Часть 15 Я люблю тебя, Вадим Уваров!

Ночь встретила их той особенной тишиной, которая рождается только в самом начале марта, когда зима уже чувствует своё поражение, но ещё не желает уступать место весне. Воздух был прозрачным, колючим и таким холодным, что каждый вдох казался почти осязаемым, а в его запахе смешивались снег, сырая земля и хвойная смола. Высоко над лесом медленно плыли тяжёлые облака, то скрывая луну, то вновь позволяя серебристому свету пролиться на заснеженную дорогу, и от этого свет и тьма непрерывно сменяли друг друга, будто сама ночь не могла окончательно решить, хочет ли она показать им путь или, напротив, спрятать его. Они шли пешком уже почти час, и с каждой минутой дорога становилась всё более пустынной и всё менее похожей на привычный путь, по которому можно идти без внутреннего напряжения. Сначала расстояние не казалось особенно большим: они миновали школу, затем окраину города, потом редкие частные дома, за которыми начиналась узкая дорога, где фонари встречались всё реже, а тьма между ними становилась всё гуще и плотнее. Но чем дальше они уходили от Логоса, тем сильнее менялось само ощущение пространства вокруг них. Город постепенно растворялся за спиной, уступая место лесу, и вскоре дорога превратилась в узкую белую полосу, протянувшуюся между чёрными стволами сосен. Снег под ногами был утоптан лишь местами, а там, где ветер ещё не успел сровнять его поверхность, он мягко поскрипывал при каждом шаге, словно сам лес негромко отзывался на их присутствие и не спешил принимать их как своих. Виктория шла молча, кутаясь в воротник куртки и время от времени поднимая взгляд на тёмную линию деревьев, которая тянулась вдоль дороги, будто не имела конца. Ей казалось, что с каждым шагом воздух становится холоднее, хотя, возможно, дело было вовсе не в морозе, а в том внутреннем напряжении, которое с самого начала этой дороги не отпускало её ни на секунду. Что-то внутри неё было натянуто до предела, словно память, жившая где-то глубоко под кожей, первой узнала это место раньше, чем разум успел понять, куда именно они идут и почему сердце начинает биться так неровно. Вадим шёл рядом, чуть впереди, как будто это было совершенно естественно — брать на себя ту часть пути, которая могла оказаться опасной, и не задавать лишних вопросов там, где слова только мешали бы сосредоточиться. Он не пытался нарушить тишину пустыми фразами, не спрашивал, уверена ли она, и не предлагал повернуть назад, хотя, возможно, именно это было бы самым простым и самым разумным решением. Вместо этого он просто шёл рядом, спокойно и уверенно, и именно это молчание почему-то действовало на Викторию сильнее любых попыток её успокоить. В нём чувствовалась собранность человека, который не просто сопровождает, а действительно готов идти до конца, даже если сам до конца не знает, что их ждёт впереди. Когда впереди наконец показались старые кованые ворота, Виктория невольно замедлила шаг, потому что кладбище возникло из темноты не сразу, а словно постепенно проступило из ночи, как проступают на старой бумаге давно забытые чернила. Сначала она увидела лишь тёмную линию ограды, затем различила покосившиеся столбы, а потом и саму территорию за воротами — неподвижную, заснеженную и почти нереальную в своей тишине. Всё здесь выглядело так, будто время однажды остановилось и больше не возвращалось, оставив после себя только снег, камень и молчание. Они остановились у входа, и несколько секунд никто не говорил ни слова, потому что любое слово в этом месте прозвучало бы слишком громко и слишком неуместно. Виктория смотрела вперёд, не отрывая взгляда от тёмного силуэта кладбища, и сама не могла объяснить, почему сердце вдруг стало биться быстрее. Это было совсем не похоже на страх перед неизвестностью; скорее память, жившая где-то глубоко внутри неё, первой узнала это место раньше, чем разум успел понять, что происходит, и именно поэтому внутри всё сжалось в тревожном, почти болезненном предчувствии. Вадим тоже молчал. Он медленно оглядел ворота, затем перевёл взгляд на заснеженную дорожку, уходящую вглубь кладбища, и только после этого тихо произнёс, что здесь, похоже, кто-то был совсем недавно. Виктория повернулась к нему, а он уже присел возле дорожки и внимательно рассматривал снег, словно надеялся по малейшей детали понять, кто именно приходил сюда до них и зачем. Она подошла ближе и тоже увидела то, что сначала ускользнуло от её взгляда: свежие следы, чёткие и совсем недавние, оставленные человеком, который вошёл через ворота всего несколько часов назад. Следы были ровными и уверенными, без лишних остановок и колебаний, будто тот, кто их оставил, прекрасно знал, куда идёт, и не сомневался ни в одном своём шаге. Виктория машинально подняла взгляд, проследив за цепочкой отпечатков, уходивших вглубь кладбища, и заметила, что обратно они не возвращались. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлое, неприятное понимание, и тихо сказала, что, значит, он всё ещё здесь. Вадим тоже поднялся и, не споря с её выводом, лишь коротко заметил, что это действительно очень похоже на правду. Больше он ничего не сказал, но незаметно оказался чуть впереди неё, так, будто совершенно естественно взял на себя обязанность первым встретить любую опасность, которая могла скрываться за тишиной этого места. Виктория заметила это движение, однако спорить не стала, потому что в этот момент ей самой было важно не столько идти первой, сколько не потерять из виду человека, который шёл рядом и не собирался отступать. Они вошли на кладбище и молча пошли по следам, которые вели их всё глубже в темноту. Снег тихо поскрипывал под ногами, иногда ветер приносил едва уловимый запах сырого камня и хвои, а между деревьями стояла такая плотная темнота, что казалось, будто она не просто окружает их, а медленно сжимается вокруг, подбираясь всё ближе с каждым шагом. Несколько раз Виктории чудилось, что между стволами мелькнула чья-то тень, и каждый раз она резко оборачивалась, но видела лишь чёрные сосны, неподвижные и молчаливые, как часовые, поставленные охранять это место от всего живого. И всё же странное ощущение не исчезало. Напротив, оно становилось сильнее с каждой минутой, будто кто-то действительно наблюдал за ними — не из любопытства, а терпеливо и выжидающе, словно заранее знал, что они всё равно придут именно сюда. В какой-то момент Виктория почти физически ощутила чей-то взгляд, настолько явственный и тяжёлый, что ей пришлось остановиться. Она повернулась к Вадиму и тихо спросила, чувствует ли он то же самое, потому что ей казалось, будто они здесь не одни. Он вопросительно посмотрел на неё и уточнил, что именно она имеет в виду, а она, не находя точных слов, лишь обвела взглядом кладбище, тёмные деревья, покосившиеся кресты и узкие дорожки между могилами, после чего призналась, что ощущает чьё-то присутствие совсем рядом. Вадим долго молчал, словно прислушивался не только к её словам, но и к самой ночи, а потом негромко ответил, что он тоже это чувствует. После этих слов идти стало ещё тяжелее, потому что теперь тревога перестала быть только её личным ощущением и превратилась в общее, почти осязаемое напряжение, которое висело между ними и темнотой. Следы вывели их к самой дальней части кладбища, где почти не осталось старых могил, а те, что ещё сохранялись, выглядели особенно древними и забытыми. Покосившиеся кресты, потемневшие от времени плиты, полуразрушенные ограды — всё это сливалось в одну мрачную, неподвижную картину, в которой не было ничего живого, кроме их собственных шагов и дыхания. И всё же среди этого запустения неожиданно выделялась одна-единственная новая гранитная плита, чёрный полированный камень которой выглядел почти чужеродно среди древнего кладбища, словно его поставили здесь не по воле времени, а вопреки ему. На плите не было ни имени, ни даты рождения, ни даты смерти, и именно это отсутствие делало её ещё более пугающей. Единственным изображением на камне была фотография, и Виктория сделала ещё один шаг, потом ещё один, прежде чем остановилась, потому что мир словно качнулся у неё перед глазами. С фотографии на неё смотрела она сама, только взрослая, та самая Виктория, которую она знала по будущему, та самая фотография, сделанная в две тысячи десятом году, за несколько месяцев до конца. Она помнила этот день слишком хорошо: помнила куртку, причёску, усталые глаза человека, который слишком долго жил войной и слишком рано научился смотреть на мир так, будто он уже однажды его потерял. Этой фотографии ещё не существовало в этом времени, она просто не могла оказаться здесь, и именно поэтому у Виктории дрогнули пальцы, когда она осторожно коснулась холодного гранита, ощущая, как ледяная поверхность неприятно обжигает кожу. Она едва слышно прошептала, что этого не может быть, потому что разум отказывался принимать увиденное, а сердце уже понимало, что перед ней не ошибка и не случайность. Вадим подошёл ближе и долго смотрел сначала на фотографию, потом на саму Викторию, и ему не понадобилось никаких объяснений, потому что вывод был очевиден и слишком страшен, чтобы произносить его вслух. Кто-то ещё пережил то будущее, кто-то ещё оказался в прошлом, и этот кто-то, судя по всему, знал о ней гораздо больше, чем мог знать случайный человек. Под фотографией лежал небольшой металлический жетон, и Виктория осторожно подняла его, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия. На обратной стороне были выгравированы всего несколько слов: «Если ты читаешь это — значит, я всё-таки успел». Она закрыла глаза, и в груди болезненно сжалось, потому что эти слова писал человек, который видел тот же самый конец света, человек, знавший цену каждому мгновению, и человек, который тоже пытался изменить историю, даже если понимал, насколько это опасно и почти безнадёжно. Именно в этот момент Вадим резко напрягся, настолько резко, что Виктория сразу подняла голову и увидела, что он уже стоит перед ней, спокойный, собранный и внимательно всматривающийся в темноту между деревьями. Его лицо стало жёстким и сосредоточенным, а голос, когда он тихо попросил её не двигаться, прозвучал так, что спорить с ним в эту секунду было бессмысленно. Она проследила за его взглядом и заметила, что возле старой часовни было темнее, чем в остальных местах, потому что лунный свет туда почти не проникал, а тени казались слишком плотными и почти живыми. И тогда ночную тишину нарушил спокойный мужской голос, прозвучавший негромко, без угрозы и без раздражения, но с такой уверенностью, будто его обладатель заранее знал, что всё произойдёт именно так, как он задумал. Он сказал, что Виктория должна была прийти одна, и в этих словах не было ни удивления, ни сомнения, только холодная уверенность человека, который давно ждал именно этого момента. Вадим мгновенно сделал шаг вперёд, полностью закрывая Викторию собой, и резко спросил, кто здесь, однако несколько секунд никто не отвечал, словно темнота сама решала, когда и в каком виде показать им своего хозяина. Потом одна из теней возле часовни отделилась от стены, и высокий мужчина в длинном тёмном пальто медленно вышел в лунный свет. Он двигался неторопливо, без суеты, словно совершенно не сомневался ни в себе, ни в происходящем, и в этой спокойной уверенности было что-то гораздо более тревожное, чем открытая угроза. Лицо по-прежнему скрывала темнота, но Виктория уже знала одно: этот человек не случайно оказался здесь, потому что он ждал именно её. Несколько долгих секунд никто не двигался, и в этой неподвижности было что-то настолько напряжённое и неестественное, что Виктории даже показалось, будто время на самом деле остановилось вместе с ними. Ветер осторожно перебирал голые ветви старых деревьев, и казалось, будто само кладбище задержало дыхание вместе с ними. Снег лежал ровным, почти нетронутым слоем, и только у старой часовни, в полосе лунного света, темнели следы, оставленные тем, кто пришёл сюда раньше них, словно это место уже успело принять чужое присутствие и теперь молча хранило его след. Виктория не могла оторвать взгляд от тёмной фигуры. В ней было что-то пугающе знакомое, но память упрямо отказывалась складывать отдельные детали в единое целое, будто сознание нарочно отталкивало то, что уже почти узнало. Высокий рост, спокойная осанка, манера держать голову чуть склонённой набок, словно человек привык сначала наблюдать и только потом действовать, — всё это складывалось в образ, от которого становилось не по себе ещё до того, как он успел заговорить. В этом молчании было нечто настолько уверенное и холодное, что Виктории стало тревожно уже от одного его присутствия. Вадим сделал едва заметный шаг вперёд, окончательно заслоняя её собой, и это движение было настолько естественным и почти инстинктивным, что она поняла его смысл лишь мгновение спустя. Он закрывал её от возможной опасности. — Кто вы такой? — спокойно спросил Вадим, не повышая голоса, но и не отступая ни на шаг. Незнакомец не ответил сразу. Он стоял неподвижно, и в этой неподвижности было больше угрозы, чем в любом резком движении, потому что человек, который не спешит, обычно уверен в себе гораздо сильнее, чем тот, кто вынужден действовать наугад. Лунный свет скользнул по его пальто, по тёмным кожаным перчаткам, по высоким ботинкам, оставив лицо почти полностью скрытым в тени, и Виктория почувствовала, как по позвоночнику медленно пополз холод. Что-то было не так, и это ощущение становилось всё сильнее с каждой секундой. Этот человек не выглядел загнанным, не выглядел испуганным и уж тем более не выглядел тем, кто пришёл сюда только ради разговора. Он выглядел человеком, который уже всё решил и теперь просто ждал подходящего момента, чтобы сделать следующий шаг. Следующее произошло так быстро, что сознание Виктории просто не успело уследить за последовательностью событий. Незнакомец двинулся без предупреждения — тихо, почти беззвучно, с той выверенной точностью, которая бывает только у людей, привыкших действовать не на эмоциях, а по привычке, отточенной до автоматизма. Он оказался рядом с Вадимом в одно мгновение, и в этом движении не было ни лишнего замаха, ни суеты, ни показной силы, потому что всё было рассчитано заранее и исполнено с пугающей экономией жестов. Вадим резко дёрнулся и согнулся, инстинктивно пытаясь удержать равновесие, а Виктория успела увидеть только короткий, почти неуловимый миг, в котором всё ещё можно было надеяться, что это ошибка, недоразумение или обман зрения. И лишь после этого, не повышая голоса и даже не меняя выражения лица, незнакомец повернул голову к Виктории и произнёс: — Ты должна была прийти одна! Виктория застыла. Слова ударили сильнее, чем сам внезапный выпад, потому что в них не было ни крика, ни ярости, ни даже обычной человеческой злости — только холодная, почти деловая констатация того, что всё пошло не по плану. И от этого становилось ещё страшнее, потому что подобная интонация всегда звучит куда опаснее открытой угрозы. Вадим попытался выпрямиться, но движение вышло рваным и неуверенным. Он резко втянул воздух, словно что-то внутри него не позволило сделать полноценный вдох, и Виктория увидела, как его рука на мгновение сжалась, как напряглись плечи, как он всё ещё пытался сохранить между собой и незнакомцем хоть какое-то расстояние, хотя уже было ясно: тот оказался слишком близко, слишком быстро и слишком точно, чтобы можно было просто отступить и сделать вид, будто ничего не произошло. — Вадим! — вырвалось у неё, и в этом крике было больше ужаса, чем она сама успела осознать. Она сделала шаг вперёд, но тут же замерла, потому что незнакомец даже не посмотрел на неё. Всё его внимание было сосредоточено на Вадиме, как у человека, который уже оценил результат и теперь лишь проверяет, достаточно ли он надёжен. В его взгляде не было ни злости, ни ненависти, ни даже торжества, а только холодная, почти профессиональная оценка, от которой становилось ещё страшнее. Словно охотник только что убедился, что перед ним именно тот зверь, которого он собирался подстрелить, и теперь просто наблюдал, как тот ещё пытается удержаться на ногах. Вадим попытался сделать ещё один шаг, но ноги вдруг подвели его. Он качнулся, и Виктория успела увидеть, как его лицо на секунду стало совершенно белым в лунном свете, будто кровь отхлынула от него в одно мгновение. Потом он медленно опустился на одно колено, а затем и вовсе начал заваливаться вперёд, теряя последние силы. Виктория бросилась к нему как раз в тот момент, когда он начал падать. Она успела подхватить его прежде, чем он ударился о землю, и это движение было настолько отчаянным, что она даже не почувствовала, как сама едва не упала вместе с ним. — Нет, пожалуйста, только не это, — вырвалось у неё дрожащим голосом, в котором уже не осталось ни уверенности, ни контроля над собой. Она прижимала его к себе, не замечая, что ладони уже насквозь пропитались горячей кровью, и это ощущение было настолько страшным и знакомым, что у неё на мгновение перехватило дыхание. — Смотри на меня, слышишь? Не закрывай глаза! Вадим попытался что-то сказать. Получился только едва различимый выдох, в котором не было слов, но было слишком много боли. Он с трудом сфокусировал взгляд на её лице. Несмотря на боль, уголок его губ едва заметно дрогнул, будто он собирался снова пошутить, как всегда, будто хотел привычным движением разрядить обстановку и сказать что-нибудь неуместно спокойное, но сил уже не хватило даже на это. Виктория сильнее прижала ладони к ране, словно могла удержать его одной только силой собственного отчаяния. Кровь продолжала просачиваться между пальцами. Слишком быстро, слишком много, слишком неумолимо, и от этого становилось ясно, что времени почти не осталось. Опыт будущего подсказывал ей страшную вещь, от которой хотелось закричать и одновременно замолчать навсегда: ещё несколько минут, и она снова потеряет человека, которого только что успела по-настоящему полюбить. Перед глазами вспыхнул сегодняшний сон. Та же ночь. Та же кровь. То же ощущение беспомощности, когда ты видишь, как всё рушится, но не можешь ничего изменить. Только тогда она не успела. Сердце болезненно сжалось, будто кто-то сдавил его ледяной рукой, и в голове с отчаянной ясностью вспыхнула мысль, от которой хотелось выть. Нет, только не снова. Только не его. Она резко подняла голову. Незнакомец стоял всё там же. Спокойный. Невозмутимый. Он даже не пытался скрыться и смотрел прямо на Вадима, словно проверял, достаточно ли глубока рана и насколько быстро всё идёт к неизбежному финалу. Потом он медленно перевёл взгляд на Викторию, и впервые за всё время в его глазах мелькнуло нечто похожее на удивление. Не страх. Не сожаление. Именно удивление, почти растерянность, потому что вместо ненависти, которую он, вероятно, ожидал увидеть к будущему пособнику фашистов, на лице Виктории были только ужас и отчаянное желание спасти его любой ценой, даже если для этого придётся бросить вызов самой смерти. — Вадим... — её голос сорвался, и она наклонилась к нему ещё ниже, будто могла своим телом заслонить его от смерти и удержать рядом хотя бы ещё на несколько секунд. — Не смей оставлять меня, Уваров! Слышишь меня? Я люблю тебя, Вадим! За её спиной стояла высокая фигура человека в тёмном пальто, и впервые за всё время их встречи этот человек не произнёс ни слова. Володя смотрел на девушку, которую ещё несколько минут назад считал своей единственной союзницей, и постепенно понимал, что сейчас рушится не только его план. Рушилось всё его представление о ней. Он ожидал увидеть ненависть к будущему пособнику фашистов, холодный расчёт, желание использовать Вадима ради общей цели или хотя бы безразличие, которое так часто рождается у людей, слишком долго проживших среди смерти. Вместо этого перед ним была молодая женщина, отчаянно пытавшаяся удержать жизнь человека, которого сама судьба когда-то назначила одним из виновников грядущей катастрофы. Мужчина долго молчал. Не потому, что ему нечего было сказать. Напротив, мыслей оказалось слишком много, и ни одна из них не укладывалась в привычную картину мира, которую он выстраивал долгие месяцы после того, как оказался в прошлом. Он был уверен, что готов к этой встрече. Сотни раз представлял её себе. Ему казалось, что Виктория, увидев его живым, сначала не поверит собственным глазам, потом обрадуется, а затем они вдвоём спокойно обсудят план, как не допустить повторения две тысячи десятого года. Он был готов к слезам, к вопросам, к обвинениям в том, что слишком долго скрывался. Но не к этому. Не к тому, что девушка, прошедшая через эпидемию, расстрел школы, смерть друзей и собственную гибель, будет закрывать собой именно Вадима Уварова. Не к тому, что её голос сорвётся от ужаса, когда нож войдёт ему под рёбра. Не к тому, что она признается ему в любви. Снег вокруг Вадима стремительно темнел, пропитываясь кровью, и именно этот страшный, неумолимый контраст между ослепительной белизной мартовской ночи и густыми тёмными пятнами окончательно уничтожил ту тонкую грань, которая ещё несколько мгновений назад отделяла Викторию от полного отчаяния. Она больше не слышала ни завывания ветра среди старых сосен, ни собственного тяжёлого дыхания, ни далёкого скрипа ветвей над кладбищем. Мир сузился до одной-единственной картины: человек, которого она только что умоляла жить и которому впервые в жизни призналась в любви, медленно терял сознание у неё на руках. Она ещё раз прижала ладони к его груди, надеясь остановить кровь хотя бы ценой собственной жизни, но почти сразу поняла, что теряет драгоценные секунды. Если тот, кто нанёс удар, решит закончить начатое, у Вадима не останется ни единого шанса. Поднявшись так резко, что закружилась голова, Виктория развернулась навстречу незнакомцу, и в этот момент в ней не осталось ничего от осторожной, расчётливой сыщицы, привыкшей сначала думать и лишь потом действовать. Осталась только молодая женщина, которой только что попытались отнять человека, ставшего для неё самым дорогим. Она сорвалась с места так стремительно, что снег взметнулся из-под подошв целым облаком белой пыли. Несколько разделявших их метров исчезли почти мгновенно, и уже через секунду Виктория с силой толкнула мужчину обеими руками в грудь. Удар не мог причинить ему серьёзного вреда — против взрослого, крепкого человека ей явно недоставало физической силы, — но ярость, вложенная в это движение, оказалась столь неожиданной, что незнакомец всё же сделал шаг назад, удержав равновесие лишь благодаря мгновенной реакции. Не давая ему опомниться, Виктория ударила снова. Её кулак соскользнул по лацкану длинного тёмного пальто, затем ладонь с силой ударила его по плечу, потом ещё раз — уже почти бессознательно, не пытаясь причинить боль, а словно стараясь вытолкнуть из реальности самого человека, который посмел поднять руку на Вадима. — Да кто ты такой?! — голос сорвался на хрип, но не от страха, а от переполнявшей её ярости. — Кто дал тебе право решать, кому жить, а кому умирать?! Она снова бросилась вперёд, схватила его за ворот пальто и с такой силой рванула ткань на себя, что тяжёлые пуговицы жалобно звякнули друг о друга. И только тогда мужчина впервые заговорил. Его голос прозвучал удивительно спокойно, без раздражения, без угрозы, почти с лёгкой усталостью человека, который ожидал подобной реакции и потому совершенно не собирался защищаться. — Не на такую благодарность я рассчитывал, когда вытаскивал тебя из морозилки. Эти слова достигли сознания Виктории не сразу. Первые несколько мгновений они вообще показались ей бессмысленным набором звуков, случайной фразой, не имеющей никакого отношения к происходящему. Но затем память, словно получив долгожданный толчок, начала стремительно складывать отдельные кусочки в единую картину. Морозильная камера. Темнота. Чьи-то сильные руки, осторожно поднимающие её с ледяного пола. Тёплая ткань чужого пальто, запах дорогого парфюма с древесными нотами кедра, сосны и влажной ивовой коры. И спокойный мужчина, который, рискуя собственной жизнью, вынес её из подземелий Логоса. Рука Виктории непроизвольно ослабла. Она всё ещё держала незнакомца за воротник, но прежней силы в её пальцах уже не осталось. Мужчина не предпринимал ни малейшей попытки освободиться. Он просто стоял, позволяя ей удерживать себя, и внимательно смотрел на девушку, будто понимал, насколько мучительно сейчас работает её память. В этот момент тяжёлые облака медленно разошлись, выпуская холодный лунный свет, который лёг прямо на лицо незнакомца. Сначала Виктория увидела подбородок. Потом прямую линию губ. Высокие скулы. Усталые глаза, в уголках которых залегли тонкие морщины. Что-то болезненно знакомое кольнуло её изнутри. Она невольно сделала шаг назад, продолжая смотреть на это лицо так пристально, словно боялась моргнуть и потерять его. Нет... Этого не могло быть. Она слишком хорошо помнила тот день. Помнила запах пороха. Помнила крики. Помнила военных. Помнила очередь автоматных выстрелов, прошедшую по людям, которые до последнего защищали школьников. Она сама видела его среди тех, кто уже никогда не должен был открыть глаза. Поэтому разум отчаянно сопротивлялся увиденному, пытаясь убедить её, что всё происходящее — очередная жестокая иллюзия, созданная её измученным сознанием. Но память оказалась сильнее. Она вдруг отчётливо вспомнила школьную столовую будущего, где этот человек, неизменно сохраняя спокойствие даже в самые тяжёлые дни, успевал одновременно разливать суп, спорить с Марией Вершининой о количестве соли, отпускать нелепые шутки, от которых невольно улыбались даже самые мрачные ученики, а вечером уже спускался в подземелья с автоматом в руках, превращаясь из добродушного повара в опытного агента, привыкшего смотреть смерти прямо в лицо. Губы Виктории задрожали. Она медленно покачала головой, будто сама пыталась отказаться от очевидного. — Нет... — едва слышно прошептала она. — Нет... этого не может быть... Мужчина смотрел на неё спокойно, без тени торжества или самодовольства, и лишь в глубине его взгляда появилась какая-то очень человеческая усталость. Именно эта усталость оказалась последней деталью, окончательно разрушившей все сомнения. Она уже видела этот взгляд. Много раз. В две тысячи десятом году. Когда люди держались из последних сил. Когда сил почти не осталось. Когда каждый новый день был маленькой победой над смертью. Виктория почувствовала, как ноги внезапно стали ватными. — Володя?.. — почти беззвучно выдохнула она. И только теперь, впервые за всё время их встречи, на лице мужчины появилась знакомая, едва заметная усмешка, в которой по-прежнему не было ни злобы, ни высокомерия, а лишь привычная ирония человека, умевшего даже в самых безнадёжных обстоятельствах сохранить самообладание. — Здравствуй, Виктория, — тихо ответил он.