — позвал он через минуту. — Надень другую футболку. — Почему? — Тэхен посмотрел на себя. — Мне в этой нравится. — Да, — Чонгук поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти опасное. — Мне тоже она сильно нравится. Наденешь обратно, когда останемся вдвоём. — Все твои футболки будут с меня спадать, — сказал Тэхен. — Ты же широкий слишком. Чонгук ухмыльнулся — довольно, по-хозяйски. — Ладно, оставляй, — сказал он. — Но знай, что я буду смотреть. — Ты всегда смотришь, — ответил Тэхен. — Эй! — вмешался Джин. — Голубки, можно хотя бы пару часов уделить время друзьям? — А ты можешь на пару часов перестать быть таким надоедливым? — парировал Чонгук. Джин показал ему фак. Чонгук скривился. — Ненавижу его, — сказал он. — Любишь, — ответил Тэхен. — Ненавижу. — Любишь. Тэхен посмеялся — тихо, счастливо. Наконец все сели за стол. Тэхен — рядом с Чонгуком, плечо к плечу, почти касаясь. На столе была курица, овощи, рис, соусы, несколько бутылок вина и виски. Джин тут же открыл вино, разлил по бокалам. Чонгук налил себе виски — но совсем чуть-чуть, на донышко. Руки Тэхена лежали на столе. Чонгук трогал их — постоянно, не переставая. То просто перебирал пальцы, разговаривая с парнями, то брал в замок, то касался мизинца, то гладил запястье, где бился пульс. Это было таким обычным делом — будто всегда так было. Будто они всю жизнь сидели за столом, держась за руки, и никто не удивлялся. Юнги смотрел на эту тактильность и улыбался сам себе. Тэхен был уверен, что они с Чимином под столом тоже держатся за руки — но доказать не мог. Тэхен пил вино, ел вкусную курицу, общался с друзьями. Было всё так… обычно. По-людски. Так, как и должно быть. Смех, шутки, разговоры о всякой ерунде — о музыке, о фильмах, о том, как Джин вчера пытался приготовить ужин и чуть не сжёг кухню Хосока. Чонгук был расслаблен. Может быть, из-за алкоголя, может быть, из-за Тэхена, а может быть, из-за того, что наконец позволил себе быть собой. Он никогда ещё не был так расслаблен в компании людей — всегда напряжённый, собранный, холодный. А сейчас — сидел, пил виски маленькими глотками (один бокал растянул на целый час, делая глоток раз в пятнадцать минут, просто чтобы создать вид, что пьёт), и улыбался. Говорил, шутил, смотрел на Тэхена так, будто тот был центром вселенной. Тэхен заметил, что Чонгук начал пьянеть — когда его взгляд задерживался дольше, чем нужно, в компании людей. Он смотрел на Тэхена, забывая об остальных, смотрел так, будто видел впервые. Или в последний раз. Хосок подмечал это и улыбался хитрой улыбкой. Он с Чимином впервые за долгое время видели такого друга. Счастливого, влюблённого, живого. Для них такой Чонгук был огромным счастьем. Поэтому Тэхен стал для них дорог — ведь именно он позволял видеть Чонгука таким. Тэхен тоже начал пьянеть — вино ударило в голову, и прикосновения Чонгука стали ощущаться иначе. Острее. Горячее. С руки он перешёл на колено Тэхена — гладил, постукивал пальцами, сжимал. Потом снова на руку. Потом вовсе начал перебирать его волосы и гладить спину — при этом не переставая говорить с ребятами о какой-то ерунде. Все видели. Все замечали. Джин удивлялся, но с улыбкой. Не мог до сих пор поверить, что его старший брат — тот самый, который кривился при виде геев, который называл это «дуркой», — сейчас сидит, обнимает парня, гладит его по спине, смотрит на него влюблёнными глазами. Тэхен сегодня днём был подавлен, уставшим, разбитым, а сейчас не мог убрать улыбку с лица. Впервые за всю жизнь мог называть не только Юнги другом. Рядом с ним были Хосок, Чимин, Джин — люди, которые принимали его, не осуждали, не боялись. И Тэхен был счастлив. Он начал наливать себе ещё бокал — вино лилось в бокал тёмно-красной струёй, пахло ягодами и летом. — Птенчик, — сказал Чонгук, и в голосе его послышалась мягкая, но твёрдая просьба. — Не надо. Чимин ухмыльнулся. Чонгук впервые на людях назвал Тэхена «птенчиком». И вообще впервые называл кого-то ласково — ещё и таким добрым тоном. Хосок переглянулся с Чимином, и оба улыбнулись. — Почему? — спросил Тэхен. — У тебя щёки уже красные от алкоголя и глаза пьяные, — ответил Чонгук. — Если выпьешь ещё — может стать плохо. Тэхен выдохнул — недовольно, по-детски — и отодвинул бокал. Юнги удивился. Тэхен — и кого-то слушает? Он всегда делал по-своему, не позволял никому потакать собой. Через минуту Тэхен всё равно взял бокал и выпил. Юнги улыбнулся. Нет, Тэхен всё тот же. Чонгук выдохнул, покачал головой, но ничего не сказал. Только сжал его колено под столом — крепче, чем раньше. Ближе к двенадцати народ начал расходиться. Джин шутил что-то смешное про их детство с Чонгуком — про то, как Чонгук в десять лет боялся пауков, а в пятнадцать — начал бояться еще больше, и как Джин однажды подложил ему игрушечного паука в постель, и Чонгук не разговаривал с ним неделю. Хосок громко смеялся, Чимин добавлял едкие комментарии, Юнги улыбался — краем губ, но тепло. Тэхен прижимался к плечу Чонгука и улыбался — счастливой, пьяной, беззаботной улыбкой. Алкоголь сделал своё дело — голова была лёгкой, мысли невесомыми, а всё плохое казалось далёким, почти нереальным. — Спасибо, что приютили на вечер, — сказал Джин, обуваясь. — Но надо домой. — Уже мой дом своим считаешь? — спросил Хосок. — Он действительно крутой, — ответил Джин, и в его голосе послышалось что-то тёплое, почти братское. Тэхен с Чонгуком попрощались с ребятами — обнялись с Хосоком (Чонгук нехотя, но Хосок всё равно его обнял), кивнули Чимину (Чимин кивнул в ответ, коротко, по-своему), пожали руки Джину (Джин пожал и тут же снова обнял, расхохотавшись). Юнги улыбнулся Тэхену на прощание, коротко кивнул Чонгуку. Чимин коснулся его локтя — легко, почти незаметно. — Пока, — сказал Тэхен. — Пока, — ответили хором. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Голоса друзей затихли в лифте, и в квартире стало тихо — не пусто, а наполненно. Наполненно их дыханием, их теплом, тем, что осталось после ушедших гостей: запахом вина, курицы, смеха, музыки, которая играла фоном и теперь замолкла. Тэхен прислонился спиной к двери, закрыл глаза, чувствуя, как кружится голова от выпитого вина и от того, что он счастлив. Просто — счастлив. Чонгук стоял напротив, в двух шагах. Засунул руки в карманы домашних штанов, смотрел на Тэхена — на его покрасневшие щёки, на растрёпанные волосы, на футболку, которая снова сползла с плеча. Улыбался. — Ну как? — спросил Чонгук. — Хорошо, — ответил Тэхен, не открывая глаз. — Очень хорошо. — Пьяный? — Немного. Тэхен открыл глаза. Посмотрел на Чонгука — на его расслабленное лицо, на тёмные глаза, которые блестели в полумраке коридора, на лёгкую улыбку, которая не сходила с губ. — Ты тоже немного пьян, — сказал Тэхен. Чонгук ухмыльнулся — довольно, тепло. — Ты когда пьяный, — продолжал Тэхен, — включаешь флирт. — Ещё скажи, что тебе не нравится, — ответил Чонгук. — Слишком нравится, — Тэхен оттолкнулся от двери и сделал шаг вперёд. Чонгук не отступил. Наоборот — шагнул навстречу. Теперь между ними было меньше локтя. — А ты когда пьяный, — сказал Чонгук, глядя на него сверху вниз, — становишься невыносимо красивым. Я смотрю на тебя и забываю, как дышать. — А трезвый я тебе не нравлюсь? — Тэхен наклонил голову, улыбнулся — пьяно, дерзко. — Трезвый ты мне нравишься до умопомрачения, — Чонгук провёл пальцем по его скуле. — Но пьяный ты — опасен. — Опасен? — Да. Потому что пьяный ты говоришь то, что трезвый прячет, а я люблю, когда ты говоришь правду. — Какую правду? — Тэхен прищурился. — Например, что я тебе нравлюсь. Что ты хочешь меня. Что ты думаешь обо мне, когда остаёшься один. Тэхен сглотнул. Внутри всё сжалось — не от страха, от того, что Чонгук говорит это так спокойно, так уверенно, будто читает его мысли. — А ты? — спросил Тэхен. — Что говоришь ты, когда пьяный? — Я? — Чонгук усмехнулся. — Я говорю, что хочу целовать тебя до тех пор, пока у нас не онемеют губы. Что хочу слышать, как ты стонешь моё имя. Что хочу, чтобы ты знал — никто и никогда не заставлял меня чувствовать то, что чувствую я рядом с тобой. Он сделал последний шаг. Теперь они стояли вплотную — грудь к груди, дыхание смешивалось. Тэхен чувствовал запах виски — на губах Чонгука, на его коже. — И что, — прошептал Тэхен, — ты сейчас это говоришь, потому что пьян? Или потому что я? — Потому что ты, — ответил Чонгук. — Ты всегда. Только ты. Он поднял руку. Коснулся пальцами щеки Тэхена — медленно, невесомо. Провёл большим пальцем по скуле, по родинке под глазом, по губе, которая чуть приоткрылась. Тэхен замер, чувствуя, как под этим прикосновением внутри всё плавится. — Ты даже не представляешь, — сказал Чонгук, глядя на его губы, — как сильно я хочу тебя сейчас. — Представляю, — ответил Тэхен. — Потому что я хочу тебя так же. — Что ты хочешь? — Тебя. Твои руки. Твои губы. Твой голос, когда ты стонешь. Твоё дыхание на моей шее. Всё. Чонгук выдохнул — громко, прерывисто. Его рука скользнула на затылок Тэхена, пальцы запутались в волосах. Он притянул его ближе, коснулся губами его губ — сначала легко, пробуя на вкус вино и желание. Тэхен ответил — так же нежно, так же жадно. Поцелуй стал глубже. Чонгук прижал Тэхена к двери — спиной к холодному дереву, сам — вплотную, не оставляя между ними ни миллиметра. Его язык скользнул в рот Тэхена, сплетаясь с его языком, дразня, требуя ответа. Тэхен отвечал — с той же страстью, с той же жадностью. Его пальцы вцепились в плечи Чонгука, сжимали ткань футболки, гладили голую кожу. Чонгук отстранился на секунду — только чтобы перевести дыхание, чтобы посмотреть на Тэхена. На его раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на полузакрытые глаза. И снова поцеловал — ещё глубже, ещё требовательнее. Его рука спустилась на талию Тэхена, скользнула под футболку, коснулась горячей кожи. Тэхен выдохнул в его губы — громко, срывающимся голосом. Чонгук целовал его шею — там, где бился пульс, где кожа была самой тонкой. Тэхен застонал — тихо, сдавленно, опрокидываю голову назад. Чонгук укусил — не больно, ощутимо, оставляя след. Они целовались в коридоре, прижавшись друг к другу, не в силах оторваться. Тишина вокруг была наполнена их дыханием, их стонами, их именами, которые они шептали в губы друг другу. Чонгук вновь отстранился, слишком много чувств, слишком мало воздуха. Тэхену мало, он хочет еще. Он притянул Чонгука за шею и вновь поцеловал. Жадно, глубоко, почти грубо. Язык скользнул в рот Чонгука, сплетаясь с его языком, дразня, требуя ответа. Чонгук ответил — с той же страстью, с той же жадностью. Его руки обвили талию Тэхена, прижали его к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Тэхен вцепился пальцами в плечи Чонгука, царапая кожу через тонкую ткань футболки. Рука Чонгука спустилась на талию Тэхена, скользнула под футболку, коснулась горячей кожи. Тэхен выдохнул в его губы — громко, срывающимся голосом. — Пойдём в комнату, — сказал Тэхен, тяжело дыша. — Не хочу, — ответил Чонгук. — Почему? — Потому что в коридоре — особая атмосфера. Тэхен усмехнулся — тепло, почти счастливо. Тэхен снова поцеловал его — медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Чонгук отвечал — так же нежно, так же требовательно. Их руки блуждали по спинам, по лицам, по волосам. Они изучали друг друга заново, как будто в первый раз — и в сотый. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук. — Я знаю, — ответил Тэхен. — Я люблю тебя так, что теряю голову. — Я тоже теряю. Они стояли в коридоре и смотрели друг на друга. Не двигались. Не говорили. Просто — смотрели. И в этом взгляде было всё: и вино, которое ещё не выветрилось из головы, и усталость от долгого дня, и счастье от того, что рядом — тот, кто нужен. Тишина была не тяжёлой — она была той самой, в которой не нужны слова. Но Тэхену вдруг захотелось нарушить её. — Мы так и будем стоять? — спросил Тэхен. — А тебе не нравится? — голос Чонгука был тихим, чуть хриплым, с нотками той самой улыбки, которую Тэхен уже выучил наизусть. — Очень нравится, — ответил Тэхен. — Но я хочу обнимать тебя. Чонгук улыбнулся — мягко, почти невесомо. — Ну или не только обнимать, — продолжил Тэхен, и в его голосе появилась та самая пьяная, дерзкая нотка, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось. — Например, ещё царапать твою спину, стонать в твои губы, сжимать простынь от наслаждения. Чонгук выдохнул — громко, прерывисто. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он смотрел на Тэхена — на его блестящие глаза, на раскрасневшиеся щёки, на губы, которые говорили такие слова, от которых у него внутри всё горело. — Тэхен, — сказал Чонгук. Голос его был низким, с хрипотцой, почти опасным. — Я хочу тебя безумно сильно. Я никогда ещё не был так уверен в своём возбуждении. Тэхен сглотнул. Внутри всё сжалось — не от страха, от того, как Чонгук сказал эти слова. С такой честностью, с такой откровенностью, что у Тэхена перехватило дыхание. — Но мы оба выпили, — продолжил Чонгук. — Даже если в нас не так много алкоголя, я хочу, чтобы наш первый секс был в чистом разуме. Тэхен кивнул. Не спорил. Потому что знал — Чонгук прав. — Я хочу, чтобы тебе было максимально комфортно, — сказал Чонгук. — А тебе будет комфортно? — спросил Тэхен. — Ты всё ещё сомневаешься в моих чувствах? — Чонгук сделал шаг вперёд, хотя ближе некуда. — Не сомневаюсь, — Тэхен покачал головой. — Просто секс — это не поцелуи. Вдруг тебе станет противно или.. Чонгук взял его лицо в ладони — осторожно, нежно, перебивая Тэхена этим жестом. Посмотрел в глаза — долго, серьёзно. — Тэхен, если говорить откровенно, вот прям без стеснения, — сказал он, — то твой минет до сих пор не выходит у меня из головы. Думаешь, если бы мне было противно от мысли, что ты парень, я бы возбуждался? Тэхен зажмурился. Щёки его вспыхнули — и без того красные от вина стали пунцовыми. — Ты вечно меня смущаешь… — прошептал он. — Делать не смущаешься, — усмехнулся Чонгук, — а говорить смущается. Я тебя обожаю, птенчик. Он провёл большим пальцем по щеке Тэхена — по горячей коже, по родинке под глазом, по скуле. — Я никогда не был так уверен в том, что хочу быть с кем-то, — сказал Чонгук. — И я хочу, чтобы первый раз у нас был особенным. Не пьяным, не второпях, а таким, чтобы мы оба запомнили его навсегда. — Я уже запомнил наш первый поцелуй, — тихо сказал Тэхен. — И первый раз, когда ты меня коснулся. И первый раз, когда ты сказал, что любишь. — А я запомнил, как ты плакал сегодня, — ответил Чонгук. — Потому что ты позволил мне увидеть тебя настоящего. Тэхен открыл глаза. Посмотрел на Чонгука — на его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было ни капли лжи. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Тогда подождём, — сказал Тэхен. Чонгук кивнул. — А что мы будем делать сейчас? — Сейчас мы пойдём в комнату, — сказал Чонгук, беря его за руку. — Ляжем на кровать, обнимемся, и будем целоваться, пока не уснём. — А если не уснём? — Тогда будем целоваться до утра. Тэхен усмехнулся — счастливо, пьяно. Чонгук повёл его в комнату, держа за руку, сжимая пальцы. В комнате было темно. Шторы задёрнуты, только свет из коридора падал на пол узкой полосой. Чонгук лёг на кровать, потянул Тэхена за собой. Тэхен лёд рядом, положил голову на его плечо, обнял за талию. — Чонгук, — сказал он. — М? — Ты не жалеешь, что мы не… ну, сегодня? — Не жалею, — ответил Чонгук. — Я вообще ни о чём не жалею, когда речь о тебе. — Даже о том, что влюбился в парня? — Особенно об этом, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Потому что этот парень — ты. Тэхен придвинулся ближе, уткнулся носом в его шею. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Я тоже тебя люблю. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как за окном шумит город. Дождь кончился, и где-то вдалеке слышались редкие машины — шуршание шин по мокрому асфальту. Они уснули под утро, когда губы переставали слушаться от вечных поцелуев и когда небо за окном начало светлеть И снилось им одно и то же — река, лавочка, и два человека, которые держатся за руки и не боятся будущего. Потому что они есть друг у друга. И этого достаточно.

***

Чонгук поспал от силы два часа. Глаза слипались, тело просило ещё хотя бы минуту в тёплой постели, рядом с Тэхеном, который спал, свернувшись клубком, и дышал ровно, спокойно, так, что хотелось забыть обо всём на свете, но нельзя. Надо было разобраться с Намджуном, с Пэком, который так и не перезвонил, хотя точно видел пропущенные. С налоговой, которая копает всё глубже. С делами, которые не ждут. Чонгук осторожно приподнялся на локте, стараясь не разбудить Тэхена. Посмотрел на него — на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, которые касались щёк, на губы, чуть приоткрытые во сне. Тэхен был прекрасен. Таким умиротворённым, таким беззащитным, таким своим. Чонгук с трудом оторвал взгляд. Он пошел в душ, холодный, бодрящий. Привел себя в порядок после недолгого сна, заварил чай, хотя до жути хотелось кофе. Он пил чай и смотрел в окно, лучи солнца пытались пробираться через облака, но получалось слабо. После приготовил Тэхену поесть, хотя мог просто дать свою карту, чтобы тот заказал доставку, но Чонгуку захотелось приготовить самому. После вернулся в комнату. Он достал из шкафа рубашку, и не застегивая пуговицы, сел на кровать рядом с Тэхеном. Протянул руку, провёл пальцами по его волосам — медленно, от лба к затылку, собирая пряди, отпуская, снова собирая. Тэхен зашевелился, вздохнул во сне. — Птенчик, — тихо позвал Чонгук. — Я на работу. Тэхен не открывал глаз. — Встанешь — покушаешь, — продолжал Чонгук, всё так же гладя его волосы. — На столе всё лежит. — Ты надолго? — спросил Тэхен. Голос был сонным, тягучим, каким-то особенно мягким. Глаза он не открывал. — Не знаю, — ответил Чонгук. — Напишу. Тэхен нахмурился — очень мило, очень сонно, по-детски. Не хотел отпускать. Его рука, лежавшая поверх одеяла, потянулась к Чонгуку, пальцы коснулись его бедра, сжали ткань штанов, будто пытались удержать. — Ты же не хочешь, чтобы я сел в тюрьму? — спросил Чонгук. — Не говори такие слова, — Тэхен нахмурился ещё сильнее, даже во сне. — Ты не сядешь. — Если займусь работой — не сяду, — ответил Чонгук. Тэхен натянул одеяло на голову, закрываясь от реальности, от утра, от того, что Чонгук уходит. Чонгук улыбнулся, легко отодвинул одеяло с его лица. — Квартира в твоём распоряжении, — сказал он. — Делай, что душе угодно. Он наклонился, поцеловал Тэхена в макушку — долго, нежно. Тэхен что-то промычал — сонно, довольно. Потом выпятил губы — не капризно, а скорее требовательно, будто говоря: «поцелуй меня, а потом уходи». Чонгук улыбнулся, наклонился и поцеловал его в губы — коротко, но так, чтобы Тэхен почувствовал. Почувствовал, что его любят. Что его ждут. Что обязательно вернутся. — Всё, спи, — сказал Чонгук. Он убрал руку с руки Тэхена, и Тэхен сразу почувствовал холод — там, где только что было тепло ладони, где пальцы Чонгука переплетались с его пальцами. Стало пусто, одиноко, но Тэхен не открыл глаза, только сжал край одеяла и провалился обратно в сон — тяжёлый, без сновидений, но какой-то тёплый, потому что рядом ещё чувствовался запах Чонгука, его тепло, его присутствие. Чонгук вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. Прошёл на кухню, проверил, всё ли на месте — завтрак для Тэхена, чай, вода. Взял ключи, накинул куртку. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей — бледный, с тёмными кругами под глазами, с татуировкой, которая выглядывала из-под ворота рубашки. Не спал, но это было не важно. Он вышел из квартиры, закрыл дверь, спустился в лифте. На улице было серо, моросил мелкий дождь — такой же, как вчера. Чонгук сел в машину, завёл двигатель. Посмотрел на окна пентхауса на сорок втором этаже — там, где спал Тэхен и улыбнулся — невесело, но тепло. — Я скоро, — сказал он одними губами. И уехал. А Тэхен, свернувшись клубком под одеялом, в котором ещё хранилось тепло Чонгука, спал и не знал, что сегодняшний день принесёт новые испытания, но знал — он справится. Потому что Чонгук будет рядом. Даже на расстоянии — рядом. ——— Тэхен проснулся ближе к обеду. За окном было серо — не понять, то ли день, то ли вечер, то ли просто Сеул накрыло плотными облаками. Он сел на кровати, потёр глаза, зевнул. Волосы торчали в разные стороны, на щеке — след от подушки. Его режим был сбит полностью — он уже не понимал, когда спать, когда есть, когда просыпаться, но это было даже приятно. Не нужно было никуда спешить, никого бояться. Он вспомнил утренний разговор — как Чонгук гладил его по волосам, как говорил «птенчик», как поцеловал на прощание. Как его рука ушла, и сразу стало холодно. Тэхен улыбнулся — грустно, но тепло — и пошёл умываться. В ванной было всё на своих местах — его зубная щётка рядом с щёткой Чонгука, его шампунь на второй полке, его полотенце на втором крючке. Тэхен смотрел на это и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был чужим в этой квартире, боялся лишний раз шагнуть, не знал, куда сесть, где лежат ложки. А теперь — теперь он знал, где что лежит, какой сенсор нажимать, чтобы потекла тёплая вода. И это было… домом. Квартира без Чонгука была тусклой. Не то чтобы темной — свет горел, окна пропускали серый уличный свет. Но в ней не было жизни. Не было того тепла, которое появлялось, когда Чонгук сидел на диване, пил чёрный кофе и смотрел на Тэхена так, будто тот был единственным человеком на земле. Тэхен прошёл на кухню и замер. На столе стояла тарелка, накрытая крышкой. Рядом — кружка, чайный пакетик, маленькая вазочка с клубникой. Клубника. В конце марта. Тэхен улыбнулся — шире, чем раньше. Чонгук обещал — и купил. Не самую дорогую, не самую сладкую — но сам факт. Он поставил чайник, сел за стол. Снял крышку — рис, омлет, овощи. Простой завтрак, приготовленный чужими руками, но с такой заботой, что у Тэхена защипало глаза. Он ел медленно, думая о Юнги. О том, что другу, наверное, нужна поддержка — если у них с Чимином какие-то недопонимания или не нужна, если у них всё хорошо. Тэхен не знал. Юнги был закрытым — он не любил делиться чувствами, не любил говорить о том, что болит, но Тэхен знал — если что-то пойдёт не так, Юнги скажет, или не скажет. С Юнги никогда не угадаешь. Тэхен доел, вымыл посуду, вытер руки. Прошёлся по кухне, проверил, всё ли на месте. Потом пошёл блуждать по квартире. Некоторые комнаты были совсем пустыми. Голые стены, голый пол, только свет из окон падал на пустоту. Тэхен заглянул в одну — ничего. В другую — тоже ничего. Он задумался. Такую квартиру — огромную, дорогую — если не все комнаты обустроить? Чонгук жил здесь один. Ему не нужны были гостиные, спальни, кабинеты. Ему нужна была только гостиная, где он сидел по вечерам, и спальня, где он спал. И кухня, где он пил кофе. Всё остальное было пустым. Как и он сам — до того, как появился Тэхен. Тэхен вернулся в гостиную. Прошёлся вдоль стен, посмотрел на полки, которых раньше не замечал. На некоторых стояли книги — в основном бизнес-литература, несколько детективов, пара сборников стихов. Тэхен удивился — Чонгук и стихи? Он взял один, полистал. На полях были пометки — карандашом, аккуратно. Неужели Чонгук читал это? Или мама? Тэхен не знал. Он подошёл к роялю — чёрному, блестящему, стоящему в комнате, которую Чонгук назвал «залом». Открыл крышку, провёл пальцами по клавишам. Звук был чистым, глубоким — инструмент ждал, когда его коснутся. Тэхен не играл — только провёл пальцами, чувствуя гладкость клавиш. Потом закрыл крышку и пошёл дальше. Кабинет Чонгука был таким же, как в прошлый раз — тёмным, строгим, с большим письменным столом и мягким креслом. Тэхен подошёл к столу, посмотрел на фотографию родителей. Мама — красивая, с большими тёплыми глазами, с лёгкой улыбкой, которая делала её лицо нежным. Чонгук был копией её. Те же глаза, та же форма губ. Только взгляд другой — тяжелее, холоднее. Жизнь сделала его таким. А отец — строгий, с прямой спиной, с такой же линией челюсти, как у Чонгука. Тэхен смотрел на них и думал о том, что у него никогда не было таких фотографий. Ни одной. Он повернулся к задним полкам. Они были высокими, до самого потолка, заставленными папками, коробками, книгами. Тэхен провёл пальцем по корешкам, достал первый попавшийся альбом — тяжёлый, с кожаной обложкой, с выцветшими золотыми буквами. «Семья Чон». Он открыл его, и время остановилось. На первой странице — маленький мальчик. Года три, наверное. С большими глазами-бусинками, с широкой улыбкой, с ямочками на щеках. Он держал в руках плюшевого мишку и смотрел в камеру так, будто был самым счастливым ребёнком на свете. Тэхен улыбнулся. Чонгук. Это был Чонгук. Его лицо ни капли не изменилось — только стало сдержаннее, грустнее. А глаза — те же. Те самые, в которые Тэхен влюбился. Тэхен сел на пол, прислонился спиной к полке, и начал листать. На фотографиях была семья Чон. Мама, папа, двое мальчиков — Чонгук и Джин. Новый год, дни рождения, поездки на море, школьные линейки, первый звонок. Чонгук с игрушечным пистолетом, Чонгук на велосипеде, Чонгук за пианино — тот самый рояль, на котором он научился играть. Джин обнимает его за плечи, Джин несёт его на спине, Джин показывает ему язык, когда родители не видят. Они были счастливыми. Настоящими. Живыми. Тэхен листал страницу за страницей, и внутри у него всё сжималось. Не от зависти — от того, что всего этого больше нет. Что родители Чонгука умерли. Что Джин живёт в Америке и они видятся раз в год. Что Чонгук остался один в этой огромной, пустой квартире, где каждая комната хранит их тени. На одной из фотографий Чонгук лет десяти стоял с родителями у ёлки. Мама обнимала его за плечи, отец держал за руку. Чонгук улыбался — открыто, счастливо, беззаботно. Тэхен смотрел на эту улыбку и думал о том, что она исчезла. Исчезла, когда родители погибли. Исчезла, когда Чонгук стал тем, кем стал. И вернулась — только с Тэхеном. На другой фотографии — Джин и Чонгук на фоне моря. Джин что-то показывал рукой, Чонгук смотрел туда же, и оба улыбались. Они были похожи — не лицом, а чем-то другим. Теплом, которое исчезло. Тэхен достал телефон, сфотографировал несколько снимков. Не для того, чтобы потом показывать Чонгуку — просто чтобы помнить. Чтобы знать, что этот человек, которого он любит, когда-то был маленьким мальчиком с большими глазами и плюшевым мишкой. Что он умел улыбаться не только той улыбкой, от которой у Тэхена перехватывало дыхание, но и другой — детской, беззаботной, настоящей. Он листал дальше, и его пальцы вдруг замерли на последней странице. Это была фотография мамы. Одной. Она сидела за пианино, руки на клавишах, и смотрела в камеру — не в объектив, на того, кто стоял за ним. На Чонгука. Тэхен узнал этот взгляд — так смотрят на того, кого любят больше жизни. У него перехватило дыхание. Он закрыл альбом, положил на место. Встал, отряхнул штаны. Посмотрел на кабинет — на тёмные стены, на пустые полки, на стол, за которым Чонгук проводил долгие часы. И подумал: сколько боли он носит в себе. Сколько потерь. Сколько одиночества. И как же ему повезло, что теперь он не один. Тэхен вышел из кабинета, прошёл в гостиную, сел на диван. Взял телефон, написал Чонгуку: «Я нашёл альбом с детскими фотографиями. Ты был очень милым». Чонгук ответил через минуту: «И сново любовный птенчик» — «Да. Не ругайся». — «Не ругаюсь. Они старые. Я не смотрел их много лет». — «Посмотри вместе? Когда вернешься. — «Посмотрим» Тэхен улыбнулся, отложил телефон. Встал, подошёл к окну. На улице моросил дождь, редкие прохожие спешили по своим делам. Город жил своей жизнью, не зная, что на сорок втором этаже кто-то сидит и ждёт. Ждёт, когда вернётся тот, кто стал для него домом. Тэхен прошёл в комнату, лёг на кровать, закрыл глаза. Представил Чонгука — каким он был на тех фотографиях. Маленьким, счастливым, с большими глазами. Каким он стал сейчас — уставшим, закрытым, но таким родным. И подумал о том, что это счастье — знать человека таким, каким его никто не знал. Видеть его прошлое. Быть его настоящим.

***

Чонгук сидел в кабинете и ждал прихода Пэка. Окно было распахнуто, холодный ветер срывал со стола бумаги, но Чонгук не замечал. Он смотрел в одну точку на стене, на чёрно-белую фотографию заброшенного моста, и думал о Тэхене. Тэхен сейчас один дома. Бродит по квартире, рассматривает полки, пьёт чай из его кружки. Ждёт, когда Чонгук вернётся, и они будут вместе смотреть альбом с детскими фотографиями. Смотреть на маленького Чонгука с большими глазами и счастливой улыбкой. Смеяться над дурацкими снимками, где Джин показывает язык, а Чонгук держит плюшевого мишку. А он здесь. Тратит время на крысу. Дверь открылась. Пэк зашёл уверенно — в дорогом костюме, с идеально завязанным галстуком, с улыбкой, которая не касалась глаз. Улыбкой человека, который чувствует себя победителем, даже когда проигрывает. — Чон, что такое? — спросил Пэк, закрывая за собой дверь. — Я видел твои звонки, но не мог ответить. — Ты мог перезвонить, — ответил Чонгук. Голос его был ровным — тем самым, от которого люди бледнели. Никаких эмоций. Только сталь. — Я занимался бумагами, — Пэк пожал плечами. — Хотел набрать ближе к вечеру. — Ты что-то выяснил по поводу Намджуна? — Чонгук не двигался. Сидел в кресле, положив руки на подлокотники. — Может, ещё какую-то информацию? — Ты просил ему отправить деньги, — ответил Пэк. — Я отправил. — Двадцать процентов? — Двадцать. Ты же сам сказал. Чонгук медленно поднялся из кресла. Прошёлся по кабинету — туда-сюда, туда-сюда. Пэк следил за ним взглядом. — Пэк, — сказал Чонгук, останавливаясь у окна. — Давай поговорим честно? Пэк напрягся. Чонгук заметил — по тому, как дёрнулся его кадык, как побелели костяшки на пальцах, сжимающих портфель. — Музыкальное училище, — продолжил Чонгук, глядя в окно на серый город. — Почему ты выбрал его для отмывания денег? — Училище нуждалось в спонсоре, — ответил Пэк. — Это идеальное прикрытие. — А ты знал, что ректор — человек Намджуна? — Нет. — Пэк покачал головой. — А что стряслось? Чонгук ухмыльнулся. Повернулся к нему. В его глазах не было ничего, кроме холода. — Пэк, — сказал он. — Мы с тобой знакомы очень давно. Дольше, чем мне хотелось бы. Ты сказал — жертв не будет, что всё пройдёт гладко. Без лишних глаз, а получается, что Намджун знает всё. Каждый мой шаг. Каждый вздох. Он знает про училище. Он знает про сделку. И ты хочешь сказать, что ты здесь ни при чём? Пэк молчал. — Ты меня в чём-то обвиняешь? — спросил он наконец. — Пока нет, — ответил Чонгук. — Наш товар прошёл Венгрию? — Да. — Ни хрена он не прошёл, Пэк, — Чонгук шагнул к нему. — Намджун по-прежнему его задерживает. Пэк молчал. Потом ухмыльнулся — той самой улыбкой, которая Чонгука бесила больше всего. — Ты бы лучше за себя переживал, — сказал Пэк. — Ох, поверь, — Чонгук остановился в двух шагах. — Я как-нибудь справлюсь. А вот ты… — Как Тэхенчик поживает? — перебил Пэк, и его улыбка стала шире. — Накормил с ложечки? В лобик поцеловал перед уходом? Чонгук изменился в лице. Внутри всё оборвалось — не страх, не гнев, а что-то другое, более холодное. Более опасное. Он резко подошёл к Пэку, схватил его за горло и прижал к стене. — Ты знаешь, — голос Чонгука был тихим — таким тихим, что Пэк, который знал его много лет, побледнел, — что мне ничего не стоит придушить тебя прямо здесь. — Стоит, — прохрипел Пэк, хватаясь за его руку. — Теперь стоит. Ты не будешь меня убивать. Боишься, что Тэхен увидит в тебе монстра. Чонгук сжал горло сильнее. Пальцы впились в кожу, под ними захрустело — тихо, едва слышно. — Вот только, — Пэк с трудом выталкивал слова, — ты и есть монстр. Тэхену нужно лишь время, чтобы это понять. — Ты не хрена не знаешь, — процедил Чонгук. — Я знаю, что ты стал пидором, — выплюнул Пэк. — А в нашем бизнесе это презирают. Я думал, будет сложно с тобой, ты же Чон Чонгук. А оказывается, как легко можно сделать человека слабым, если его коснётся любовь. Вот только это не любовь, Чон. Это мерзость и пошлость. Чонгук отпустил горло. Сделал шаг назад. И ударил — со всей силы, в лицо. Пэк отлетел к стене, пошатнулся, но удержался на ногах. Провёл рукой по губе — кровь. Он засмеялся — хрипло, надрывно. — Хотя, — сказал он, вытирая кровь, — Возможно, милое личико Тэхена и правда меняет ориентацию. Чонгук ударил снова — в челюсть, в нос, в глаз. Кровь брызнула на его белую рубашку, на стену, на пол. Пэк пошатнулся, упал на одно колено, но всё ещё улыбался. — Мерзость здесь — ты, — сказал Чонгук, нависая над ним. — Ты подставил меня, стал крысой. Решил, что можешь обманывать. Сказал, что жертв не будет, но ты ошибся. Жертвой станешь ты. — Если ты меня убьёшь, — Пэк с трудом поднялся, держась за стену, — Намджун не оставит это просто так. — Сколько он тебе заплатил? — спросил Чонгук, глядя на него сверху вниз. — Что ты решил так рисковать? — Мне стало с тобой скучно, — ответил Пэк. — И какой ваш план? — Чонгук сжал кулаки. — Какой окончательный итог должен быть? — Твоё банкротство, — Пэк сплюнул кровь на пол. — Тюрьма. А теперь и полное моральное истощение Тэхена. Как только тебя посадят — а тебя посадят, — Тэхен будет очень слаб. Ты сделал его таким. Ты заставил его доверять тебе и надеяться только на тебя. Он, Чонгук, был сильным. С семнадцати лет зарабатывал себе на жизнь. Был прочнее любой стали, а ты превратил его в трусливого мальчишку, который теперь полагается только на тебя. Ты и сам стал трусом, которого легко напугать одной лишь угрозой про Тэхена. Чонгук молчал. Стоял, не двигался. Внутри него всё кипело — злость, страх, бешенство. Но голос, когда он заговорил, был тихим. Слишком тихим. — Меня действительно можно напугать, если с Тэхеном что-то случится, — сказал он. — Но ты забыл, что люди, которые боятся, начинают делать всё возможное, чтобы выжить. Тронете Тэхена — я переубиваю вас всех. Я сделаю это без капли сожаления. Наоборот — с удовольствием. Я буду смотреть в ваши глаза, когда вы будете умирать и улыбаться. Потому что вы посмели тронуть того, кто не прикасаем. — И всё ради мужского члена? — усмехнулся Пэк. Чонгук ударил снова. Пэк зашатался, упал на пол, но тут же попытался встать. Нос был сломан, кровь заливала лицо, глаза заплыли. Он тяжело дышал — хрипло, с присвистом. — Может, если я один раз присуну Тэхену, — прохрипел он, — то тоже пойму весь кайф этого? Это стало последней каплей. Чонгук сорвался с цепи. В его глазах, в которых и до этого горела ненависть, разгорелся огонь — дикий, неконтролируемый, первобытный. Он навалился на Пэка, схватил за воротник и начал бить. Без остановки. Без счёта. Без жалости. Кулаки врезались в лицо, в голову, в грудь. Раз за разом. Кровь брызгала на стены, на пол, на его руки. Хрустели кости, разрывалась кожа. Пэк пытался закрыться, но Чонгук отбрасывал его руки, как ветки, и продолжал бить. Он не чувствовал боли. Не чувствовал усталости. Не чувствовал ничего, кроме ярости. Кровь на его руках была горячей, липкой — она затекала под ногти, заливала пальцы. Он слышал, как хрустят рёбра под его ударами, как булькает в горле Пэка, когда тот пытается дышать. Пэк перестал кривиться. Перестал хоть как-то показывать боль. Тело его обмякло, голова безвольно моталась из стороны в сторону. Но Чонгук продолжал бить — до тех пор, пока его кулаки не начали скользить по крови, а рука не замерла в воздухе. Он остановился. Тяжело дышал. Смотрел на то, что осталось от лица Пэка, — месиво из крови и костей. Глаз не было видно, нос превратился в лепёшку, губы распухли и почернели. Пэк не дышал. Чонгук замер. Приложил пальцы к его шее — пульса не было. Он отошёл. Встал посреди кабинета, сжимая окровавленные кулаки. В ушах было тихо — слишком тихо. Только его дыхание и редкие капли, падающие с рук на паркет. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт. Чёрт. Чёрт! Он подошёл к столу, скинул компьютер — монитор упал, экран треснул, клавиатура разлетелась на части. Схватил телефон, нашёл номер. — Чвек, — сказал он, и голос его был ровным — таким, каким он отдавал приказы. — В моём кабинете мертвый человек. Ты знаешь, что делать. Он сбросил звонок. Вышел из кабинета — быстро, не оглядываясь. Прошёл по коридору, нажал кнопку лифта. Двери открылись, он зашёл, прислонился к стене. Посмотрел на свои руки — они были в крови. На рубашку — она была в крови. На лицо — брызги. Чонгук закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Лифт спускался вниз. Чонгук смотрел на цифры, которые мелькали на табло, и думал о Тэхене. О том, как он ждёт его сейчас дома. О том, как они будут смотреть альбом с детскими фотографиями. О том, что Тэхен не должен узнать. Лифт остановился. Двери открылись. Чонгук вышел в подземный паркинг, прошёл к машине. Сегодня он был на машине — как знал. Он сел за руль, завёл двигатель. Посмотрел на свои руки — они всё ещё были в крови. Он вытер их о рубашку — бесполезно. Выехал из паркинга. Дождь всё ещё моросил. Дворники шуршали по стеклу. Чонгук ехал медленно, сжимая руль, и думал о том, что только что сделал. О том, что Пэк мёртв. О том, что его руки в крови — не метафорически. По-настоящему. Он убил человека. Не впервые. Но впервые — из-за Тэхена. Чонгук свернул на знакомую улицу, подъехал к дому. Остановил машину, выключил двигатель. Посмотрел на окна пентхауса на сорок втором этаже — там горел свет. Чонгук вышел из машины, но зайти не смог. Стоял у подъезда, сжимая в кармане ключи, и смотрел на стеклянные двери, за которыми была охрана, лифт, коридор, дверь. И Тэхен. Тэхен, который, наверное, ужаснётся, если увидит его таким — в куртке, под которой рубашка в чужой крови, с разбитыми костяшками, с запахом, который не выветрился даже на холодном ветру. Чонгук поднял руки. Посмотрел на них — на сбитые костяшки, на запёкшуюся кровь под ногтями. Потёр пальцы — не отмылось. Не отмыть. Он сел обратно в машину. Завёл двигатель. Выехал со стоянки. Поехал к Хосоку. Дорога к Хосоку ощущалась тяжёлой. Каждый километр давил на плечи, каждый светофор — вечностью. Чонгук ехал медленно, сжимая руль так, что костяшки белели. Он перестал убивать людей. Пообещал Тэхену, что больше не будет этого делать. Не будет. Соврал. Он приехал к дому Хосока. Набрал код домофона — механически, пальцы запомнили комбинацию много лет назад. Прошёл мимо охраны — кивнул, не глядя. Направился к лифту, нажал кнопку. Движения были механическими — как у робота, у которого внутри всё сломалось. Поднялся на этаж, постучал в дверь. Требовательно, настойчиво — так, что Джин, который был в гостиной, вздрогнул и обернулся. Дверь открыл Хосок. Увидел Чонгука — бледного, с разбитыми костяшками, с рубашкой, на которой были бурые пятна. Запах — железо, пот, страх. Хосок замер на секунду, потом распахнул дверь шире. — Дай мне сходить в душ, — сказал Чонгук. Голос был ровным, чужим. Хосок пропустил его. Джин вышел из комнаты, остановился в коридоре. Посмотрел на брата — на его разбитые руки, на чужую кровь, на пустой, потерянный взгляд. Впервые за долгое время он не язвил, не шутил, не приставал с вопросами. Просто смотрел и молчал. — Меня сейчас стошнит, — сказал Чонгук. Хосок быстро направил его в туалет. Чонгук упал на колени перед унитазом, и его вырвало. Не из-за мёртвого тела в своём кабинете — из-за того, что он не сможет смотреть на Тэхена честными глазами. Что сорвался. Что подтвердил фразы всех о том, что он монстр. Чонгука никогда не тошнило от стресса. Никогда. А сегодня — стошнило. — Иди в душ, — сказал Хосок, стоя в дверях. — Я принесу чистые вещи. Чонгук кивнул. Встал, шатаясь. Прошёл в ванную, включил воду — горячую, почти кипяток. Стоял под струёй, смотрел, как вода смывает кровь с его рук, с груди, с лица. Стекая в слив, она кружилась розовыми водоворотами, и Чонгук смотрел на это, не моргая. Душ смыл кровь. Но не смыл ненависть к себе. Он выключил воду, вытерся. Надел чистые вещи — штаны, футболку, которые оставил Хосок на стиральной машине. Вышел в коридор, прошёл на кухню. Налил себе стакан воды. Выпил залпом. Поставил стакан на стол, опёрся руками о столешницу. — Я убил человека, — сказал он. Хосок и Джин молчали. Сидели за столом, смотрели на него. — Собственными руками, — продолжил Чонгук. — Избил до смерти. И теперь я не знаю, как смотреть на Тэхена. — Ты и раньше… — начал Хосок. — Да, — перебил Чонгук. — Но не так. Я его убил именно из-за Тэхена. Из-за его слов о нем. Он провёл рукой по лицу, сжал переносицу. — Я монстр, Хосок. Тэхену нельзя быть со мной. Я не могу поехать домой, не могу… Голос его дрогнул. Он заикался, говорил быстро, с паникой — такой, которой Хосок и Джин никогда у него не видели. — Ты думаешь, он испугается? — спросил Хосок. — Да, — ответил Чонгук. — Тэхен сильный, но не в этой ситуации. Он сделает вид, что всё нормально, но на деле будет бояться. Будет думать. Будет пугаться. — Чонгук, послушай, что я скажу, — Хосок подался вперёд. — Это херово, что ты не смог сдержать свой гнев. Это буквально пиздец, но не в первый раз. Ты можешь сидеть тут, думать, что Тэхен тебя не достоин, думать, что ты монстр. А можешь поехать домой и рассказать Тэхену всё как есть. Чонгук молчал. — Если он испугается, если скажет, что ему нужно подумать, то будет уже другой разговор, — продолжил Хосок. — Ты не маньяк, Чонгук, не убийца и не псих. Тэхен вправе молчать, вправе думать, но не отходя от тебя. Если он не уйдёт… то он уже не уйдёт никогда. Он сделал паузу. — Ты совершил самый ужасный поступок из всех возможных, — сказал Хосок. — Но не думаю, что ты этого хотел. Поезжай домой. Поговори с Тэхеном. А после называй себя как хочешь — но пока ты не расскажешь всё Тэхену, будешь с каждой минутой загонять себя всё сильнее. Любовь бывает разная, Чонгук. Ваша изначально была ненормальной. Вы изначально были зависимы друг от друга. Теперь приходится видеть плохую сторону этого всего. Чонгук молчал. Смотрел на свои руки — чистые, но не свои. — Чимину ни слова, — сказал он. — Знаю, — ответил Хосок. — Чонгук, — начал Джин. В его голосе не было обычной насмешки — только тихая, детская надежда. — Ты же не сядешь в тюрьму? Чонгук поднял голову. Посмотрел на брата — на его встревоженное лицо, на глаза, которые блестели не от слёз, от напряжения. Он и забыл, что такое иметь братскую любовь. — Не сяду, — ответил Чонгук. — Не дождёшься. Джин грустно улыбнулся. Чонгук отвернулся. — Дай мне куртку, — сказал он Хосоку. — Моя грязная. — Я отстираю вещи и отдам тебе. — Выкинь лучше. Чонгук пошёл в коридор. Надел чёрную куртку Хосока — на плечо узковата, но не в этом дело. Повернулся к друзьям. — Хоби, — сказал он. — Спасибо. — Ты иногда забываешь, что я твой лучший друг, — ответил Хосок. Чонгук слегка улыбнулся — уголками губ, невесело. Вышел из квартиры. Лифт, паркинг, машина. Он сел за руль, завёл двигатель. Ехал медленно — хотя надо было быстро, хотя Тэхен ждал, но он боялся. Впервые в жизни боялся говорить. Боялся увидеть в глазах Тэхена то, что видел в глазах всех остальных — страх. Отвращение. Желание сбежать. Он доехал до дома. Зашёл в подъезд, кивнул охраннику. Лифт поднялся на сорок второй этаж. Двери открылись. Чонгук вышел, подошёл к двери. Стоял, сжимая ключи, и слушал. Из квартиры доносилась музыка. Пианино. Тэхен играл. Красиво. Больно, но красиво. Чонгук открыл дверь. Тихо снял куртку, повесил на крючок. Прошёл по коридору, остановился у входа в комнату, где стоял рояль. Уперся плечом в проём двери. Тэхен сидел за пианино, закрыв глаза. Пальцы его бегали по клавишам, извлекая мелодию — нежную, печальную, до жути красивую. Он не видел Чонгука. Играл для себя — или для него. Чонгук смотрел и думал о том, что он не достоин даже просто дышать с таким ангелом одним воздухом. Тэхен закончил игру. Открыл глаза. Увидел Чонгука — и улыбнулся. Не той дежурной улыбкой из кафе, а настоящей, тёплой, той самой, от которой у Чонгука перехватывало дыхание. — Чонгуки, — сказал он. Нежно. Ласково. Так, что у Чонгука внутри всё перевернулось. Чонгук закрыл глаза. Ощутил его голос всем телом — от макушки до пят, до самых кончиков пальцев. — Это очень красиво, птенчик, — сказал он. — Я сам придумал, — ответил Тэхен. — Правда? — Чонгук открыл глаза. — Ты такой талантливый. Тэхен медленно встал, подошёл к Чонгуку. Взял его за руку — и сразу почувствовал неровность. Разбитые костяшки, ссадины, которые воспалялись сильнее и только сильнее болели. — У тебя костяшки разбиты, — сказал Тэхен. Спокойно, не спрашивая, не возмущаясь. Просто — как факт. Чонгук закрыл глаза. Он не достоин этих касаний. Не достоин его голоса, его улыбки, его доверия. Но не мог без этого жить. — Птенчик, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Тэхен смотрел на него — жалобно, своими щенячьими глазами, которые видели всё, но не боялись. — Да, конечно, — ответил он. Чонгук молчал. Собирался с силами. Пальцы Тэхена всё ещё лежали на его руке — тёплые, живые, успокаивающие. — Я совершил ужасный поступок, — сказал Чонгук. — Я не смог сдержать обещание. Тэхен чуть напрягся — Чонгук почувствовал это по тому, как замерли его пальцы. — Просто послушай, хорошо? — Чонгук открыл глаза, посмотрел на него. — Ты знаешь, что я тебя люблю. Всего тебя, без исключения и без «но». Люблю так сильно, что боюсь громко дышать рядом с тобой. Люблю так, что каждое утро просыпаюсь с мыслью: «Как мне повезло, что ты есть». Люблю так, что когда ты плачешь, я готов разорвать любого, кто посмел тебя обидеть. Даже если этот любой — я сам. Он замолчал. Сглотнул. — Я убил человека, — сказал он. — И единственное, о чём я думаю — это ты. Ты бы знал, как я боюсь прямо сейчас. Тэхен знал. Он чувствовал, как Чонгук дрожит — мелко, едва заметно. Как его пальцы сжимаются и разжимаются, как дыхание стало прерывистым. — Я не смог бы смотреть тебе в глаза, если бы не рассказал, — продолжил Чонгук. — Я хочу, чтобы рядом с тобой был другой человек. Более правильный. Но не могу. Не могу уйти. Не могу не пытаться надеяться, что всё будет нормально. Но если ты уйдёшь первый — я пойму. Тэхен не дышал. Он никогда не видел Чонгука таким. Видел его любовь, его заботу, его трепет, но не такое. От такого Чонгука дышать было тяжело. На такого Чонгука было страшно смотреть. Его пугал не факт того, что Чонгук убил. Его пугал страх Чонгука — что он лишится Тэхена. Тэхен отпустил его руку. Чонгук перестал дышать. Мир сузился до одной точки — до пустоты там, где только что были тёплые пальцы. Но потом Тэхен обнял его. Положил руки на спину, прижался лицом к плечу. Чонгук выдохнул — слишком громко, слишком болезненно, так, будто его ударили в грудь. И вцепился в Тэхена — так, будто упадёт, если отпустит. — Я не уйду, — сказал Тэхен в его плечо. Чонгук сжал его крепче. — Я обещал, что никогда не уйду, — продолжал Тэхен. — И я не уйду. Чонгук был так зол на себя, что не мог заставить Тэхена найти кого-то получше. Кого-то с более нормальным характером и профессией. Но он не мог представить свою жизнь без Тэхена. Он должен был быть всю жизнь один, жить без любви. Но смотрел на Тэхена и не понимал, как ему теперь жить без него? Пусть Чонгук и дальше считал себя монстром, но пока Тэхен думал иначе, пока Тэхен обнимал его вместо истерики и страха — они будут вместе. Не потому, что так правильно. А потому, что иначе они оба погибнут. Они стояли в комнате, у рояля, обнявшись. Чонгук дрожал — всем телом, как в лихорадке. Тэхен гладил его по спине — медленно, успокаивающе. — Тэхен, — прошептал Чонгук. — М? — Я боюсь. — Я знаю. — Я боюсь, что ты проснёшься и поймёшь, что я не стою тебя. — Не пойму, — ответил Тэхен. — Откуда ты знаешь? — Потому что я люблю тебя. Не за что-то. А просто — потому что ты есть. Чонгук закрыл глаза. Вдохнул запах Тэхена — чай, жасмин, что-то своё, что не мог забыть. И выдохнул — в первый раз за этот день спокойно. — Тэхен, — сказал он. — М? — Я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею, что убил его. Тэхен замер. — Я жалею, что ты это увидел, — продолжил Чонгук. — Жалею, что ты знаешь. Жалею, что мой ангел смотрит на меня и видит монстра. Но я не жалею, что сделал это. Потому что он посмел говорить о тебе такие слова, что я не мог не убить. Тэхен молчал. Потом сказал: — Ты не монстр. — Я убил человека. — Ты защищал меня. — Это не оправдание. — А я его и не ищу, — Тэхен отстранился, посмотрел на него. — Я просто говорю: ты не монстр. Ты человек, который совершил ужасный поступок. Но это не делает тебя монстром. Чонгук смотрел на него — на его серьёзное лицо, на глаза, в которых не было страха, на губы, которые говорили такие слова, от которых у него перехватывало дыхание. — Ты невыносим, — сказал Чонгук. — Я знаю, — ответил Тэхен. — Я люблю тебя. — Я знаю. Чонгук поцеловал его — нежно, осторожно, будто прощаясь. Тэхен ответил — так же нежно, так же осторожно. — Пойдём в комнату, — сказал Тэхен. Чонгук кивнул. Они пошли в спальню, держась за руки. Легли на кровать, обнялись. За окном шумел город — невидимый, далёкий, чужой. Чонгук смотрел на Тэхена — на его спокойное лицо, на длинные ресницы, на губы, которые чуть приоткрылись во сне. И думал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — спас его. Не от тюрьмы, не от врагов. От него самого. — Чонгук, — сказал он. — М? — Я хочу, чтобы ты знал. Я не уйду. Даже если ты сделаешь что-то ещё. Даже если ты решишь, что я должен уйти. Я не уйду. — Почему? — Потому что я люблю тебя. Не за что-то. Не вопреки чему-то. Просто — люблю. Чонгук открыл глаза. Посмотрел в потолок, на тени, которые плясали на белой поверхности. И подумал о том, что этот парень — уставший, язвительный, с ангельским лицом — стал его единственным светом в темноте. И что он сделает всё, чтобы этот свет не погас. — Птенчик, — сказал он. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. Тэхен улыбнулся — в темноту, невидимо. — Спасибо, что ты есть, — ответил он. Город полностью спал — не зная, что на сорок втором этаже два человека держатся за руки и не боятся завтрашнего дня. Потому что они есть друг у друга. Чонгук поцеловал Тэхена в макушку. Закрыл глаза. И впервые за этот день — улыбнулся. — Спокойной ночи, птенчик. — Спокойной ночи, Чонгуки. Они уснули сразу. И тишина ночи была не пустой — она была наполненной. Их дыханием. Их теплом. Их обещанием, которое не требовало слов.