Часть 14 Кто мои враги, а кто друзья?

Сознание возвращалось медленно. Сначала появился запах. Свежего постельного белья. Тёплого дерева. Едва уловимого аромата ромашки, которым Полина всегда сушила свои волосы после душа. Потом пришли звуки. Где-то за окном лениво каркнула ворона. По коридору кто-то прошёл быстрым шагом. Скрипнули старые половицы. Лишь после этого Виктория осторожно открыла глаза. Белый потолок. Трещина в углу. Знакомая люстра. Она дома. Точнее... В своей комнате. Несколько секунд девушка неподвижно лежала, пытаясь понять, что произошло. Последнее, что она помнила... Ледяной пол морозильной камеры. Чьи-то сильные руки. Незнакомый древесный аромат мужского парфюма. А потом... Темнота. Она резко села. Голова тут же тяжело закружилась. Перед глазами всё поплыло. Пришлось ухватиться за край кровати. Только сейчас Виктория заметила, что поверх школьной одежды на ней был укрыт толстый шерстяной плед. Кто-то заботливо подоткнул его со всех сторон. Так обычно делала мама... Или... Полина. Мысль о подруге заставила девушку поднять голову. — Поля?.. Ответа не последовало. В комнате было непривычно тихо. Соседняя кровать оказалась идеально заправлена. Подушка лежала ровно. На стуле не висел неизменный голубой свитер Полины. Не было раскрытой книги, которую та читала перед сном. Не было косметички. Даже расчёска исчезла с подоконника. Будто здесь никто не жил. Виктория нахмурилась. — Странно... Она медленно поднялась. Ноги ещё плохо слушались. Холод словно до сих пор не отпустил тело. Пальцы оставались ледяными. Она машинально потёрла ладони друг о друга. Безрезультатно. На прикроватной тумбочке стоял высокий стакан с горячим чаем. От него всё ещё поднимался лёгкий пар. Рядом лежала небольшая записка. Сложенный пополам лист бумаги. Почерк оказался незнакомым. Коротким. Аккуратным. "Проснёшься — обязательно выпей." И всё. Ни подписи. Ни даты. Виктория медленно провела пальцами по бумаге. Словно надеялась узнать человека по почерку. Не получилось. Она осторожно взяла кружку. Чай был ещё тёплым. Значит... Кто-то вышел отсюда совсем недавно. Совсем недавно... Эта мысль неожиданно заставила её напрячься. Она быстро перевела взгляд на настенные часы. Без пяти двенадцать. День. Но какой именно? Сегодня? Или... Она спала гораздо дольше? Виктория резко подошла к окну. Во дворе всё было как обычно. Несколько младших школьников играли в снежки. Дворник лениво расчищал дорожку. Из столовой доносился звон посуды. Ничего необычного. Только внутри становилось всё тревожнее. Она совершенно не понимала, сколько времени потеряла. В этот момент дверь тихо приоткрылась. Виктория мгновенно обернулась. На пороге стояла Мария Вершинина. Женщина замерла, увидев, что девушка уже не спит. И почти сразу облегчённо улыбнулась. — Господи... Проснулась. Слава Богу. Виктория внимательно посмотрела на неё. Мария была из тех людей, которые всегда казались немного растерянными, но очень добрыми. Она знала Викторию давно — как знала почти всех детей в школе, особенно тех, кто жил в интернате. И всё же сейчас в её взгляде было что-то особенно тревожное, будто она до конца не понимала, что именно произошло, но очень хотела помочь. — Мария... Что произошло? Женщина вошла в комнату, прикрыла за собой дверь и поставила на стол небольшую тарелку с ещё горячими булочками. Но отвечать не спешила. Она внимательно всматривалась в лицо девушки. Словно проверяла. Узнаёт ли та её. Понимает ли, где находится. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня переехал поезд. Мария грустно улыбнулась. — Это ещё мягко сказано. Она осторожно присела рядом. — Ты сильно переохладилась. Когда тебя нашли... Виктория резко подняла голову. — Нашли? Женщина сразу поняла, за какое слово зацепилась школьница. И всё же ответила не сразу. — Да. Нашли. — Кто? Повисла короткая пауза. Мария отвела взгляд. — Не знаю. Виктория нахмурилась. — Как это — не знаете? — Именно так. Тебя нашли в лесу, недалеко от дороги. Голос Марии стал тише, осторожнее. — Какой-то мужчина привёз тебя сюда. Я его не знаю. Он не представился и сразу ушёл. Виктория замерла. — В лесу?.. — Да. Мария кивнула. — Ты была без сознания и очень замёрзла. Виктор Николаевич сказал, что тебя нужно срочно согреть и осмотреть. Она на секунду замолчала, а потом добавила уже совсем мягко: — Я, если честно, очень испугалась. Хорошо, что тебя быстро нашли. А то я уж думала, ты просто где-то заблудилась после прогулки. По спине Виктории пробежал холод. Перед глазами снова вспыхнуло воспоминание. Сильные мужские руки. Запах дорогого древесного парфюма. Чужое сердце, размеренно бьющееся где-то совсем рядом. Она была уверена. Это не сон. Это действительно произошло. — А... Полина? Мария удивлённо посмотрела на неё. — Она вместе с Антоном и Вадимом с самого утра помогает Галине Васильевне. Весь день бегают вокруг медкабинета. Ждали, когда ты придёшь в себя. Только полчаса назад Виктор Николаевич буквально заставил их пойти пообедать. Виктория медленно выдохнула. Живы. Все живы. Хотя бы это. Мария осторожно коснулась её плеча. — Знаешь... Есть ещё кое-что. Девушка вопросительно посмотрела на женщину. Та явно сомневалась. Но всё-таки сказала. — Перед тем как уйти... Тот мужчина попросил передать тебе одну фразу. Сердце Виктории замерло. — Какую? Мария нахмурилась, пытаясь вспомнить дословно. Потом тихо произнесла: — "В следующий раз... не уходи одна в лес." В комнате повисла тишина. Настолько глубокая, что стало слышно, как где-то в батарее тихо потрескивает горячая вода. Виктория почувствовала, как кровь медленно отхлынула от лица. Эту фразу невозможно было сказать случайно. Это означало только одно. Тот человек... Знал о ней больше, чем должен был знать.

***

Когда за Марией Вершининой закрылась дверь, в комнате снова воцарилась тишина — та особенная, почти осязаемая тишина, которая бывает только в старых зданиях. Она не была пустой. В ней жили приглушённый скрип деревянных перекрытий, далёкие голоса учеников, доносившиеся из коридора, мерное тиканье часов над дверью и негромкий свист ветра за окном. Логос никогда не молчал по-настоящему. Даже когда казалось, что вокруг никого нет, школа продолжала жить своей собственной, скрытой от глаз жизнью. Виктория сидела на краю кровати, машинально сжимая ладонями кружку с давно остывшим чаем. Она не замечала ни его горького вкуса, ни тепла фарфора. Взгляд её был устремлён в одну точку — туда, где всего минуту назад стояла Мария. «Нашли уже без сознания...» «Тот человек исчез...» «Передайте ей только одно: в следующий раз не ходи туда одна.» Эти слова не давали покоя. Если бы речь шла о любом другом месте, Виктория ещё могла бы поверить в случайность. Но морозильная камера подземной лаборатории не была местом, куда можно попасть случайно. Туда не заходят из праздного любопытства. Её спаситель знал, где искать. Более того, он знал, что именно искать. Она медленно закрыла глаза и заставила себя сосредоточиться, словно от этого зависело не только воспоминание, но и её собственное спокойствие. — Думай, вспоминай, — едва слышно произнесла девушка, обращаясь не к себе, а к собственной памяти. — Не подводи меня сейчас. Сознание сопротивлялось. Последние часы существовали в её голове отдельными, не связанными между собой фрагментами. Она помнила холод морозильной камеры — такой пронизывающий, что казалось, он проникал не под одежду, а прямо под кожу. Помнила, как сорвала голос, до последнего колотя в металлическую дверь. Помнила, что в какой-то момент перестала чувствовать собственные пальцы. Потом всё становилось расплывчатым, словно изображение на старой киноплёнке. Но память упрямо не желала открывать самое главное. Кто вынес её оттуда? Она вновь заставила себя пройти этот путь мысленно, шаг за шагом, будто возвращалась по собственным следам в ледяной темноте. Темнота. Холод. Стук собственного сердца. Щелчок замка. Свет. И вдруг среди этой ледяной пустоты появилось ощущение тепла. Не воспоминание. Именно ощущение. Чьи-то руки. Сильные. Уверенные. Совсем не грубые. Они не подхватили её так, как поднимают потерявшего сознание человека. Нет, в этих движениях была странная осторожность, будто тот, кто нёс её, прекрасно понимал, насколько она сейчас хрупка. Виктория непроизвольно коснулась собственного плеча, словно пытаясь заново ощутить то положение, в котором находилась тогда. Именно так она лежала у него на плече, почти не чувствуя собственного веса. Она помнила шероховатую ткань дорогого пиджака и тяжёлую шерсть пальто, в которое была укутана, прежде чем сознание окончательно ускользнуло. А потом... Запах. Девушка резко открыла глаза. Вот что ускользало от неё всё это время. Она почти физически почувствовала его вновь — глубокий древесный аромат, совсем не похожий на дешёвые одеколоны, которыми пользовалось большинство мужчин начала двухтысячных. Нет, здесь было что-то другое. Влажная кора старой ивы. Сухой кедр. Холодная сосновая хвоя. Запах зимнего леса после снегопада. Сдержанный. Дорогой. Не кричащий о достатке, а спокойно свидетельствующий о нём. Виктория медленно выдохнула. Первой мыслью был Вадим. Но она тут же покачала головой, даже не позволяя себе задержаться на этом предположении. Она слишком хорошо знала его запах, даже если бы не хотела признавать этого. От него всегда пахло морозным воздухом, школьной формой, книгами и лёгкими нотами обычного мужского одеколона, который продавался почти в любом магазине. Антон? Тем более нет. Константин Викторович? У него аромат был совершенно иным — тяжёлым, терпким, с едва уловимыми нотами кожи и табака. Виктор Николаевич почти не пользовался парфюмом вовсе. Она мысленно перебрала всех мужчин, которых знала в этом времени, и с каждой новой попыткой убеждалась всё сильнее: никто из них не подходил. И именно это заставило её похолодеть сильнее, чем воспоминания о морозильной камере. Потому что подобный аромат она уже встречала. Не здесь. В другой жизни. В две тысячи десятом. Тогда, когда корпорация «INGRID» уже почти перестала скрываться за красивыми вывесками научного центра, а её руководители перестали экономить на вещах, подчёркивающих власть. Дорогие костюмы. Швейцарские часы. Автомобили, которых в Москве почти никто не видел. И духи, такие же дорогие, как их владельцы. Виктория медленно поднялась с кровати, чувствуя, как внутри нарастает тревога, смешанная с почти болезненным любопытством. — Значит, ты не отсюда, — прошептала она, и эта мысль прозвучала почти как приговор. Эта догадка казалась безумной. Но все остальные объяснения рассыпались одно за другим. Если человек был из этого времени, она должна была его знать. Если она его не знала, оставался только один вывод. Кто-то ещё сумел пройти сквозь время. Она вдруг почувствовала, как по позвоночнику медленно пробежал холодок. Ещё один путешественник. Друг? Или враг? Она посмотрела на лежавшую на тумбочке записку. Небольшой белый лист. Всего несколько слов. «Проснёшься — обязательно выпей.» Слишком просто. Слишком спокойно. Слишком не похоже на человека, который способен проникнуть в лабораторию корпорации, вынести оттуда человека и исчезнуть прежде, чем его заметят. Виктория взяла листок в руки снова, уже, наверное, в десятый раз. Она внимательно осмотрела бумагу с обеих сторон, поднесла её к окну, провела пальцами по гладкой поверхности, но не нашла ничего, что могло бы подсказать хоть что-то о её авторе. Обычная бумага. Без водяных знаков. Без рельефа. Без единой подсказки. Она уже собиралась вернуть записку на место, когда взгляд случайно упал на настольную лампу. В памяти всплыл один из уроков химии. Некоторые составы становятся заметны только при определённом освещении. Или в полной темноте. Сердце неожиданно забилось быстрее. Виктория подошла к двери, повернула ключ, чтобы никто случайно не вошёл, а затем медленно нажала на выключатель. Комната мгновенно погрузилась в полумрак. Лишь зимний свет, пробивавшийся сквозь занавески, серебрил подоконник. Несколько секунд ничего не происходило. Потом она увидела. На поверхности бумаги проступило слабое зеленоватое свечение. Сначала одна тонкая линия. Потом другая. Будто кто-то невидимый медленно выводил символы прямо у неё на глазах. Виктория невольно задержала дыхание. Перед ней проявлялись цифры. Длинные. Разделённые точками. Она всматривалась в них несколько секунд и вдруг поняла, что это координаты. Это были координаты. Она уже открыла рот, собираясь произнести это вслух, когда ниже начали проявляться новые строки. Почерк оказался безупречно ровным. Красивым. Таким, каким сегодня почти никто уже не писал. Ниже координат проступила ещё одна фраза: «Сегодня в три часа ночи». Виктория почувствовала, как по её рукам пробежали мурашки. Последняя строчка проявлялась особенно медленно, словно автор специально заставлял её ждать. «Осмелишься прийти одна — узнаешь тайну школы.» Она ещё долго стояла неподвижно. Не потому, что боялась. Наоборот. Её слишком сильно тянуло узнать, кто оставил это послание. Девушка осторожно коснулась светящихся букв кончиками пальцев. Они были совершенно сухими. Никаких чернил. Никакой краски. Только холодное мерцание. — Кто же ты и зачем спас именно меня? — почти шёпотом спросила она пустую комнату, хотя понимала, что ответа всё равно не услышит. Ответа не последовало. Лишь за окном ветер качнул ветви старого клёна, и их тени медленно скользнули по полу. Поэтому Виктория не услышала, как дверь за её спиной почти бесшумно приоткрылась. Несколько мгновений она продолжала стоять неподвижно, не сводя взгляда с мерцающих букв, словно опасалась, что стоит ей моргнуть, и загадочное послание исчезнет так же внезапно, как появилось, оставив после себя только холодное ощущение чужого присутствия и ещё более холодное понимание того, что кто-то слишком хорошо знал, где и когда её искать. В голове одна за другой рождались догадки, каждая невероятнее предыдущей, но ни одна из них не казалась достаточно убедительной, чтобы объяснить произошедшее. Виктория уже давно привыкла к тому, что мир способен удивлять самыми жестокими способами, однако сейчас происходящее выходило даже за пределы её собственного опыта, потому что в этой странной, почти невозможной записке чувствовалась не просто тайна, а уверенность человека, который заранее знал, что она обязательно прочтёт его слова и обязательно придёт туда, куда её позовут. Она так глубоко ушла в свои размышления, что не заметила, как позади неё медленно приоткрылась дверь, и только лёгкое движение воздуха, коснувшееся её волос, заставило насторожиться. Кто-то вошёл совершенно бесшумно, не скрипнула половица, не дрогнула дверная ручка, не нарушился хрупкий покой комнаты ни одним лишним звуком, и лишь спустя несколько секунд Виктория почувствовала за своей спиной чьё-то присутствие, настолько знакомое и одновременно настолько неожиданное, что сердце на мгновение сбилось с привычного ритма. Она резко обернулась и в ту же секунду оказалась лицом к лицу с Вадимом. Несколько секунд никто из них не произнёс ни слова, и в этой тишине было больше напряжения, чем в любом громком разговоре. Уваров выглядел так, словно не спал всю ночь, а может быть, и не одну ночь подряд: обычно аккуратно уложенные волосы сейчас были растрёпаны сильнее обычного, под глазами залегли едва заметные тени, а на лице не осталось ни привычной самоуверенности, ни той ленивой насмешки, с которой он обычно смотрел на окружающих. Всё это исчезло, уступив место выражению, которого Виктория прежде никогда у него не видела, и от этого ей стало не по себе, потому что перед ней стоял не привычный Вадим, умеющий шутить даже в самых неприятных обстоятельствах, а человек, который, кажется, действительно испугался за неё сильнее, чем позволял себе показать. Он просто смотрел на неё, долго и внимательно, будто пытался убедиться, что она действительно стоит перед ним, а не является очередной жестокой игрой воображения, которое уже однажды могло бы сыграть с ним злую шутку. Виктория почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло, потому что она слишком хорошо знала этот взгляд: так смотрят люди, которые уже успели мысленно проститься с тем, кого любят, и теперь не знают, как снова поверить в его присутствие. Не успела девушка произнести ни слова, как Вадим сделал несколько быстрых шагов, сокращая расстояние между ними, и его ладони легли на её талию удивительно осторожно, словно он до сих пор опасался причинить ей боль. Одним лёгким движением он притянул её к себе, и Виктория вдруг поняла, что совсем не сопротивляется, потому что за последние сутки она слишком устала быть сильной и впервые за долгое время захотела перестать бороться хотя бы на несколько секунд, просто позволив себе почувствовать, что она всё ещё жива и что рядом с ней стоит человек, который действительно рад этому. Она даже не заметила, как её пальцы сами собой коснулись ткани его свитера, будто тело раньше разума решило, что сейчас не время для осторожности и сомнений. Вадим выдохнул так, словно только теперь позволил себе поверить в реальность происходящего, и тихо, почти хрипло произнёс с той интонацией, в которой облегчение смешивалось с усталостью и злостью на весь мир: — Окак, ты всё-таки решила не превращаться в школьную легенду о пропавшей девушке, а то я уже начал мысленно подбирать тебе эпитафию и думать, кому из нас двоих достанется роль покойника, если ты ещё раз заставишь меня бегать по всей школе в таком состоянии. Это было сказано почти шёпотом, но в его голосе всё равно слышалась та самая привычная чёрная ирония, которой он прикрывал собственный страх, словно пытался спрятать дрожь в словах, которые звучали слишком легко для человека, проведшего ночь в поисках. Только сейчас Виктория поняла, что всё это время он едва заметно дрожал, совсем немного, но достаточно, чтобы она почувствовала это, оказавшись так близко. Она подняла на него глаза и впервые за всё время их знакомства увидела Вадима совершенно беззащитным, не растерянным, а именно беззащитным, будто за одну ночь с него сорвали ту невидимую броню, которой он так искусно прикрывался, и оставили перед ней человека, которому больше некуда было прятать свои чувства. Именно поэтому она не стала ничего говорить, потому что слова сейчас казались лишними, а любое объяснение только разрушило бы ту хрупкую тишину, в которой они оба наконец-то могли просто дышать. Вадим медленно поднял руку и осторожно убрал выбившуюся прядь волос с её лица, задержав пальцы на щеке всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы Виктория почувствовала, как внутри неё что-то окончательно сдвинулось с места. Он наклонился чуть ближе, она почувствовала его дыхание, и прежде чем успела осознать происходящее, их губы встретились. Поцелуй был совсем не похож на тот, первый, в лесу. Тогда это была дерзость, попытка отвлечь, игра на грани риска, в которой он, как всегда, позволил себе чуть больше, чем следовало. Теперь же в нём не осталось ничего от прежней самоуверенности. В этом поцелуе не было ни вызова, ни желания произвести впечатление, ни привычной для него лёгкой насмешки, а только облегчение человека, который слишком долго боялся услышать самое страшное и теперь, наконец, позволил себе выдохнуть. Виктория медленно закрыла глаза, и ей казалось, что вместе с этим прикосновением из неё наконец начинает уходить тот ледяной холод, который поселился внутри после морозильной камеры, будто чужая смерть и чужая тишина постепенно отступали перед теплом живого человека. Когда они немного отстранились друг от друга, прошло несколько долгих секунд, прежде чем кто-либо решился нарушить тишину, и первой всё же заговорила Виктория, потому что молчание становилось слишком тяжёлым даже для неё. — Ты испугался, и, кажется, испугался сильнее, чем хотел показать, — тихо произнесла она, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно предательски дрогнул. Вадим коротко усмехнулся, но улыбка вышла усталой и какой-то совсем не похожей на него, словно он сам понимал, насколько жалко сейчас выглядит его попытка спрятаться за привычной иронией. — Испугался? — тихо переспросил он, и в его голосе снова мелькнула та самая чёрная насмешка, которая всегда появлялась у него в самые неподходящие моменты. — Нет, Вика, это слишком слабое слово для того, что я чувствовал, когда утром не нашёл тебя в комнате. Я уже успел мысленно составить список людей, которых буду обвинять на твоих похоронах, и, поверь, список получился длиннее, чем учебный план на четверть, а это, между прочим, уже почти достижение. Он опустил взгляд, словно собираясь с мыслями, и продолжил уже тише, но от этого не менее тяжело: — Когда утром тебя не оказалось в комнате, я решил, что ты снова ушла в подземелья. Потом выяснилось, что тебя там тоже нет, и это, знаешь ли, не сильно улучшило моё настроение, потому что после этого мы с Антоном обыскали половину школы, затем библиотеку, старый корпус и даже лес, а я всё это время пытался не думать о том, что ты могла попасть туда, откуда обычно возвращаются только в виде очень неприятных воспоминаний. Я уже начал вспоминать все места, где ты могла оказаться, и каждое новое предположение было хуже предыдущего, так что, если честно, я был готов найти тебя хоть в кабинете директора, хоть в подвале, хоть в каком-нибудь очередном кошмаре, который ты умудрилась бы назвать обычным утром. Он говорил спокойно, но именно это спокойствие пугало больше всего, потому что Виктория вдруг поняла, что за этой внешней сдержанностью скрывается бессонная ночь, десятки безуспешных поисков и страх, о котором он никогда не рассказал бы никому другому, если бы не оказался сейчас перед ней слишком уставшим, чтобы продолжать притворяться. — Прости, — тихо сказала она, и в этом слове было больше вины, чем она хотела показать. Вадим медленно поднял голову и посмотрел на неё так, будто уже заранее знал, что она попытается извиниться, и именно этого он сейчас меньше всего хотел. — Нет, Вика, не надо сейчас извиняться, потому что от твоих извинений мне не станет легче, а тебе всё равно не удастся убедить меня, что исчезать без предупреждения — это нормальный способ проводить утро. Он сделал короткую паузу, а потом добавил с сухой, почти мрачной усмешкой: — Хотя, если ты решила устроить мне персональный квест с элементами похоронного бюро, то, признаюсь честно, у тебя это почти получилось. Виктория невольно отвела взгляд к окну, за которым медленно падал снег, укрывая школьный двор ровным белым покрывалом, и в этой спокойной, почти безмятежной картине было что-то особенно жестокое, потому что внутри неё самой всё ещё бушевала тревога. — Я ведь просил тебя не ходить туда одной, — сказал Вадим уже тише, и в его голосе снова появилась усталость, но теперь к ней примешивалась не злость, а почти отчаянная забота. — Если бы ты хотела, чтобы я поседел раньше срока, могла бы просто сказать об этом словами, а не устраивать мне ночной марафон по школе с перспективой найти тебя где-нибудь в месте, которое даже в плохих снах выглядит слишком мрачно. — Иногда у меня просто нет другого выхода, — ответила Виктория, и в её голосе прозвучала та самая усталость, которую она слишком долго носила в себе, чтобы теперь легко от неё отказаться. — Ух ты, какая неожиданная новость, — тихо, но с явной иронией произнёс Вадим, и уголок его губ дрогнул в почти незаметной усмешке. — Оказывается, у тебя есть привычка лезть туда, где опасно, а потом делать вид, что это единственный возможный вариант. Знаешь, это почти трогательно, если не учитывать тот факт, что каждый раз после этого мне приходится искать тебя так, будто я не школьник, а сотрудник морга на ночной смене. Она покачала головой, не желая сейчас спорить с ним о том, что он всё равно не поймёт всей глубины её молчания, даже если она попытается объяснить. — Ты говоришь так только потому, что не знаешь всего, — тихо сказала она, и в этих словах было больше боли, чем упрёка. — Тогда расскажи мне, — ответил он почти сразу, и на этот раз в его голосе не было ни нажима, ни привычной насмешки, только усталое, но искреннее желание понять. — Расскажи мне всё, что можешь, потому что я уже устал играть в человека, который ищет тебя по всей школе, пока ты, возможно, снова споришь с судьбой в каком-нибудь подвале, и, честно говоря, мне всё меньше нравится роль того, кто узнаёт о твоих приключениях последним. Эти слова прозвучали совсем тихо, без требования и без давления, почти как просьба, и Виктория почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось. Больше всего на свете ей хотелось сейчас рассказать ему абсолютно всё: про вирус, про смерть, про их последнее сражение, про тот день, когда она собственными глазами увидела, как рушится мир, который они пытались спасти, и про то, как страшно ей было снова оказаться на грани того же самого будущего. Но именно этого она не могла сделать, потому что каждое новое знание меняло будущее, а она уже слишком сильно вмешалась в ход событий, чтобы позволить себе ещё одну ошибку, которая могла бы стоить им всем слишком дорого. Виктория отвела взгляд. Ей казалось, что стоит посмотреть Вадиму в глаза ещё хотя бы секунду — и она не выдержит. Всё, что она так долго прятала за спокойствием, рассудительностью и постоянной готовностью к опасности, вырвется наружу одним неосторожным словом. Она медленно опустилась на край кровати, положив ладони на колени. За окном продолжал идти снег. Крупные хлопья лениво кружились в сером мартовском небе, постепенно скрывая школьный двор под свежим белым покрывалом. Где-то внизу слышались приглушённые голоса учеников, звон посуды из столовой, хлопнула тяжёлая входная дверь. Обычная жизнь продолжалась так, словно ничего не произошло. Только для неё самой мир за последние сутки снова перевернулся. Вадим молча подошёл к окну. Несколько секунд он смотрел на снег, затем медленно провёл ладонью по затылку и тихо усмехнулся — не весело, а скорее устало. — Знаешь, — произнёс он, не оборачиваясь, словно ему было проще говорить именно так, глядя не на неё, а на падающий за стеклом снег. — Пока мы тебя искали, я впервые поймал себя на мысли, что совершенно не представляю, как буду жить, если однажды не найду тебя. И, честно говоря, эта мысль оказалась куда страшнее, чем я ожидал. Я привык считать, что могу справиться почти с любой ситуацией, что у меня всегда найдётся план, выход, возможность всё исправить, но в тот момент, когда тебя не оказалось ни в комнате, ни в подземельях, ни в тех местах, где ты обычно появляешься в самый неподходящий момент, я вдруг понял, что все мои планы ничего не стоят, если тебя рядом нет. Эти слова прозвучали так спокойно, что Виктория не сразу осознала их смысл. Она медленно подняла голову. Вадим по-прежнему стоял к ней спиной. Наверное, именно поэтому смог сказать то, что никогда не решился бы произнести, глядя ей в глаза. — Всю ночь я убеждал себя, что ты обязательно появишься, — продолжил он после короткой паузы, и в его голосе впервые за всё время прозвучала неуверенность, почти уязвимость. — Я представлял, как сейчас откроется дверь, ты войдёшь, как всегда сделаешь вид, будто ничего особенного не произошло, и снова скажешь своё привычное: «Всё под контролем, не драматизируй». Я даже почти поверил в это, потому что мне очень хотелось поверить. А потом понял одну очень неприятную вещь: я больше не могу просто принимать твои слова на веру, потому что каждый раз, когда ты уверяешь меня, что всё хорошо, всё почему-то становится только хуже. Он наконец повернулся. — И, наверное, именно поэтому я больше не верю тебе, когда ты говоришь, что справишься одна. Виктория нахмурилась. — В каком смысле ты не веришь? — спросила она тихо, но в её голосе уже слышалось напряжение. — Ты думаешь, я специально скрываю от тебя что-то, чтобы потом поставить всех перед фактом? Думаешь, мне нравится исчезать, рисковать и возвращаться в таком состоянии, будто я только что прошла через ад? Если бы у меня был выбор, Вадим, я бы никогда не делала ничего подобного. — Я не это имел в виду, — ответил он сразу, и в его голосе не было ни раздражения, ни упрёка, только усталость человека, который слишком долго боялся за другого. — Я не думаю, что ты делаешь это из желания причинить кому-то боль. Я просто вижу, как ты каждый раз пытаешься не подпустить никого слишком близко, будто уверена, что если кто-то окажется рядом, то непременно пострадает. И именно это меня пугает больше всего. Потому что ты не просто лжёшь мне о том, что всё в порядке. Ты, кажется, сама уже перестала верить, что можешь позволить себе быть не сильной хотя бы на минуту. Эти слова заставили её почувствовать вину гораздо сильнее любых обвинений. Она медленно поднялась. Между ними оставалось всего несколько шагов. — Я правда стараюсь, — сказала Виктория после короткой паузы, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала не привычная уверенность, а почти детская усталость. — Я стараюсь всё держать под контролем, стараюсь не допустить ошибок, стараюсь не втянуть вас всех в то, что происходит вокруг меня. Но иногда мне кажется, что если я остановлюсь хотя бы на день, если позволю себе хоть немного расслабиться, всё снова случится. Всё рухнет, и тогда уже не будет никакой возможности что-то исправить. Вадим внимательно смотрел на неё. — И поэтому ты решила бороться со всем миром одна? — спросил он негромко, но в его голосе слышалось не осуждение, а искреннее недоумение. — Ты правда считаешь, что это единственный способ выжить? Что если ты не будешь всё тащить на себе, то обязательно проиграешь? Виктория, это не сила. Это саморазрушение, и ты прекрасно это понимаешь. Она грустно улыбнулась. — Не самая удачная идея, да? — тихо произнесла она, пытаясь хоть немного разрядить напряжение. Он покачал головой. — Самая глупая из всех, что я слышал, — ответил Вадим, но в его голосе уже не было прежней жёсткости. — И, что самое неприятное, ты умудряешься делать это так упрямо, будто уверена, что никто другой не способен выдержать рядом с тобой то, что выдерживаешь ты сама. Она невольно рассмеялась. Совсем тихо. Наверное, впервые за несколько последних дней. Вадим заметил это сразу. Уголки его губ тоже дрогнули. — Вот, — сказал он уже мягче, и в его взгляде впервые появилась почти тёплая, едва заметная улыбка. — Такой ты нравишься мне гораздо больше. Не той, что пытается держать всё в себе и разговаривает так, будто ей не нужны ни помощь, ни поддержка, а той, которая хотя бы на секунду позволяет себе быть живой. Настоящей. Уставшей. Немного растерянной. Мне кажется, именно в такие моменты ты становишься самой собой. Смех оборвался. В комнате снова стало тихо. Они стояли друг напротив друга, не сводя глаз. Иногда человеку достаточно одной фразы, чтобы понять: назад дороги уже нет. Виктория чувствовала, как сердце начинает биться всё быстрее. Она уже давно перестала воспринимать Вадима только как союзника. Ещё тогда, в лесу, между деревьями, когда он без лишних слов заслонил её собой. Потом — в подземельях, где он всякий раз оказывался рядом прежде, чем она успевала совершить очередную безрассудную ошибку. Потом — бессонные вечера в библиотеке. Долгие разговоры. Споры. Совместные поиски. Шутки, понятные только им двоим. И теперь... Она вдруг поняла, что совершенно не хочет делать ещё один шаг назад. Вадим словно почувствовал то же самое. Он медленно подошёл ближе. Настолько близко, что Виктория различила знакомый запах морозного воздуха, бумаги и древесных нот его одеколона. — Можно? — неожиданно тихо спросил он, и в этом вопросе было куда больше осторожности, чем она ожидала услышать. Она удивлённо посмотрела на него. После всего, что между ними уже произошло, этот вопрос показался почти трогательным. — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? — спросила она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало не напряжение, а мягкое удивление. — Серьёзно, — ответил он без тени улыбки. — Потому что я не хочу снова сделать что-то слишком быстро и потом гадать, не поторопился ли. Первый раз я не спросил, и, возможно, именно поэтому всё получилось так неловко. Сейчас мне хочется хотя бы на этот раз быть уверенным, что ты действительно этого хочешь. — Почему ты вдруг стал таким осторожным? — тихо спросила Виктория, не отводя от него взгляда. Он немного помолчал, словно подбирая слова. — Потому что ты для меня не просто человек, которого можно поцеловать и забыть об этом через минуту, — наконец сказал Вадим. — И не просто девушка, рядом с которой приятно проводить время. Ты слишком важна, чтобы относиться к тебе легкомысленно. Я не хочу давить на тебя, не хочу торопить и не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной отвечать мне только потому, что между нами уже что-то было. Если ты скажешь «нет», я приму это. Если скажешь «да», я тоже приму это. Но мне важно, чтобы это было твоё решение, а не моя поспешность. Виктория не смогла сдержать улыбку. Подняв руку, она осторожно коснулась его щеки. — Тогда... можно, — сказала она тихо, но уверенно. — И, если честно, я рада, что ты спросил. Наверное, это значит, что ты действительно видишь во мне не только человека, который вечно куда-то пропадает и вечно что-то скрывает. Его ладонь медленно легла поверх её руки. Тёплая. Надёжная. Совсем не такая, какой она запомнила её в будущем. Вадим наклонился совсем немного. На этот раз он не спешил. Их лбы едва соприкоснулись. Виктория закрыла глаза, ощущая, как постепенно исчезает напряжение, которое не отпускало её последние месяцы. Когда их губы вновь встретились, поцелуй оказался совсем другим. Неторопливым. Спокойным. Без страха быть застигнутыми врасплох, без необходимости играть чужие роли. Он был похож на тихое обещание. Обещание, которое пока ещё никто не решался произнести вслух. Когда они немного отстранились друг от друга, Виктория неожиданно сама сделала последний шаг. Не говоря ни слова, она обняла его. Крепко. Так крепко, словно пыталась убедиться, что он действительно здесь. Что он жив. Что это не один из тех страшных снов, где всё неизменно заканчивалось потерей. Вадим сначала замер от неожиданности. Потом его руки медленно сомкнулись у неё за спиной. Он прижал её к себе осторожно, будто боялся причинить боль. — Всё хорошо, — тихо произнёс он, почти касаясь губами её волос. — Я рядом. И, если тебе нужно, я останусь рядом столько, сколько ты позволишь. Не потому, что хочу что-то от тебя получить, а потому, что мне самому спокойнее, когда ты не одна. Эти простые слова почему-то оказались сильнее любых обещаний. Виктория почувствовала, как предательски защипало в глазах. — Мне страшно, — призналась она едва слышно, не пытаясь больше скрыть дрожь в голосе. — Не потому, что я тебе не доверяю. И не потому, что боюсь тебя. Просто... мне страшно снова привыкнуть к тому, что рядом есть кто-то, на кого можно опереться. Мне страшно однажды потерять это и снова остаться с пустотой, к которой я уже слишком хорошо привыкла. — Знаю, — ответил он сразу, и в его голосе не было ни удивления, ни раздражения. Только понимание. — Я не собираюсь делать вид, что могу полностью убрать твой страх. И не стану обещать тебе, что в нашей жизни больше никогда не будет боли. Но я могу обещать другое: если тебе страшно, ты не обязана проходить через это одна. Если тебе тяжело, ты можешь сказать мне об этом. Если ты захочешь молчать, я тоже останусь рядом и просто подожду. Мне не нужно, чтобы ты была идеальной. Мне нужно, чтобы ты была честной. — Нет... — Виктория медленно покачала головой, всё ещё не поднимая на него глаз. — Ты не знаешь всего. Не знаешь, насколько всё сложно. Не знаешь, сколько вещей я не могу тебе рассказать, даже если очень хочу. И, наверное, именно это делает всё ещё страшнее. Он слегка отстранился, чтобы видеть её лицо. — Тогда расскажи мне хотя бы то, что можешь, — сказал Вадим спокойно. — Не всё сразу. Не то, к чему ты пока не готова. Просто дай мне понять, где проходит та граница, за которую мне нельзя заходить без твоего разрешения. Я не хочу ломать то, что между нами есть. Я хочу научиться быть рядом так, чтобы тебе было спокойно. Она покачала головой. — Пока не могу, — призналась Виктория после долгой паузы. — Но, возможно, однажды смогу. Просто не сейчас. Сейчас мне нужно ещё немного времени, чтобы самой разобраться в том, что происходит. Вадим несколько секунд внимательно смотрел ей в глаза, словно снова пытался прочитать то, о чём она молчала. Потом неожиданно улыбнулся. Совсем легко. — Хорошо, — сказал он мягко. — Я не буду давить. Не сегодня. И, если честно, мне уже достаточно того, что ты не отталкиваешь меня и не пытаешься снова спрятаться за привычной холодностью. — Не будешь спрашивать? — тихо уточнила она. — Буду, — честно ответил он. — Потому что мне важно знать, что с тобой происходит. Но не сегодня. Сегодня я просто рад, что ты жива, что ты здесь, что я могу держать тебя за руку и не гадать, увижу ли тебя снова завтра. Он осторожно убрал с её лица выбившуюся прядь волос. — Сегодня мне достаточно этого. А всё остальное подождёт. Виктория снова улыбнулась. На этот раз без грусти. Без усталости. Просто потому, что рядом был человек, рядом с которым ей впервые за долгое время не хотелось быть ни спасителем, ни путешественницей во времени, ни девушкой, пытающейся изменить чужие судьбы. Хотелось лишь на несколько минут снова стать обычной восемнадцатилетней девчонкой, которой можно позволить себе забыть о будущем и поверить, что счастье иногда всё-таки бывает настоящим.