Глава V — Там, где не видно зрителям

      Дни тянулись медленно и удивительно размеренно. Представления по-прежнему проходили где-то за пределами её маленького мира, скрытого за чёрно-розовыми стенами шатра, а сама девушка неожиданно обнаружила, что у неё появилось слишком много свободного времени для размышлений. Пожалуй, впервые за всю беременность она оказалась лишена привычной возможности отвлекаться на работу, повседневные хлопоты или бесконечную суету цирковой жизни. Теперь оставались только тишина, приглушённые голоса за стенками палатки, собственные ощущения и ребёнок, который с каждым днём всё настойчивее напоминал о своём существовании.       Именно сейчас она впервые позволила себе задуматься о том, о чём раньше старательно запрещала думать. О будущем. О ребёнке. О том, что ждёт их двоих после рождения. Слова Доктора не выходили из головы, возвращаясь снова и снова в самые тихие часы вечера, когда вокруг становилось особенно спокойно, а мысли начинали звучать слишком громко. Как она помнила, Доктор говорил тогда спокойно, как обычно, объясняя лишь известные ему факты, однако за каждым его словом скрывалась тревожная неизвестность. Некоторые дети таких странных союзов, рождались слабыми. Некоторые плохо переносили взросление. Некоторые оказывались бесплодными. А о многих случаях история попросту ничего не сохранила. И чем больше девушка вспоминала этот разговор, тем сильнее становился её страх.       Она боялась не столько за себя, сколько за ребёнка. Боялась, что однажды он окажется слишком непохожим одновременно и на людей, и на монстров. Боялась, что ему придётся всю жизнь искать своё место между двумя мирами. Боялась, что его тело окажется слабым или больным. Боялась, что однажды он посмотрит на неё и спросит, почему ему досталась такая судьба, а она не найдёт ответа. Чем больше становился ребёнок, тем чаще эти вопросы приходили к ней вместе с тревогой. Она уже любила этого ребёнка. Несмотря на страх. Несмотря на неизвестность. Несмотря на все странности происходящего. И именно поэтому мысль о том, что с ним может что-то случиться плохое или несправедливое, причиняла почти физическую боль.       Мысли ходили по кругу, неизменно возвращаясь к одним и тем же вопросам. И всякий раз, когда тревога становилась слишком сильной, память словно сама находила спасение в прошлом.       Вместе с этими тревогами неизбежно приходили и воспоминания. Старые, запутанные, противоречивые воспоминания о том, как всё начиналось между ней и циркачами. Лежа среди многочисленных подушек и одеял, девушка вновь и вновь возвращалась мыслями к прошедшим месяцам, словно пыталась отыскать там ответы, которых не смогла найти ни она сама, ни Доктор.       Пьеро всегда оставался Пьеро. Даже тогда, когда между ними ещё не было той глубокой привязанности, которая существовала сейчас, в его поведении уже проскальзывало нечто удивительно мягкое. Она чувствовала, будто могла спокойно любить и быть любима только рядом с ним. Девушка всегда отвечала ему взаимностью, нежными объятьями, теплой постелью и нежными ласками под одеялом. И он никогда не спешил уходить или отпускать её сразу после проявления своей страстной любви. Напротив, огромный монстр словно искал любой повод задержаться рядом ещё немного. Он поправлял сползшее одеяло своими осторожными когтистыми пальцами, приносил воду прежде, чем девушка успевала попросить, молча пододвигал подушки удобнее, если замечал, что ей неудобно лежать. Иногда он просто устраивался неподалёку, прислонившись спиной к кровати или стене шатра, будто ему было достаточно самого факта её присутствия рядом.       Тогда девушке казалось, что это обычная забота. Просто одна из многочисленных странностей Пьеро, который одинаково ревностно охранял всё, что считал своим. Но сейчас, вспоминая те дни, она всё чаще замечала детали, которым прежде не придавала значения. Вспоминала, как он мгновенно просыпался от её движения посреди ночи. Как осторожно укрывал её, если она раскрывалась во сне. Как без единой жалобы часами сидел рядом, когда она болела или просто чувствовала себя плохо. Как радовался каждому случайному прикосновению так искренне, словно получал бесценный подарок.       Особенно отчётливо ей вспоминались вечера после представлений. Уставшая после долгого дня за кулисами, она часто засыпала раньше остальных, а проснувшись среди ночи, иногда обнаруживала Пьеро сидящим рядом. Огромная фигура неподвижно возвышалась возле кровати, золотые глаза мягко светились в полумраке шатра, а сам он смотрел на неё с таким сосредоточенным вниманием, будто охранял не человека, а величайшее сокровище на свете. Тогда она неизменно смущалась, сонно спрашивала, почему он ещё не спит, а Пьеро каждый раз отвечал что-то невнятное, отводил взгляд или начинал оправдываться совершенно нелепыми причинами. И только сейчас девушка понимала, что никакой причины на самом деле не существовало. Ему просто нравилось смотреть на неё. Нравилось убеждаться, что она рядом. Что она жива. Что она никуда не исчезла.       Вспоминала она и множество других мелочей, которые прежде казались совершенно незначительными. То, как он приносил ей маленькие, милые подарки, найденные в городах во время остановок. Как запоминал каждое её предпочтение, каждую случайно брошенную фразу. Как неизменно выбирал место рядом с ней за общим столом, даже если делал вид, что это простое совпадение.       Тогда девушка ещё не понимала, насколько глубоки его чувства. Сейчас же, лежа в полумраке шатра, она всё яснее видела то, что раньше ускользало от её внимания. Любовь присутствовала там всегда. Не громкая, не требующая признаний и доказательств. Она жила в сотнях мелочей, которые Пьеро совершал каждый день так естественно, словно иначе просто не умел.       Возможно, с самого начала.       От этой мысли стало неожиданно тепло. Девушка невольно улыбнулась и тут же вспомнила другую улыбку — насмешливую, вечно готовую превратить любой серьёзный разговор в шутку.       Арлекин же был совершенно другим. Он прятал любые искренние чувства за насмешками, язвительными замечаниями и своей привычной ролью легкомысленного обольстителя. Он мог довести её до смеха через несколько секунд после очередной колкости, мог флиртовать, дразнить, провоцировать и при этом делать вид, будто происходящее не имеет для него никакого значения. Нередко казалось, что он вообще неспособен относиться к чему-либо серьёзно. Любой разговор Арлекин умудрялся превратить в шутку. Любое напряжение разряжал какой-нибудь нелепой выходкой. Даже во время ссор он ухитрялся выглядеть так, словно получает от происходящего искреннее возбуждающее удовольствие. Иногда ей хотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым. Иногда рассмеяться. Чаще всего оба желания возникали одновременно.       Однако теперь, вспоминая те дни, девушка всё отчётливее замечала вещи, которые раньше ускользали от неё.       Стоило ей устать или загрустить, как Арлекин каким-то образом всегда оказывался рядом с очередной нелепой историей, глупой выходкой или новой шуткой. Причём происходило это настолько вовремя, что порой начинало казаться почти сверхъестественным. Он словно чувствовал её настроение раньше неё самой. Замечал опущенные плечи, слишком долгий взгляд в одну точку, усталость в голосе или задумчивое выражение лица, после чего немедленно начинал творить какую-нибудь откровенную ерунду.       Но были и другие моменты. Те, которые она тогда воспринимала как очередную часть его образа. Арлекин слишком легко вторгался в её личное пространство, словно вовсе не замечал существования подобных границ. Мог небрежно заправить ей за ухо выбившуюся прядь волос, наклониться чуть ближе необходимого во время разговора или с совершенно невозмутимым видом заявить, что весь цирк становится заметно красивее каждый раз, когда она улыбается. После подобных слов он обычно тут же начинал смеяться, отпускал какую-нибудь нелепую шутку и переводил разговор на совершенно другую тему, оставляя её гадать, говорил ли он серьёзно хотя бы одну секунду.       Иногда его флирт становился настолько откровенным, что девушка не знала, сердиться ей или смущаться. Он мог драматично упасть перед ней на одно колено посреди лагеря, объявляя себя жертвой её жестокого равнодушия, потому что она отказалась поцеловаться с ним в жарком французском поцелуе. Мог схватиться за сердце и начать изображать смертельные мучения только потому, что она уделила кому-то другому чуть больше внимания. А мог с самым трагическим выражением маски на лице сообщить, что уже несколько часов страдает от острой нехватки секса и, вероятно, не переживёт этот вечер без немедленной помощи со стороны её спасательного тела.       Тогда ей казалось, что всё это лишь игра. Очередное представление, которое Арлекин устраивает исключительно ради собственного удовольствия. Однако теперь, вспоминая его улыбки, взгляды и то удивительное постоянство, с которым всё это происходило именно рядом с ней, девушка всё чаще ловила себя на мысли, что за многими из этих шуток скрывалось нечто большее. Возможно, Арлекин и сам не всегда понимал, где заканчивается его привычное актёрство и начинаются настоящие чувства. Но сейчас ей становилось очевидно, что случайностей там было гораздо меньше, чем ей казалось раньше.       Но стоило попытаться вспомнить что-нибудь столь же простое о Джестере, как мысли неизменно начинали путаться.       С ним всё всегда было значительно сложнее. Он никогда не стремился выглядеть добрым. Никогда не старался быть мягким или заботливым. Его характер напоминал колючую проволоку, скрывающую за собой что-то гораздо более уязвимое. В самом начале их знакомства он и вовсе не пытался скрывать своего отношения к ней. Девушка до сих пор помнила этот взгляд — холодный, оценивающий, почти брезгливый. Тогда она была для него «человеком». А значит, существом по определению ненадёжным, слабым и опасным. Очередной проблемой, которую остальные почему-то решили притащить в их жизнь, как какую-то зверушку с улицы. Иногда ей казалось, что больше всего на свете Джестер мечтает просто забыть о её существовании.       Даже когда она уже стала частью семьи, когда между ними начали возникать более близкие отношения, его поведение ещё долго оставалось противоречивым. После проведённой вместе ночи он мог почти сразу подняться с кровати и уйти к своим книгам, расчётам или бесконечным теориям, словно всё остальное переставало для него существовать, и между ними ничего не происходило. Мог неделями отпускать язвительные замечания по поводу человеческой природы, прекрасно понимая, что она воспримет их на свой счёт. Иногда ей даже казалось, что он специально ищет поводы для раздражения. Будто любая привязанность вызывала у него желание немедленно возвести между ними новую стену.       Пожалуй, больше всего её раздражала его привычка постоянно ожидать худшего. Если она задерживалась где-то дольше обычного, Джестер первым начинал строить самые мрачные предположения. Если кто-то из посетителей цирка проявлял к ней слишком большой интерес, он немедленно находил в этом скрытый умысел. Если девушка возвращалась после работы за кулисами уставшей или задумчивой, шут мог целый вечер допрашивать её о том, что произошло, а затем ещё несколько дней ворчать по поводу человеческой ненадёжности, глупости и склонности создавать проблемы на пустом месте. Тогда ей казалось, что он просто ненавидит весь окружающий мир одинаково сильно. Сейчас же она начинала подозревать, что многие из этих вспышек раздражения были направлены вовсе не на окружающих людей. Скорее на собственный страх однажды не успеть заметить опасность вовремя.       И теперь, перебирая воспоминания одно за другим, девушка всё чаще замечала трещины в этой тщательно выстроенной защите. Они появились гораздо раньше, чем она думала.       Она вспоминала, как однажды сильно простудилась после дождливого переезда. Тогда Джестер несколько часов подряд ворчал о человеческой хрупкости, о бессмысленности болезней и о том, что люди умудряются ломаться буквально от любого порыва ветра. Он раздражался настолько искренне, что девушка почти обиделась. Лишь позднее обнаружила возле своей кровати сразу три разных лекарства, тёплый плед и записку с подробными указаниями по их применению, написанную таким угрожающим тоном, словно её выздоровление являлось его личным приказом, который следовало выполнить немедленно.       И всё же теперь девушка понимала то, чего раньше не замечала.       Настоящее отношение Джестера всегда выдавали не слова, а поступки. Он мог сколько угодно утверждать, что люди приносят одни проблемы, что привязанности делают существ слабыми и что она регулярно испытывает его терпение. Но почему-то именно он первым замечал её усталость. Именно он запоминал вещи, о которых она сама давно забывала. Именно он начинал тревожиться сильнее всех каждый раз, когда ей что-то угрожало.       Возможно, поэтому недавний страх Джестера оказался настолько болезненным. Потому что теперь она понимала: паниковал не тот Джестер, который когда-то смотрел на неё с пренебрежением. Паниковал тот, кто слишком сильно привязался и оказался совершенно не готов потерять кого-то ещё раз.       Впрочем, даже его со временем она научилась понимать. Или хотя бы думала, что научилась. С некоторыми же из циркачей всё было гораздо труднее.       Билетёра… пожалуй, именно его девушка понимала хуже всех, в те моменты, из-за его таинственной двойственности. Даже теперь, спустя столько времени, она не могла с уверенностью сказать, где заканчивалось его равнодушие и начиналось нечто большее. В первые месяцы их знакомства он вообще не скрывал своего отношения к происходящему. Билетёр смотрел на неё как на проблему, которую необходимо встроить в существующий порядок цирка с минимальными потерями для этого самого порядка. Он редко разговаривал с ней без необходимости. Чаще всего просто отдавал поручения, распределял работу за кулисами или молча ожидал, что она сама поймёт, чего от неё требуется. Иногда ей казалось, что он воспринимает её примерно так же, как любой другой реквизит цирка: вещь должна находиться на своём месте, выполнять предназначенную функцию и не создавать лишних трудностей.       Даже их близость долгое время казалась продолжением этого отношения. После подобных встреч Билетёр никогда не задерживался рядом, не говорил ничего лишнего и не проявлял той мягкости, к которой она постепенно привыкала рядом с Пьеро и Арлекином. Всё происходило так же холодно и размеренно, как любая другая часть его жизни.       Девушка до сих пор помнила одну из глубоких ночей в зеркальном лабиринте, когда она особо долго задержалась там, а Билетёра охватил странный приступ его неожиданной похоти, словно неведомый гон, что застал их среди бесконечных отражений фигур. Тогда ей казалось, что хотя бы после того как он насытится ею, то позволит отдохнуть. Вместо этого, закончив Билетёр лишь окинул взглядом многочисленные следы на зеркальных поверхностях, нарушавшие безупречный порядок, и совершенно невозмутимо сообщил, что раз беспорядок появился, значит его необходимо устранить. В итоге ближайший час девушка, с подкашивающимися ногами, провела, стирая отпечатки ладоней со стекла, приводя лабиринт в прежнее состояние. Пока сам хозяин шатра, уже приведя свой собственный внешний вид в порядок, проверял документы за рабочим столом так, словно ничего необычного не произошло.       И всё же оглядываясь назад, она замечала странную закономерность. Как бы холодно он ни держался, рядом с ней всегда каким-то образом оказывалось всё необходимое для работы и жизни. Если ей предстояло провести целый день за кулисами, кто-то заранее приносил удобный стул. Если приходилось долго работать на ногах, на следующий день находилась более лёгкая работа. Если возникала проблема, мешающая выполнять обязанности, Билетёр устранял её с той же невозмутимостью, с какой исправлял поломку в механизме аттракциона. Он никогда не называл это заботой. Никогда не делал из этого жеста доброй воли. Просто однажды девушка поймала себя на мысли, что за всё время жизни в цирке ни одна серьёзная трудность так и не успела перерасти в катастрофу, если о ней становилось известно Билетёру.       Лишь теперь девушка начинала понимать, что Билетёр никогда не боялся трудностей, опасностей или ответственности. Его пугала беспомощность. Осознание того, что существуют вопросы, на которые невозможно найти ответ, и ситуации, которые нельзя исправить одним лишь здравым смыслом. И чем сильнее он пытался вернуть происходящему хоть какую-то логику, тем дальше уходил от неё самой. А Билетёр всегда хуже всего переносил именно такие вещи. Всё в его мире должно было иметь причину, объяснение и способ исправления. Всё, кроме неё и ребёнка.       Девушка медленно выдохнула, устраиваясь удобнее среди подушек. Странно было вспоминать всё это сейчас, когда каждый из них казался совсем другим. И только теперь, оставшись наедине с собой и будущим ребёнком, она начала видеть всю историю целиком.       Наверное, именно сейчас, во время своих размышлений, девушка впервые по-настоящему осознала, насколько сильно изменились они все. Когда-то эти существа внушали ей страх. Затем стали мучительной и неизбежной частью её новой жизни. А теперь постепенно превращались в семью. Странную. Пугающую. Иногда совершенно невозможную. Но всё же семью. И чем дольше она наблюдала за ними, тем яснее понимала, что каждый из них заботится о ней по-своему, даже если далеко не всегда способен выразить это словами.       Поэтому чёрно-розовый шатёр постепенно переставал казаться клеткой. Он становился местом, тёплым гнездом, куда каждый вечер возвращались те, кому она была небезразлична. Местом, где её ждали. Где о ней беспокоились. Где её любили, пусть порой очень странной, пугающей и несовершенной любовью. Постепенно эта палатка превращалась в настоящий центр маленького мира, вокруг которого теперь вращалась жизнь всего цирка.       Всё происходило настолько постепенно, что девушка далеко не сразу заметила перемены. Просто однажды она поймала себя на мысли, что шатёр почти никогда не пустует. Кто-то заглядывал на несколько минут, кто-то оставался на весь вечер, кто-то приносил очередную мелочь, которая делала её вынужденное заточение чуть более комфортным. Незаметно для самой себя она привыкла к постоянному присутствию рядом знакомых голосов, к звуку шагов за пологом, к ощущению, что теперь вокруг неё всегда находится кто-то из цирковой семьи. И чем сильнее становилась её зависимость от окружающих, тем отчётливее она начинала видеть заботу, которую каждый из них выражал по-своему.       Особенно неожиданным оказался Арлекин. Он продолжал вести себя так, словно происходящее не имеет для него ни малейшего значения. По-прежнему язвил, закатывал глаза, отпускал колкости и неизменно сопровождал любую заботу очередным раздражённым замечанием, будто сама мысль о том, что он может переживать за кого-то, казалась ему оскорбительной. Однако именно его девушка всё чаще замечала возле чёрно-розового шатра. Он появлялся словно случайно, задерживался ненадолго, приносил новые подушки, одеяла, настольные игры, какие-то безделушки и самодельные мелочи, уверяя, будто делает это исключительно ради собственного спокойствия, потому что устал слушать жалобы скучающей пленницы.       При этом за его показным безразличием всё труднее становилось не замечать осторожность. Во время неожиданных объятий или привычной игривой возни он больше никогда не хватал её так бесцеремонно, как раньше. Напротив, его движения становились удивительно аккуратными. Щупальца лишь слегка касались округлого живота, почти невесомо скользили по ткани платья, а сам Арлекин иногда замирал на несколько секунд, словно прислушиваясь к движениям маленького существа внутри, после чего тут же делал вид, что ничего особенного не произошло.       А однажды утром девушка проснулась и обнаружила возле кровати огромную мягкую игрушку, изображавшую какого-то совершенно несуществующего циркового зверя. — Откуда это? — удивлённо спросила она.       Арлекин, стоявший неподалёку, немедленно отвернулся. — Понятия не имею, мэм. — Она появилась сама? — Наверное, — неопределённо пожал он плечами, всё ещё не поворачиваясь к ней своей маской.       Девушка провела пальцами по аккуратным швам игрушки и невольно улыбнулась. Работа была слишком узнаваемой. — И совершенно случайно похожа на твою работу? — Совпадение, дорогая. — Арлекин. — Что? — Спасибо.       Несколько секунд он молчал, будто раздумывал, стоит ли вообще отвечать. Затем недовольно буркнул что-то себе под нос и направился к выходу. — Не за что…       Наблюдая за тем, как он поспешно скрывается за пологом шатра, девушка лишь покачала головой с улыбкой.       Впрочем, он был далеко не единственным, кто постепенно начинал проводить возле неё всё больше времени.       Джестер появлялся столь же неожиданно, как и исчезал. Иногда он приносил свежие городские сплетни, иногда рассказывал последние новости цирка, а иногда просто заходил на несколько минут, чтобы отпустить очередное замечание и убедиться, что внутри шатра за время его отсутствия не произошло ничего катастрофического. Постепенно после его визитов на небольшом столике возле кровати начали появляться книги. Сначала одна, затем другая, потом целые стопки томов, многие из которых принадлежали лично ему. Девушка знала, насколько бережно Джестер относился к своей коллекции. Некоторые книги были старше большей части циркового реквизита и представляли для него почти священную ценность. Именно поэтому каждый новый том воспринимался как проявление доверия, которое ещё несколько месяцев назад казалось совершенно невозможным.       По вечерам он устраивался неподалёку от её кровати, открывал очередную книгу и начинал читать вслух. Его голос спокойно разливался по шатру, переплетаясь с потрескиванием лампы и шелестом полосатого полога. Истории о древних чудовищах, забытых королевствах, старых легендах и существах, населявших мир задолго до появления людей, постепенно становились частью их вечеров.       Однажды вечером Джестер, как обычно, устроился возле её кровати с очередным старым томом в руках. За окном шатра уже давно стемнело, и единственным источником света оставалась лампа, отбрасывающая на полосатые стены золотистые пятна. — Сегодня что читаем? — спросила девушка, устраиваясь удобнее среди подушек. — Историю одного крайне самоуверенного короля, который решил заключить сделку с существом, о природе которого не имел ни малейшего представления, — Джестер бросил взгляд на обложку книги, словно заново оценивая собственный выбор. — И чем всё закончилось? — Плохо, — он раскрыл книгу на первой странице. — Для короля? — Для всех. — Тогда это точно твоя любимая книга, — улыбнулась девушка, слегка покачав головой. — Именно поэтому я и принёс её, — уголок рта его маски едва заметно дёрнулся.       Девушка усмехнулась, а Джестер уже перевёл взгляд на текст и начал читать вслух.       Его голос спокойно наполнял шатёр. Неторопливый, ровный, привычный. Постепенно девушка поймала себя на том, что уже почти не следит за сюжетом. Само присутствие шута стало чем-то настолько привычным, что её внимание всё чаще переключалось на него самого. На то, как он перелистывает страницы. Как иногда хмурится, если автор допускает очередную историческую неточность. Как задумчиво постукивает когтем по переплёту во время особенно интересных моментов.       Прошло ещё около получаса, прежде чем история добралась до очередного напряжённого момента. Главный герой наконец обнаружил древний храм, ради которого преодолел половину континента, открыл запечатанные врата, сделал первый шаг внутрь.       Именно тогда Джестер спокойно захлопнул книгу. Девушка несколько секунд смотрела на него, ожидая продолжения. Но его не последовало. — Ты издеваешься. — Разумеется, — он невозмутимо провёл когтистой перчаткой по обложке. — Он только что вошёл в храм. — Именно поэтому сейчас идеальное место для остановки. — Джестер… — Что? — шут поднял взгляд фиолетовых огоньков глаз, на девушку. — Это нечестно, — она слегка надула щеки, смотря на шута. — Напротив. Если бы я остановился пятью страницами раньше, вот это было бы нечестно.       Девушка недовольно скрестила руки на груди. — И когда я узнаю, что там было дальше? — Завтра. — Ты невозможен… — Меня неоднократно пытались убедить в обратном, — он аккуратно перевернул книгу и положил её себе на колени, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — Специально делаешь это каждый раз? — Конечно. — Почему? — Потому что иначе ты перестанешь ждать продолжения.       Девушка хотела возразить, но неожиданно поняла, что не может. Потому что он был прав.       Некоторое время они сидели молча. За стенами шатра приглушённо шумел цирк. Где-то вдали звучали голоса, хлопали дверцы фургона, кто-то из цирковой семьи перекрикивался между собой, заканчивая последние дела перед ночью. Внутри же было тихо, спокойно и удивительно тепло. — Знаешь, — неожиданно сказала девушка, — Раньше я думала, что ты просто любишь свои книги больше всех вокруг. — Это не исключено… — слегка усмехнулся Джестер, подперев свою голову кулаком. — А теперь думаю, что тебе просто нравится заставлять людей ждать. — Тоже вполне возможно, — плавно покачал он головой, прикрыв глаза.       Девушка тихо рассмеялась. А Джестер ничего не ответил, лишь поправил лежащий рядом том, словно проверяя, не повредился ли переплёт.       И именно тогда девушка вдруг поймала себя на неожиданной мысли. Ещё несколько месяцев назад подобная сцена показалась бы невозможной. Джестер, сидящий возле её кровати поздним вечером. Книги, которые он доверял ей без колебаний. Спокойное молчание, не требующее оправданий или осторожности. Всё это появилось настолько постепенно, что она почти не заметила момента, когда подобные вечера стали привычными.       Возможно, именно так и выглядело настоящее примирение. Не громкие разговоры. Не признания. Не обещания. А десятки маленьких повторяющихся действий, которые день за днём складывались в нечто большее. В ощущение того, что завтра он снова откроет книгу на нужной странице и продолжит читать с того места, где остановился сегодня.       И почему-то именно эта уверенность казалась удивительно важной. Потому что в мире, который постоянно менялся, где страхи, тревоги и опасности могли появиться в любую минуту, существовало нечто неизменное.       Завтра Джестер снова придёт и история обязательно продолжится.       Даже Билетёр стал появляться гораздо чаще прежнего. Его визиты были самыми тихими и незаметными. Порой он просто занимал своё место неподалёку от кровати, раскладывал документы и несколько часов работал в полной тишине, лишь изредка переворачивая страницы отчётов или делая короткие пометки в своих бесконечных списках. Иногда приносил свежие сладости из города или включал старое радио, позволяя шатру наполниться спокойной музыкой и голосами далёких дикторов. В такие моменты могло показаться, будто он вовсе не обращает на неё внимания, однако стоило девушке попытаться самостоятельно подняться за кружкой воды или потянуться за лежащей слишком далеко книгой, как рядом тут же появлялась его рука, молча устраняющая проблему ещё до того, как она успевала превратиться в неудобство.       Но были и другие дни. Те самые, которые ещё несколько месяцев назад девушка не смогла бы представить даже в самых смелых фантазиях.       В такие дни Билетёр приносил тазики с тёплой водой, чистые полотенца и помогал ей приводить себя в порядок. Он осторожно умывал её, расчёсывал волосы, терпеливо распутывая самые непослушные пряди, а затем аккуратно укладывал их так, чтобы они не мешали её отдыху. Когда приходило время переодеваться, он приносил свежую одежду и забирал старую для стирки. Всё необходимое появлялось возле кровати с той же безупречной последовательностью, с какой раньше появлялись бухгалтерские книги, цирковые отчёты или списки закупок. Для него между этими вещами словно не существовало особой разницы. Каждая задача требовала решения. Каждая проблема нуждалась в устранении.       Особенно неловко девушка чувствовала себя первое время.       Однажды утром она сидела на краю кровати, наблюдая, как Билетёр расставляет возле неё тазики с водой. От поднимающегося пара внутри шатра становилось тепло и уютно. Мужчина привычным движением закатал рукава рубашки, зафиксировал их специальными подтяжками и опустил в воду чистое полотенце. — Я могу сама, — в очередной раз произнесла она, осторожно пытаясь подняться на отекшие ноги.       Билетёр поднял взгляд от намоченного полотенца, к девушке. Один глаз холодно поблёскивал из прорези чёрно-белой маски, второй оставался почти неподвижным. — Очевидно, не можешь. — Могу, — она упрямо выпрямилась ещё сильнее, словно одним этим жестом собиралась доказать свою правоту. — Тогда почему тебе понадобилось почти десять минут, чтобы просто подняться с кровати, цепляясь за цепь? — его голос оставался ровным и спокойным. Он даже не пытался звучать обвиняюще, просто озвучивал факт.       Девушка тут же смутилась и отвела взгляд. — Это было всего один раз… — всё же с трудом поднявшись на ноги, девушка машинально поправила край длинной рубашки, избегая смотреть ему в глаза. — Три раза за последние четыре дня, — Билетёр слегка наклонил голову набок, словно сверяясь с невидимой таблицей наблюдений в собственной памяти. После чего подошёл ближе и, не дожидаясь новых возражений, подал ей руку. — Сядь, — в его голосе не было приказной жёсткости, которую он обычно пользовал по отношению к «дуракам». Не было раздражения или нетерпения. Лишь спокойная уверенность существа, давно принявшего решение за них двоих.       Спорить оказалось бессмысленно.       Пока девушка вновь осторожно устраивалась на краю кровати, Билетёр уже аккуратно убрал волосы с её лица, после чего начал осторожно умывать её, уделяя внимание каждой мелочи так тщательно, словно выполнял сложную реставрационную работу. — Ты слишком серьёзен для человека, который занимается подобным, — пробормотала девушка спустя несколько минут. — Я не человек, — автоматически поправил её Билетёр, даже не поднимая головы. — Ты понял, о чём я, — девушка невольно фыркнула, а в уголках её губ появилась улыбка. — Понял, — он отжал полотенце над тазом, позволяя лишней воде стечь обратно. — И всё равно не согласен.       После этого Билетёр вновь сосредоточился на своём занятии. Когда девушка попыталась самостоятельно потянуться за лежащим рядом полотенцем, он перехватил его раньше. — Не тянись. — Я всего лишь… — тяжело вздохнула девушка. — Не тянись, — на этот раз он даже не посмотрел на неё, продолжая аккуратно распутывать влажные пряди волос. — Иногда мне кажется, что ты получаешь удовольствие от командования… — Иногда мне кажется, что ты получаешь удовольствие от игнорирования моих рекомендации, «дорогая гостья», — Билетёр перевел свой взгляд на лицо девушки, лишь на мгновение, совсем ненадолго, но этого оказалось достаточно.       На несколько секунд в шатре повисла тишина. А затем девушка неожиданно рассмеялась. Тихо. Усталой, но искренней улыбкой.       Билетёр ничего не ответил, однако она заметила, как его плечи едва заметно расслабились.       Когда умывание лица и головы было закончено, он помог ей привести себя в порядок окончательно, обмывая всё её тело. Без смущения. Без лишних взглядов. Без неловкости. Для него всё происходящее оставалось исключительно вопросом необходимости и заботы. Он действовал спокойно и бережно, внимательно следя, чтобы ей было удобно сидеть, чтобы не приходилось лишний раз наклоняться или напрягаться. Если она морщилась от неудобства, он молча поправлял её положение или пододвигал подушку. Если уставала держать руки поднятыми, поддерживал их сам. Если цепь начинала мешать, аккуратно перекладывал звенья в сторону, не позволяя металлу впиваться в кожу.       И именно это поражало сильнее всего.       Когда-то девушка была уверена, что Билетёр попросту не способен на подобную заботу. Теперь же этот холодный, безупречно собранный монстр мог часами сидеть рядом, помогая ей привести себя в порядок, словно ничего необычного в происходящем не существовало.       Закончив, он аккуратно накинул ей на плечи чистое полотенце и отошёл на шаг назад, оценивая результат с привычной критичностью. — Так-то лучше.       Девушка опустила взгляд на свежую одежду, положила пальцы на расчёсанные волосы, и осмотрела чистые руки. — Спасибо, — её пальцы невольно скользнули по ещё влажным прядям. — Это часть моей работы. — Нет. Уже давно нет, — тихо улыбнулась девушка, смотря на его идеальную осанку.       На несколько секунд Билетёр замолчал. Затем поднял таз с остывшей водой и направился к выходу. У самого полога он всё же остановился. — Возможно, — его голос остался таким же ровным. И почему-то именно это одно слово. Короткое. Спокойное. Почти безразличное. Но почему-то именно оно согрело грудь девушки сильнее любых признаний.       Потому что для Билетёра это было почти признанием. Не любви. Не нежности. А того, что где-то между отчётами, списками закупок, бесконечными правилами и привычным порядком она давно перестала быть просто очередной обязанностью цирка. И, кажется, они оба это понимали.       Подобные сцены постепенно становились привычными. Менялась не только сама девушка, но и весь цирк вокруг неё. И чем дальше развивалась беременность, тем чаще разговоры семьи становились теплее.       При этом загадка отцовства продолжала занимать умы всей труппы.       Особенно Джестера.       Чем глубже становилась беременность, тем более невероятные версии он начинал выдвигать. Иногда он утверждал, что ребёнок наверняка унаследовал особенности Пьеро из-за размеров и аномального роста. В другой день был уверен, что характер будущего малыша окажется слишком невыносимым для кого-либо кроме Арлекина. После очередного особенно сильного толчка рукой внутри живота он заявил, что подобная физическая активность вполне соответствует темпераменту Билетёра, в моменты его срывов из-за нарушений правил, чем заслужил крайне неодобрительный взгляд последнего. Даже Доктор однажды оказался втянут в спор, когда Джестер с совершенно серьёзным видом начал рассуждать о генетическом наследовании медицинских талантов. Впрочем, смех постепенно уступал место искреннему любопытству. Потому что ребёнок продолжал удивлять всех.       Тем временем приближался предполагаемый срок родов, который подсчитал Доктор.       Последнее время стало самым тяжёлым.       Движения внутри живота стали настолько отчётливыми, что их можно было увидеть невооружённым глазом даже через одежду. Иногда под тканью платья появлялись сложные очертания маленьких рук, хвоста или чего-то похожего на… крыло?. Доктор честно признавал, что больше не способен предсказать внешний облик младенца после рождения. Все известные описания гибридов различались настолько сильно, что строить прогнозы было бессмысленно.       Чем ближе становился срок, тем сильнее беременность начинала менять не только тело девушки, но и её повседневные привычки. Простые движения требовали всё больше усилий, сон приходил короткими беспокойными отрывками, прерываемыми постоянными толчками ребёнка, который, казалось, никогда не спал по-настоящему, а лишь ненадолго затихал, чтобы спустя несколько минут вновь напомнить о своём присутствии очередным сильным движением под рёбрами или где-то глубоко под сердцем.       Аппетит вновь становился огромным и всё более… «специфичным».       И чем настойчивее ребёнок заявлял о своих потребностях, тем чаще память возвращала девушку к одному давнему эпизоду, который раньше казался незначительной странностью цирковой жизни.       Впервые, она столкнулась с одной необычной особенностью совершенно случайно, ещё задолго до происходящих событий с беременностью.       Поздней ночью, когда представление уже закончилось и последние зрители покидали территорию цирка, девушка медленно возвращалась к своей палатке через хозяйственную часть лагеря. Над шатрами покачивались гирлянды разноцветных огней, где-то вдали ещё слышались шуршания «дураков», убирающих реквизит, а со стороны кухни доносились привычные запахи очень позднего ужина, что происходил пару раз в неделю, и на который собирались только циркачи, не приглашая девушку присоединиться к ним. Именно тогда её внимание неожиданно привлёк большой металлический контейнер, стоявший возле навеса, где обычно готовил Пьеро. Раньше она никогда не обращала на него особого внимания, хотя видела его десятки раз. Теперь же что-то заставило её остановиться. Крышка контейнера оказалась слегка приоткрыта, и внутри, на слое тающего льда, лежали крупные куски тёмного мяса. В полумраке они казались почти чёрными, а влажная поверхность плотной биологической плёнки поблёскивала тусклыми серебристыми отблесками. Некоторые куски выглядели непривычно вытянутыми, другие — слишком неровными, словно были отделены от чего-то большого и сложного, а не просто разделаны на части, как обычная туша животного. Девушка не могла бы объяснить, что именно её смутило. Она выросла не на ферме, не разбиралась в разделке мяса настолько хорошо, чтобы сразу заметить что-то конкретное. И всё же взгляд невольно цеплялся за странные очертания, которые казались неправильными, будто человеческий мозг пытался узнать в них что-то знакомое, но одновременно отказывался доводить это узнавание до конца.       Однако больше всего удивил её не сам внешний вид, а запах. Тяжёлый запах крови, железа, затхлости. Под ним скрывалось что-то ещё — не резкое и не гнилостное, а странно тёплое, почти сладковатое, вызывающее необъяснимое чувство тревоги. Этот запах не казался испорченным. Напротив. Он был слишком свежим. Слишком насыщенным. Настолько насыщенным, что девушке захотелось немедленно отступить на несколько шагов.       Она простояла возле контейнера всего несколько секунд, прежде чем резко отвернуться и продолжить путь. Ничего страшного она не увидела. Никаких костей. Никаких очевидных признаков чего-то ужасного. Просто мясо. Просто странное мясо, лежавшие там большими, и заветривающиеся на открытом воздухе. Эта картина была настолько странной, не объяснимой, что девушке захотелось тут же убежать, и всё забыть.       И почему-то именно это пугало сильнее всего.       В следующие дни она всё чаще ловила себя на том, что вспоминает увиденное. Иногда память внезапно возвращала ей влажный блеск тёмных кусков под слоем льда. Иногда — тяжёлый металлический запах. А иногда появлялось совершенно иррациональное ощущение, будто в тот вечер она случайно заглянула туда, куда смотреть не следовало.       Когда после представлений артисты собирались на общий ужин и над лагерем начинали распространяться ароматы готовящейся еды, девушка всё чаще различала среди них знакомые железистые нотки. Они были едва заметны, почти неуловимы, но каждый раз заставляли её вспоминать приоткрытую крышку контейнера. И всякий раз где-то глубоко внутри поднималось неприятное чувство, похожее на древний инстинкт добычи, случайно оказавшейся рядом с логовом хищника.       Она не понимала почему, но всё сильнее ощущала: некоторые вопросы лучше не задавать. Некоторые вещи лучше не рассматривать слишком внимательно. А тот старый металлический контейнер определённо относился именно к таким вещам. И вместе с ним пришло понимание, что странностей вокруг неё всегда было гораздо больше, чем ей хотелось замечать.       Например, то, что сами артисты нередко ели блюда, отличавшиеся от пищи «дураков» и её самой. Раньше она воспринимала это как одну из множества странностей своей необычной семьи, однако теперь, когда им приходилось ужинать в одной с ней палатке, её взгляд всё чаще задерживался на тарелках Джестера, Арлекина, Билетёра, Доктора и Пьеро. Любопытство росло с каждым днём, а вместе с ним росло и смущение от собственного желания попробовать нечто настолько непривычное, и прежде пугающее. Она несколько раз ловила себя на том, что во время ужина наблюдает вовсе не за собеседниками, а за тем самым мясом, которое лежит на чужих тарелках, после чего поспешно отводила взгляд, надеясь, что никто этого не заметил.       Разумеется, первым всё заметил Пьеро.       В тот вечер вся семья собралась за длинным столом внутри палатки. После очередного представления артисты выглядели усталыми, но довольными, а над лагерем уже опускалась глубокая ночь. Пьеро раскладывал приготовленный ужин по тарелкам, когда неожиданно остановился и внимательно посмотрел на девушку. Когда она слишком долго смотрела на кусок тёмного мяса, лежавший рядом с его собственной порцией.       Несколько секунд монстр молчал. Затем осторожно спросил. — Ты хочешь попробовать, моя любовь? — Нет, — смутилась она практически мгновенно. — Ложь, дорогая, — покачал он головой. — Пьеро… — Ты смотришь на него уже пять минут, моя госпожа, — констатировал он факт происходящего. — Не смотрю я… — продолжала стоять она на своём, смущаясь всё сильнее. — Смотришь, целых четыре минуты и пятнадцать секунд, — отметил Билетёр, что тоже заметил взгляд девушки.       Она почувствовала, как краснеет по самые кончики ушей. Потому что они были правы. Хуже того, она действительно хотела попробовать. Очень хотела. Настолько сильно, что уже несколько дней боролась с этим желанием. Пьеро внимательно посмотрел на неё, после чего неожиданно повернулся к Доктору, сидевшему за столом напротив. — Доктор.       Тот поднял голову от журнала. — Да? — Она хочет наше мясо.       За столом воцарилась такая тишина, что стало слышно потрескивание масла в сковороде, оставленной на переносной плитке с двумя конфорками.       Арлекин едва не подавился напитком. Джестер поднял бровь. Билетёр медленно отложил вилку. Доктор же неожиданно не выглядел удивлённым. Скорее наоборот. Будто ожидал чего-то подобного уже давно.       Несколько секунд он внимательно изучал девушку через голубые линзы своей маски, после чего спокойно произнёс: — Возможно, ребёнку требуется вновь поменять состав питательных веществ. — То есть? — осторожно спросила девушка. — То есть попробовать можно.       Арлекин едва не уронил вилку. — Ты сейчас серьёзно? — Полностью, — совершенно спокойным голосом ответил Доктор, даже не шелохнувшись. — Ты только что разрешил беременной человеческой женщине съесть… ЭТО?! — Именно так. — Напомни мне ещё раз, почему тебя считают доктором? — спросил Арлекин, изогнув одну из бровей, что проступила на его маске. — Потому что мои пациенты обычно выживают во время экспериментов, — невозмутимо ответил Доктор. — Иногда я жалею, что не умею спорить с такой логикой, — тихо фыркнул черноволосый циркач и покачала головой, звеня бубенцами своего колпака.       Пьеро тем временем уже аккуратно отрезал небольшой кусочек и переложил его на отдельную тарелку. Девушка смотрела на него с опаской и любопытством одновременно, после чего всё же решилась попробовать. Вкус оказался совершенно не таким, каким она его представляла.       Мясо действительно напоминало одновременно курицу и свинину, однако за знакомыми оттенками скрывалось что-то совершенно иное: мягкое, сочное мясо с привычной животной сладостью, однако уже через несколько секунд начинали проявляться оттенки, которые невозможно было сравнить ни с одним знакомым продуктом. Вкус был глубже, насыщеннее и будто плотнее обычного мяса. Он не казался ярким или резким, наоборот — удивительно естественным, но при этом оставлял после себя долгое послевкусие с едва уловимыми железистыми нотками крови и чем-то почти ореховым, тёплым и странно приятным. Казалось, будто каждая прожилка хранит внутри какую-то странную энергию.       Самым удивительным оказалось даже не это. А то, что практически сразу ребёнок внутри неожиданно успокоился. Движения, ещё недавно резкие и требовательные, стали редкими и плавными. Напряжение в животе уменьшилось, а мучительное чувство голода, преследовавшее её последние недели, впервые за долгое время отступило настолько полностью, что это почти пугало. Казалось, будто организм наконец получил именно то, чего так долго требовал, хотя сама девушка не могла понять, почему обычный кусок мяса вызывает настолько странную реакцию.       Доктор заметил изменения почти мгновенно. Его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного, после чего он открыл журнал и сделал очередную запись. Несколько секунд он наблюдал за девушкой поверх исписанных страниц, словно получил подтверждение одной из собственных теорий, а затем молча вернулся к заметкам, не произнеся ни слова.       После этого случая необычное мясо постепенно стало частью её рациона. Сначала небольшими порциями, затем всё чаще. Организм принимал его удивительно хорошо, силы восстанавливались быстрее, приступы слабости становились значительно реже, а возвратившееся постоянное чувство голода наконец перестало казаться бездонным. Очень скоро совместные ужины превратились в один из самых уютных ритуалов последних месяцев беременности. Каждый вечер после завершения представлений Пьеро готовил еду для всей семьи, Джестер спорил с Арлекином о каких-нибудь бессмысленных мелочах, Билетёр следил за порядком даже за обеденным столом, Доктор делал вид, будто полностью погружён в свои записи, хотя на самом деле внимательно наблюдал за состоянием пациентки, а сама девушка сидела среди них, слушая привычные голоса и чувствуя вокруг себя то спокойное тепло, которое бывает только рядом с настоящей семьёй. И каждый раз, когда кто-нибудь из них начинал очередной спор или отпускал очередную шутку, ребёнок внутри словно откликался на знакомые голоса мягким движением, будто тоже участвовал в этих поздних семейных ужинах задолго до своего рождения.