Часть 16 Ещё один гость из будущего.

Володя не ответил сразу. Он продолжал смотреть на Викторию так внимательно, словно видел её впервые за всё то время, что они были знакомы, и теперь пытался понять, в какой именно момент ошибся в человеке, которого ещё несколько минут назад считал единственным союзником, способным без колебаний разделить с ним ответственность за любое, даже самое страшное решение. Полгода назад они оба умерли. Эта мысль с пугающей ясностью возникла в его памяти именно сейчас, когда до неё, казалось, оставалось всего несколько шагов. Всего семь месяцев назад они вместе стояли возле лабораторного корпуса Логоса, слышали автоматные очереди, видели, как одна за другой падают люди, которых уже невозможно было спасти, и оба были уверены, что следующий выстрел станет последним и для них. Тогда всё было предельно просто. Мир раскололся на тех, кто пытался сохранить в себе хоть что-то человеческое, и тех, кто ради власти, науки и собственного спасения переступил через всё, что ещё недавно называлось совестью. Володя был убеждён, что это понимание останется с ними навсегда. Именно поэтому, увидев фотографию Виктории на той старой могиле и осознав, что он оказался в прошлом не один, он впервые за долгие месяцы почувствовал не одиночество, а облегчение. Ему казалось, что теперь рядом появился человек, которому не нужно ничего объяснять, который и без слов поймёт, почему некоторых людей нельзя оставлять в живых, даже если сейчас они ещё выглядят обычными школьниками. Но реальность оказалась совсем иной. Вместо холодного расчёта он увидел девушку, которая стояла перед ним на коленях в окровавленном снегу и обеими руками пыталась остановить кровь человеку, имя которого в их времени давно стало символом предательства. Володя медленно перевёл взгляд на Вадима. Парень лежал неподвижно, тяжело дыша, и с каждой секундой это дыхание становилось всё реже. Сквозь полуоткрытые губы вырывался едва заметный пар, а кровь, пропитывая одежду, продолжала стекать в снег, окрашивая его в густой тёмный цвет. Он видел перед собой восемнадцатилетнего юношу. Но память упорно подсовывала совсем другой образ. Высокий мужчина в строгом костюме преподавателя, всегда безукоризненно спокойный, вежливый, сдержанный, настолько убедительный, что ему верили даже те, кто потом погибал по его вине. Правая рука Вульфа. Человек, который руководил операциями, отдавал приказы и без малейшего колебания отправлял людей на смерть, если этого требовали интересы Ингрид. И сейчас эти два образа накладывались друг на друга настолько мучительно, что Володя почти физически ощущал внутреннее сопротивление. — Ты понимаешь, кого защищаешь? — спросил он негромко, не повышая голоса, потому что крик здесь был бы совершенно неуместен. — Или любовь окончательно лишила тебя способности мыслить? Виктория подняла голову не сразу. Она всё ещё прижимала ладони к ране, не позволяя крови течь свободно, и лишь убедившись, что Вадим на несколько секунд вновь пришёл в сознание, медленно выпрямилась. Её лицо было непривычно бледным, на щеках блестели растаявшие снежинки, смешавшиеся со слезами, а в зелёных глазах появилась такая усталость, какой Володя прежде никогда не видел. — Я прекрасно понимаю, кого защищаю. — Нет, — спокойно возразил он. — Ты сейчас видишь мальчишку. Я — человека, который через несколько лет станет причиной гибели сотен людей. Разница между нами только в том, что мне уже довелось увидеть, чем заканчиваются попытки дать таким людям второй шанс. Виктория молчала несколько секунд, будто собираясь с мыслями, а потом неожиданно устало покачала головой. — Вот именно, Володя. Мы оба это видели. Только ты смотришь на будущее так, будто оно уже состоялось и изменить его невозможно, а я... — она запнулась, переводя взгляд на Вадима, — ...я умерла ради того, чтобы доказать обратное. Эти слова прозвучали тихо, почти безжизненно, но именно поэтому оказались куда убедительнее любого крика. Володя почувствовал, что впервые за весь разговор ему стало трудно подобрать ответ. Потому что он видел перед собой не наивную школьницу. Он видел человека, который действительно прошёл через тот же ад. И именно это заставляло его сомневаться гораздо сильнее, чем любые её доводы. Это был первый раз за всё время их разговора, когда в голосе Володи исчезла холодная уверенность человека, пришедшего исполнить давно принятое решение. Он всё ещё стоял неподвижно, но Виктория заметила едва уловимое движение его плеч, словно внутри него происходила тяжёлая борьба между прошлым, которое он пережил, и настоящим, которое только начинало разворачиваться у них на глазах. — Чёрт с вами... Потом мы ещё поговорим. А сейчас его действительно нужно спасать. Не теряя ни секунды, он опустился на колено рядом с Вадимом, привычным, отточенным движением разрезал ткань куртки коротким складным ножом и внимательно осмотрел рану. Его лицо мгновенно изменилось. От ироничного повара, которого знала вся школа, не осталось ничего. Сейчас перед Викторией был человек, много лет проработавший в самых опасных условиях, привыкший оценивать состояние раненого за считанные секунды. Виктория продолжала прижимать ладони к ране, уже почти не чувствуя собственных пальцев. Они онемели не только от мороза, но и от напряжения. Сквозь них всё ещё просачивалась кровь, хотя значительно медленнее, чем в первые мгновения после удара. — Не убирай руки, — спокойно сказал Володя. — Давление держишь правильно. Она молча кивнула. — Он... Голос предательски дрогнул. — Он выживет? Володя не стал отвечать сразу. Он осторожно нащупал пульс на шее Вадима, затем быстро осмотрел зрачки, после чего глубоко выдохнул. — Если перестанешь паниковать — да. — Я не... — Паника бывает разной, Вика. Иногда человек кричит. Иногда молчит и начинает делать ошибки. Ты сейчас очень близка ко второму варианту. Она закрыла глаза всего на одно мгновение, заставляя себя вдохнуть полной грудью. Он был прав. Как бы сильно ей ни хотелось сейчас просто обнять Вадима и не отпускать, этим она ему не поможет. — Что делать? — Сейчас будем вытаскивать его отсюда. Володя снял с себя тяжёлое пальто и без колебаний расстелил его прямо на снегу. — Помоги аккуратно переложить. Они действовали почти молча. Каждое движение было осторожным до болезненности. Когда Виктория вместе с Володей приподняла Вадима за плечи, парень едва слышно застонал, и этот тихий звук неожиданно оказался для неё самым прекрасным, что она слышала за последние несколько минут. Жив. Он всё ещё был жив. — Потерпи... — прошептала она, сама не зная, слышит ли он её. — Пожалуйста... ещё немного... Володя быстро свернул пальто вокруг его тела, стараясь сохранить тепло, затем снял собственный шарф и туго зафиксировал импровизированную повязку поверх её рук. — Теперь медленно отпускай. Она подчинилась. Повязка удержала давление. Кровь почти перестала проступать наружу. Только теперь Виктория заметила, что всё это время её собственные руки дрожали настолько сильно, что она едва могла ими управлять. — Садись. — Что? — Сядь на минуту. — Нет. — Это не просьба. Она упрямо покачала головой. — Пока он не будет в безопасности, я никуда не сяду. Володя несколько секунд внимательно смотрел на неё, потом неожиданно усмехнулся — совсем так же, как когда-то в школьной столовой, когда ему удавалось разрядить самую тяжёлую обстановку одной удачной репликой. — Вот теперь узнаю ту самую Кузнецову. Упрямая до невозможности. Несмотря на всё происходящее, Виктория невольно фыркнула. — Сам виноват. — В чём это? — Если бы ты не попытался его убить, мы бы сейчас спокойно разговаривали. Улыбка исчезла с лица Володи так же быстро, как появилась. Он посмотрел на лежащего без сознания Вадима долгим, тяжёлым взглядом. — Именно этого я и хотел избежать. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Ветер осторожно перебирал ветви старых сосен. Где-то далеко каркнула ночная птица. Старое кладбище вновь погрузилось в тишину, но теперь эта тишина уже не казалась мёртвой. Она словно ожидала продолжения разговора, который слишком долго откладывался. Он внимательно посмотрел ей в глаза, словно пытаясь понять, сказала ли она это только для того, чтобы его убедить. Но не увидел ни малейшей лжи. Лишь усталую, почти болезненную решимость человека, который уже однажды потерял весь мир и не собирался позволить этому случиться снова. Наконец он медленно кивнул. — Ладно. Он поднялся на ноги и протянул ей руку. — Давай сначала вытащим твоего упрямого Уварова отсюда. Если судьба действительно решила дать нам второй шанс, будет глупо потерять его на старом кладбище, не успев даже разобраться, зачем она вообще свела нас снова.

***

Дом появился из темноты настолько неожиданно, что Виктория сначала приняла его за очередную заброшенную сторожку, каких в окрестностях Логоса было немало. Машина, едва различимая в густом переплетении сосен, медленно свернула с лесной дороги, пробралась между высокими сугробами и остановилась перед небольшим одноэтажным строением, почти полностью скрытым за еловыми ветвями. Если бы не узкая колея, которую невозможно было заметить с основной дороги, и не слабый свет, пробивавшийся из-за плотно занавешенного окна, она бы никогда не догадалась, что здесь вообще кто-то живёт. Володя первым вышел из машины и быстро осмотрелся. Даже теперь, когда вокруг стояла такая глубокая ночная тишина, что слышно было, как с ветвей срываются тяжёлые комья снега, он действовал так, словно каждую секунду ожидал нападения. Его взгляд привычно скользнул по линии леса, задержался на дороге, затем на крыше дома, после чего он коротко кивнул самому себе и только тогда открыл заднюю дверь автомобиля. — Помоги мне, — негромко произнёс он, не повышая голоса, хотя понимал, что Вадим уже почти не воспринимает происходящее. Виктория тут же оказалась рядом. В салоне было душно от запаха крови, лекарств и влажной ткани. Вадим сидел, тяжело привалившись к спинке сиденья. Его лицо стало непривычно бледным, почти прозрачным, а губы приобрели тот сероватый оттенок, который Виктория слишком хорошо помнила по своему прошлому. За последние годы ей слишком часто приходилось видеть людей, терявших кровь, и именно поэтому она сразу поняла: он держится исключительно на силе характера. — Вадим... — тихо позвала она. Он медленно открыл глаза. Несколько секунд ему потребовалось только на то, чтобы сфокусировать взгляд. Потом уголок его губ едва заметно дрогнул. — Живая... Даже сейчас он пытался улыбнуться. У Виктории болезненно сжалось сердце. — Не разговаривай. — Даже... командовать... успеваешь... Она хотела ответить, но Володя уже перебил её спокойным, почти будничным голосом: — Потом будете выяснять отношения. Если хотите, чтобы он вообще дожил до утра, помоги мне занести его внутрь. Они действовали почти молча. Володя легко подхватил Вадима под плечи, словно давно привык переносить раненых, а Виктория поддерживала его с другой стороны, стараясь принять на себя хотя бы часть веса. Каждый шаг давался Уварову с огромным трудом. Несколько раз ноги едва не подогнулись, и тогда вся тяжесть его тела ложилась на них двоих. Виктория чувствовала, как под её ладонью бешено колотится его сердце, и боялась только одного — что в какой-то момент оно вдруг остановится. Дверь дома открылась почти бесшумно. Первое, что бросилось Виктории в глаза, — тепло. После пронизывающего мартовского холода оно показалось почти нереальным. Внутри пахло сухими сосновыми дровами, крепким чаем, старой древесиной и едва уловимым ароматом табака, который, судя по всему, давно успел впитаться в стены. Где-то тихо потрескивала железная печь, распространяя ровное, спокойное тепло, от которого мгновенно начали оттаивать замёрзшие пальцы. Однако настоящий шок ждал её уже через несколько секунд. Дом оказался совсем не таким, каким представляешь убежище человека, скрывающегося в лесу. Каждая вещь здесь лежала именно там, где ей следовало быть. На длинном деревянном столе аккуратными стопками были разложены карты окрестностей Логоса, исписанные мелкими пометками. Рядом стояли несколько портативных радиостанций, разобранный полевой телефон, старый ноутбук, подключённый к автомобильному аккумулятору, компас, бинокль и пачка карандашей, заточенных с почти педантичной аккуратностью. Вдоль одной стены тянулись самодельные полки. На них в идеальном порядке располагались аптечки, коробки с медикаментами, стерильные бинты, ампулы, хирургические инструменты, несколько армейских сухпайков, банки с консервами и канистры с водой. На противоположной стене висела большая карта территории школы и прилегающего леса. Она была густо покрыта разноцветными отметками, стрелками, датами и короткими записями. Некоторые участки были обведены красным карандашом, другие — зелёным, а рядом с несколькими корпусами Логоса стояли небольшие вопросительные знаки. Виктория замерла. Она медленно подошла ближе. На одной из фотографий была школьная столовая. На другой — главный корпус. На третьей — внутренний двор. Возле окна висел снимок библиотеки. Чуть ниже — фотография озера. Всё это было сделано недавно. Очень недавно. — Ты... всё это время следил за школой? — тихо спросила она. Володя, не отвлекаясь от Вадима, только кивнул. — Семь месяцев — достаточный срок, чтобы собрать кое-какую информацию. В его голосе не было ни гордости, ни желания произвести впечатление. Он говорил так спокойно, будто речь шла о совершенно обыденной работе. — Потом поговорим. Сейчас помоги уложить нашего героя. Они перенесли Вадима в соседнюю комнату. Она была ещё проще. Широкая деревянная кровать, накрытая серым шерстяным одеялом, старый шкаф, небольшой столик и керосиновая лампа, чей мягкий золотистый свет делал помещение удивительно уютным, несмотря на всю его простоту. Как только Вадим оказался на кровати, он тихо застонал и инстинктивно прижал ладонь к боку. Сквозь пропитавшуюся кровью ткань куртки продолжала медленно проступать тёмная влага. Володя быстро снял пальто, закатал рукава рубашки и уже совсем другим голосом — коротким, собранным, лишённым всякой иронии — произнёс: — Виктория, слушай внимательно. Сейчас не время бояться. Если хочешь, чтобы он жил, будешь делать ровно то, что я скажу. Она молча кивнула. — Хорошо. — Сначала разожги ещё одну лампу. Света мало. Виктория сразу бросилась выполнять его просьбу. — Теперь открой вон тот металлический шкаф. Она распахнула дверцу. Внутри, словно в хорошо оборудованном медицинском кабинете, лежали хирургические инструменты, стерильные упаковки, флаконы с антисептиками и аккуратно подписанные коробки с лекарствами. Она удивлённо посмотрела на Володю. — Ты... Он даже не поднял головы. — Потом. Сейчас только потом. Он осторожно разрезал куртку Вадима, затем рубашку, внимательно осматривая рану. Несколько секунд в комнате слышалось лишь тяжёлое дыхание Вадима и потрескивание дров в печи. Наконец Володя медленно выдохнул. — Повезло. Виктория подняла на него взгляд. — Насколько? — Очень. Он осторожно коснулся краёв раны. — Лезвие прошло по касательной. Ещё немного глубже — задело бы печень. Ещё немного выше — лёгкое. Тогда мы бы сейчас не разговаривали. Она медленно опустилась на стул. Ноги вдруг стали ватными. — Значит... — Значит, жить будет. Но придётся поработать. Володя взглянул на неё. — Вика. — Что? — Сейчас будет больно. Очень. Я не могу нормально обезболить. Ничего сильнее местного анестетика у меня нет. Она поняла его ещё до того, как он закончил мысль. — Нужно держать? Он кивнул. — Крепко. Виктория подошла к столу. Взяла ладонь Вадима в обе руки. Пальцы были холодными. Очень холодными. Она осторожно переплела свои пальцы с его. — Я здесь. Он открыл глаза. Совсем немного. Увидел её. И едва заметно улыбнулся. Совершенно не к месту. Совершенно по-дурацки. Будто хотел успокоить именно её. — Машенька... Она невольно всхлипнула. — Только попробуй сейчас шутить... — Уже... попробовал... — Замолчи. — Слушаюсь... Володя, наблюдавший эту сцену краем глаза, ничего не сказал. Лишь взял хирургическую иглу. Проверил нить. После чего совершенно спокойно произнёс: — Начинаем. Первое прикосновение иглы заставило Вадима резко втянуть воздух. Он не закричал. Даже не застонал. Только пальцы мгновенно сжали ладонь Виктории с такой силой, что ей показалось, будто сейчас затрещат кости. Она даже не попыталась освободить руку. Наоборот. Сжала её ещё крепче. — Смотри на меня. Не на него. На меня. Он послушался. Следующие несколько минут превратились для неё в вечность. Игла снова и снова входила в кожу. Нить медленно стягивала края раны. Капли крови падали в металлический таз. Володя работал молча. Без единого лишнего движения. Без суеты. Без жалости. Именно так работают люди, которые слишком давно привыкли спасать тех, кого ещё можно спасти. Иногда Вадим закрывал глаза. Иногда резко выдыхал. Несколько раз его тело вздрагивало от боли, но ни одного звука он так и не издал. Лишь ладонь Виктории постепенно онемела под его хваткой. Она понимала, что потом останутся синяки. Ей было всё равно. Спустя почти сорок минут Володя наконец обрезал последнюю нить. Осмотрел шов. Ещё раз обработал рану. Наложил плотную повязку. И только после этого устало снял перчатки. — Всё. Жить будет. Но следующие несколько дней даже вставать без моей помощи не сможет. В комнате стало удивительно тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то в печи потрескивают дрова. Виктория медленно опустилась рядом с кроватью, на которую они уже успели переложить Вадима. Тот наконец позволил себе закрыть глаза. Лицо оставалось бледным, но дыхание стало ровнее. Она осторожно коснулась его щеки. Тёплая. Живой. Главное — живой. Только сейчас Виктория почувствовала, насколько сильно устала.

После операции прошло почти два часа. Вадим наконец уснул. Обезболивающее подействовало, дыхание стало ровнее, хотя лицо всё ещё оставалось непривычно бледным, а на висках выступили мелкие капли холодного пота. Каждый его вдох Виктория ловила почти машинально, словно боялась, что стоит ей хоть на секунду отвернуться — и он перестанет дышать. Только когда Володя уже в третий раз спокойно повторил, что опасность миновала и ближайшие часы ему нужен только покой, она наконец позволила себе немного расслабиться. Володя молча вытер руки полотенцем, бросил окровавленные перчатки в металлический таз, который тут же накрыл крышкой, после чего подошёл к двери спальни и, прежде чем выйти, ещё раз посмотрел на раненого. — Крепкий парень, — негромко произнёс он. — Другой на его месте уже давно потерял бы сознание ещё на кладбище. Виктория ничего не ответила. Она продолжала сидеть рядом с кроватью, осторожно удерживая ладонь Вадима в своих руках, будто сама мысль отпустить её казалась неправильной. Володя несколько секунд наблюдал за этой картиной. Потом тихо сказал: — Пойдём. Она подняла на него усталый взгляд. — Не хочу оставлять его одного. — Он спит. И проснётся ещё не скоро. А нам нужно поговорить. В его голосе не было приказа. Скорее спокойная уверенность человека, который слишком хорошо понимал цену времени. Виктория ещё несколько секунд сидела неподвижно, затем осторожно положила ладонь Вадима поверх одеяла, задержав пальцы на его руке чуть дольше, чем собиралась, после чего медленно поднялась. Они вышли в соседнюю комнату. Здесь было значительно теплее. В небольшой чугунной печи тихо потрескивали дрова, по комнате разливался запах сухой сосны и крепкого чая, а единственная керосиновая лампа освещала деревянный стол, заваленный картами, блокнотами, пожелтевшими схемами Логоса и десятками исписанных листов бумаги. Виктория остановилась посреди комнаты. Теперь, когда опасность хоть ненадолго отступила, усталость навалилась на неё почти физически. Всё произошедшее за последние сутки словно разом обрушилось на плечи: морозильная камера, неизвестный спаситель, записка, кладбище, кровь на снегу, операция... Казалось, прошла не одна ночь, а целая жизнь. Володя тем временем поставил чайник на печь. Он двигался спокойно, почти буднично, как человек, который привык сначала делать самые простые вещи и только потом говорить о самых страшных. Лишь когда две жестяные кружки оказались на столе, он наконец сел напротив. Несколько секунд они молчали. Это молчание не было неловким. Напротив, в нём чувствовалось странное взаимопонимание двух людей, которым не нужно было объяснять друг другу, как выглядит конец света. Они оба уже видели его собственными глазами. Первым заговорил Володя. — Если честно... до сегодняшней ночи я был уверен, что остался один. Виктория медленно подняла голову. — Я тоже. Он кивнул. — Когда всё закончилось... точнее, когда нам показалось, что всё закончилось... я помню только очередь автоматов. Он говорил спокойно, без лишнего драматизма, будто пересказывал давно выученный рапорт, однако именно это спокойствие делало каждое слово тяжелее. — Военные уже не разбирались, кто заражён, а кто нет. Для них мы все были расходным материалом. Последнее, что я увидел... была Маша. Он замолчал. Не потому, что не мог продолжить. Просто имя жены до сих пор причиняло почти физическую боль. Виктория не перебивала. Она тоже прекрасно помнила тот день. Помнила дым. Крики. Автоматные очереди. И ощущение полной бессмысленности происходящего. — Потом... темнота, — продолжил Володя. — А затем я открыл глаза уже здесь. Семь месяцев назад. Он устало усмехнулся. — Первые три дня был уверен, что окончательно свихнулся. Проверял календарь каждые полчаса. Искал новости. Думал, может, это какой-то эксперимент Ингрид... Потом понял, что нет. Это действительно две тысячи первый. Он отпил немного остывшего чая. — Тогда я решил сделать единственное, что умел лучше всего. — Вернуться в Логос. — Именно. Он пожал плечами. — Под тем же именем. Под тем же прикрытием. Повар никого не интересует. Повар слышит всё. Виктория невольно улыбнулась. — Это правда. — За семь месяцев я успел выяснить только одну вещь наверняка. Он посмотрел ей прямо в глаза. — История уже изменилась. Она почувствовала, как внутри всё напряглось. — Что именно? — Очень многое. Он подтянул к себе толстую тетрадь. — Некоторые сотрудники появились раньше. Некоторые вообще исчезли. Ингрид начала действовать значительно осторожнее. Несколько операций, которые в нашем времени произошли только через год, здесь начали готовить уже сейчас. Он перелистнул несколько страниц. — Самое интересное... Он поднял взгляд. — Войтевич. Виктория сразу напряглась. — Что ты о нём знаешь? — Пока немного. Но достаточно, чтобы понять — он далеко не тот человек, каким казался в нашем времени. Она медленно кивнула. — Я тоже пришла к такому выводу. И впервые за весь разговор начала подробно рассказывать всё, что произошло с момента её появления в прошлом: первые встречи с Константином Викторовичем, странные совпадения, разговоры, поведение директора, изменения в привычной цепочке событий и собственные подозрения. Володя слушал молча. Иногда задавал короткие уточняющие вопросы. Иногда делал пометки. А потом неожиданно спросил: — Подожди. Хэллоуин... Ты сказала, что тогда в лесу видела чей-то силуэт? Виктория замерла. Перед глазами неожиданно всплыла та ночь. Чёрный лес. Холод. Человек между деревьями. Она медленно посмотрела на него. — Это был ты... Володя удивлённо поднял брови. — Так всё-таки заметила. — Почему ты тогда не подошёл? Он негромко усмехнулся. — Потому что не понял, что это ты. Она нахмурилась. — Как можно было не понять? — Очень просто. Он спокойно развёл руками. — Я видел школьницу. Одну из нескольких сотен. Девчонку, которая зачем-то убежала ночью в лес. Лица не разглядел. Даже мысли не возникло, что передо мной человек, которого я собственными глазами видел погибшим меньше года назад. Виктория долго молчала. Медленно складывалась ещё одна деталь огромной мозаики. Все эти месяцы они находились совсем рядом. Ходили по одним и тем же коридорам. Дышали одним воздухом. И даже не подозревали о существовании друг друга. За стеной тихо скрипнула кровать. Оба одновременно повернули головы. Володя понимающе усмехнулся. — Кажется, твой герой приходит в себя. И впервые за весь разговор в его голосе уже не было прежней жёсткости. Не потому, что он изменил своё мнение о Вадиме. А потому, что теперь понимал главное. Виктория защищала этого человека не из расчёта. Не ради миссии. И даже не потому, что надеялась изменить будущее. Она защищала его потому, что успела полюбить. И именно это обстоятельство делало их дальнейшую борьбу намного сложнее, чем он предполагал ещё несколько часов назад.