Глава VI — Когда закрываются кулисы

      Ночь перед выходным днём цирка, в которую всё началось, поначалу казалась удивительно обычной. За пределами циркового лагеря постепенно затихал небольшой городок, последние зрители возвращались домой после представления, а над площадкой медленно опускался прохладный туман, превращая разноцветные шатры в смутные силуэты, вырастающие из серебристой дымки. Где-то далеко ещё слышались шуршания «дураков» в розовых костюмах, заканчивавших уборку реквизита после вечернего выступления, однако внутри чёрно-розовой палатки, ставшей временным убежищем девушки в последние месяцы беременности, царила почти абсолютная тишина. Даже ребёнок, который обычно не позволял ей забыть о своём существовании ни днём, ни ночью, сегодня неожиданно притих, словно сам прислушивался к чему-то невидимому и пока ещё не наступившему.       Именно эта непривычная тишина и разбудила её глубоко за полночь. Некоторое время девушка лежала неподвижно, пытаясь понять, что именно заставило её открыть глаза. Вокруг всё выглядело привычно: мягкий свет ночной лампы едва освещал пространство палатки, тканевые стены тихо шуршали от редких порывов ветра, а рядом слышалось размеренное дыхание Пьеро, который последнее время практически не покидал её надолго даже во сне. Однако внутри собственного тела она ощущала что-то новое. Внизу живота медленно нарастало глубокое давление, похожее одновременно на тяжесть и напряжение. Оно длилось всего несколько секунд, после чего постепенно исчезло, оставив после себя странное чувство настороженности.       Она уже собиралась убедить себя, что это очередная особенность необычной беременности, которых за последние месяцы накопилось более чем достаточно, однако спустя несколько минут ощущение повторилось вновь. На этот раз оно оказалось сильнее, заметнее, отчётливее. Девушка осторожно села на кровати, придерживая обеими руками огромный живот, ставший за последние недели настолько большим, что любое движение требовало заметных усилий. Её сердце начало биться быстрее. Где-то глубоко внутри зародилось понимание, которого она одновременно ждала и боялась все эти месяцы.       Третья волна боли окончательно развеяла сомнения.       Она медленно вдохнула, стараясь сохранять спокойствие, и негромко позвала Пьеро. Монстр проснулся мгновенно, словно вовсе не спал. За последние месяцы его тревога достигла таких масштабов, что он научился реагировать даже на малейшие изменения её дыхания или движений. Огромная фигура тут же поднялась с лежанки, а в тёмных глазах появилось выражение тревоги ещё до того, как девушка успела объяснить происходящее.       Несколько секунд он просто смотрел на неё, после чего его взгляд переместился на живот, затем вновь на её лицо, словно пытаясь самостоятельно понять ситуацию раньше, чем она произнесёт хотя бы слово. Когда очередная схватка заставила девушку крепче сжать ткань, немного задранного вверх покрывала, болезненно прикрыть глаза, и почувствовать как промеж её ног на матрасе стремительно образовалось мокрое пятно, маска Пьеро побледнела настолько заметно, что это выглядело почти невероятно.       В течение следующих минут весь цирк пришёл в движение.       «Дураки» бросились выполнять распоряжения. В медицинской палатке зажгли дополнительные лампы. На столах появились чистые инструменты, запасы перевязочных материалов, ёмкости с горячей водой и многочисленные лекарства и аппаратура, которые Доктор готовил заранее задолго до предполагаемого срока родов. Несмотря на внешнюю организованность происходящего, каждый понимал, что впереди их ждёт событие, не имеющее аналогов за всю историю цирковой семьи.       Когда девушку осторожно перенесли в медицинскую палатку, схватки уже начали повторяться через относительно равные промежутки времени. Доктор встретил их у входа. Как всегда, его лицо скрывала маска чумного доктора с голубыми линзами, а фигуру окутывал тёмный балахон, однако даже сквозь привычную невозмутимость ощущалось напряжение. За долгие годы существования цирка ему приходилось сталкиваться с болезнями, ранениями и самыми разнообразными последствиями монструозной природы своих членов семьи, однако сегодня перед ним стояла задача, для которой не существовало ни готовых инструкций, ни накопленного опыта.       Первые часы прошли относительно спокойно. Боль постепенно усиливалась, становясь всё более настойчивой и требовательной, однако девушка держалась удивительно стойко. Подключённая к ней аппаратура методично пищала, создавая странную мелодию из данных. Между схватками она успевала отдыхать, прислушиваться к голосам окружающих и даже отвечать на отдельные вопросы Доктора. Временами ей казалось, что время полностью утратило привычный смысл. Минуты растягивались до бесконечности, затем внезапно исчезали без следа, растворяясь между очередными волнами боли и короткими моментами передышки.       Доктор периодически сверял показания приборов, делал пометки в журнале и время от времени осторожно проверял состояние девушки. С каждым новым осмотром его движения становились всё более сосредоточенными. — Пока всё идёт приемлемо, — произнёс он после очередной проверки. — Но ей нельзя тратить силы впустую. — То есть? — спросил Пьеро. — То есть впереди ещё долгий путь, - ответил Доктор, осторожно ввёл катетер в сгиб локтя девушки, и присоединил к нему трубку капельницы, дабы хоть немного поддержать организм будущей матери.       Все остальные члены цирковой семьи находились рядом практически безотлучно. Пьеро сидел возле операционного стола, не выпуская её руки из своей ладони, словно сам этот жест мог защитить её от любых опасностей. Арлекин изо всех сил старался изображать привычную насмешливость, однако тревога всё равно проступала сквозь каждую его реплику, заставляя шутки звучать непривычно неуклюже, а самовольно появившиеся щупальца, стучать по воздуху от нервозности. Джестер сохранял внешнее спокойствие, хотя внимательный наблюдатель заметил бы, как часто его взгляд возвращается к девушке и как редко он сегодня позволял себе обычные язвительные замечания. Даже Билетёр, всегда отличавшийся холодной собранностью, явно нервничал сильнее, чем хотел показать, сжимая за спиной руки, до болезненной белизны.       Особенно странным оказался один из моментов, случившихся уже ближе к рассвету. Во время очередной сильной схватки ребёнок внезапно пошевелился настолько отчётливо, что движение стало заметно всем присутствующим. Под поверхностью живота медленно проступил контур маленькой ладони, словно существо внутри на мгновение решило обозначить своё присутствие. Пьеро машинально положил свободную руку на живот девушки, и выпуклость почти сразу переместилась навстречу его ладони, будто ребёнок сознательно откликнулся на знакомое прикосновение.       В палатке наступила короткая тишина. Доктор задержал взгляд на животе чуть дольше обычного. Затем снова сделал запись, слишком длинную запись.       Арлекин первым нарушил молчание, негромко пробормотав, что ребёнок уже сейчас обладает куда более сложным характером, чем большинство взрослых, однако за словами скрывалось искреннее изумление. Сам Доктор позже ещё долго вспоминал этот момент, признавая, что никогда прежде не читал ни о чём подобном.       По мере того, как рассвет уже во всю набирал обороты, роды начали развиваться значительно быстрее. Организм словно окончательно принял решение довести долгий процесс до завершения. Усталость накапливалась с каждой минутой, силы постепенно покидали девушку, однако вместе с этим появлялось ощущение приближающегося финала, будто где-то совсем рядом уже находилась долгожданная развязка месяцев тревог, ожиданий и неизвестности. — Ещё недостаточно, — спокойно говорил голос Доктора, наблюдающего за состоянием тела девушки и придерживал её трясущиеся ноги.       Но чем ближе становился этот финал, тем отчётливее Доктор понимал, что происходящее развивается совсем не так, как должно было развиваться даже в самых необычных случаях. Сначала это были едва заметные признаки, которые мог уловить лишь опытный взгляд: слишком медленное продвижение процесса, слишком сильное напряжение и истощение ресурсов материнского организма, слишком необычное положение ребёнка, которое постоянно менялось все долгие часы схваток, но не принимало физиологического расположения для рождения. Будто плод не мог пройти по естественному пути, застревая где-то в самом начале. Затем появились другие тревожные детали. Девушка чувствовала, что каждая новая волна боли словно проходит через всё её тело от головы до кончиков пальцев, не оставляя ни одного участка, который можно было бы назвать свободным от страдания. Ей казалось, будто собственные мышцы постепенно превращаются в туго натянутые канаты и готовы порваться в любую секунду, и которые кто-то безжалостно продолжает затягивать всё сильнее и сильнее. Вены на её руках наполнялись кровью, до страшных размеров, норовя вот-вот разорваться под кожей.       В какой-то момент девушка начала терять ощущение времени окончательно. Мир вокруг сужался до размеров палатки, затем до размеров операционного стола, а потом и вовсе до бесконечной череды мучительных мгновений, между которыми существовала лишь короткая возможность вдохнуть воздух. Голоса окружающих доносились словно сквозь толщу воды. Иногда она слышала спокойные указания Доктора. Иногда чувствовала, как Пьеро сжимает её ладонь и сжимала её в ответ со всей силы на которую была способна. Но всё это существовало где-то очень далеко, на краю сознания, тогда как главным содержанием её мира становилась непрерывная борьба с собственным телом и борющимся ребёнком. — Недостаточно… — доносился сухой голос Доктора до её ослабшего слуха.       Доктор быстро посмотрел на один из приборов, затем снова перевёл взгляд на девушку. — Давление падает, - он произнёс это негромко, почти буднично, однако в палатке стало заметно тише. Один из «дураков» тут же подал ему очередную ампулу и тот сделал укол девушке. — Пульс учащается быстрее, чем должен.       Он сделал пометку в журнале. — Продолжаем наблюдение.       Особенно пугающим для неё было ощущение внутри живота. На протяжении всей беременности ребёнок двигался необычно активно, однако сейчас эти движения приобрели совершенно иной характер. Они больше не напоминали толчки младенца. Скорее казалось, будто маленькое существо пытается найти путь наружу самостоятельно, исследуя границы своего тесного убежища. Иногда под кожей появлялись резкие, растягивающиеся выпуклости, заставлявшие девушку вздрагивать и подпрыгивать на столе, даже сквозь очередную болевую схватку. Иногда она чувствовала давление глубоко внутри, настолько сильное и непривычное, что становилось трудно отделить страх от физической боли. — Пожалуйста… пожалуйста… хватит… спасите… — сквозь боль пролепетала она искусанными губами, с залитым слезами лицом. Очередная схватка закончилась, и девушка без сил откинулась назад.       Доктор приблизился к столу, осторожно проверил состояние живота, задержался на на нём несколько секунд. Слишком долго. Затем поднял голову. — Я знаю, — его голос звучал ровно. — Потерпи ещё немного, милая. Давай тужься.       Девушка попыталась что-то ответить, однако, новая схватка пришла без предупреждения, словно организм окончательно перестал оставлять ей даже короткие мгновения передышки. Девушка резко втянула воздух сквозь зубы, а затем болезненный вскрик сам вырвался из её груди прежде, чем она успела его сдержать. Всё её тело напряглось до предела, пальцы судорожно сжали край простыни, а мышцы живота затвердели так сильно, будто превратились в камень. Боль прокатилась по ней тяжёлой волной от поясницы до самых плеч, заставляя зажмуриться и бессознательно попытаться свернуться, несмотря на то что собственное тело уже давно не позволяло подобных движений. В груди спёрло всё дыхание, словно лёгкие тоже поддались резкой судороге и замерли.       Доктор отреагировал мгновенно. Ещё секунду назад он просматривал записи возле операционного стола, отмечая очередные наблюдения в раскрытом журнале, а теперь уже стоял рядом с девушкой. Его движения оставались быстрыми, но удивительно спокойными, лишёнными любой суеты, которая могла бы выдать его внутреннее напряжение. Он осторожно коснулся её плеча, привлекая внимание, и слегка наклонился ближе, чтобы его голос не потерялся среди звуков аппаратуры и её собственного тяжёлого дыхания. — Дыши.       Она попыталась выполнить указание, но новый спазм словно перехватил лёгкие изнутри. Воздух застрял где-то в груди, не желая подчиняться. Девушка мотнула головой, а на ресницах выступили новые слёзы. — Не могу…       Её голос прозвучал надломлено и беспомощно, почти по-детски. Сейчас она выглядела настолько измученной, что даже собственные слова давались ей с огромным трудом.       Доктор не отвёл взгляда и не позволил тревоге отразиться в голосе. Паника была естественной реакцией организма, но сейчас он не мог позволить ей окончательно завладеть девушкой. — Можешь, — спокойно ответил он, удерживая её взгляд на себе. — Ты уже делала это раньше. И сейчас сделаешь снова.       Очередной приступ боли заставил её сильнее сжать руку Пьеро в своих пальцах. По вискам стекал пот, дыхание сбивалось, а перед глазами всё начинало расплываться. — Не могу… — на этот раз слова превратились почти в жалобный шёпот.       Доктор сделал ещё один шаг ближе и слегка коснулся её подбородка кончиками пальцев, заставляя поднять голову. — Смотри на меня.       Несколько секунд ей потребовалось только на то, чтобы сфокусировать взгляд. Мир вокруг давно превратился в размытое пятно из света ламп, теней и чужих силуэтов. Лишь голубые линзы маски Доктора постепенно проступили сквозь этот хаос, становясь единственной устойчивой точкой среди непрекращающейся боли. — Вот так, — негромко произнёс он, заметив, что её взгляд наконец перестал метаться. — Хорошо. Именно так. Теперь медленно вдохни.       Она подчинилась скорее автоматически, чем осознанно. Воздух вошёл в лёгкие рвано и болезненно расширил сжавшиеся лёгкие, но всё же вошёл. — Хорошо, — Доктор коротко кивнул. — Ещё вдох.       На этот раз получилось немного лучше. — Да. Именно так.       Он внимательно наблюдал за её лицом, следя не только за дыханием, но и за тем, как постепенно отступает паническая дрожь. — И ещё один.       Девушка снова вдохнула, чувствуя, как приступ начинает понемногу ослабевать. Боль никуда не исчезла, однако перестала полностью захватывать сознание. Где-то рядом вновь стали различимы звуки аппаратуры, приглушённые голоса остальных и ощущение чужой руки, крепко сжимающей её ладонь.       Доктор подождал ещё несколько секунд, убеждаясь, что дыхание выровнялось хотя бы настолько, насколько это было возможно в её состоянии. Только после этого он медленно выпрямился и ненадолго перевёл взгляд на приборы. Его пальцы привычным движением поправили записи в журнале, однако прежде чем вернуться к ним окончательно, он всё же бросил на девушку ещё один короткий взгляд. — Следующая будет сильнее, — честно предупредил он, негромко закрывая журнал. — Но пока ты справляешься лучше, чем думаешь.       И только убедившись, что её дыхание вновь приобрело хоть какое-то подобие ритма, он позволил себе вернуться к записям, продолжая наблюдать за происходящим уже краем глаза, как тот, кто не может позволить себе расслабиться ни на секунду.       После этого Доктор наблюдать молча. Слишком молча.       А состояние девушки ухудшалось.       Она продолжала бороться изо всех сил, однако силы человеческого организма не безграничны. Лицо побледнело до неузнаваемости, дыхание стало тяжёлым, усталость накопилась настолько, что временами она проваливалась в короткие полусонные состояния между приступами боли, словно сознание пыталось украсть хотя бы несколько секунд отдыха. Каждый новый приступ требовал всё больше усилий. Каждый вдох становился невыполнимой задачей.       Особенно тревожным стал момент, когда Доктор надолго замер возле операционного стола, не торопясь озвучивать свои выводы. Пьеро заметил это первым. Огромный монстр медленно поднялся со своего места, и в наступившей тишине даже Арлекин перестал пытаться разрядить обстановку очередной колкостью. Джестер внимательно наблюдал за Доктором, а Билетёр стоял неподвижно у входа, словно охраняя границу между палаткой и внешним миром.       Однако за внешним спокойствием каждого из них уже давно скрывалось нечто гораздо более страшное.       Пьеро заметил тревожное молчание Доктора, возможно, потому, что всё это время не сводил взгляда ни с него, ни с девушки, словно пытался собственной волей удержать обоих от приближающейся беды. На протяжении всей беременности он жил в постоянном страхе, который старательно прятал за заботой, опекой и бесконечным стремлением быть рядом, убеждая самого себя, что если достаточно внимательно следить за каждым её шагом, если достаточно крепко держать её за руку, если достаточно часто касаться её живота и слушать движения ребёнка внутри, то никакое несчастье просто не сможет приблизиться к ним. Он превращал страх в действие, тревогу в заботу, боль в любовь, потому что только так умел с ней бороться. Но сейчас впервые за долгие месяцы он чувствовал, как эта хрупкая защита начинает рушиться прямо у него на глазах.       Каждый её болезненный вскрик будто проходил сквозь его собственное тело. Каждый судорожный вдох отзывался внутри тупой, тяжёлой болью. Ему казалось невыносимо неправильным видеть её такой слабой, измученной и беспомощной, потому что в его сознании она давно стала чем-то гораздо большим, чем просто любимая женщина. Она была центром всего его мира. Причиной, по которой он просыпался по утрам. Причиной, по которой научился надеяться. Причиной, по которой снова поверил, что жизнь может быть чем-то большим, чем бесконечное существование среди воспоминаний и старых ран. И теперь этот мир лежал перед ним на операционном столе, задыхаясь от боли, а он не мог сделать ничего, кроме как смотреть.       Самым страшным было то, что вместе со страхом постепенно приходило понимание. Медленное, жестокое, неумолимое понимание того, что существуют вещи, которые невозможно защитить силой. Невозможно отпугнуть угрозу когтями. Невозможно встать между любимым человеком и судьбой, как он вставал между ней и любыми другими опасностями. Он мог справиться с врагом. Мог разорвать любого, кто попытался бы причинить ей вред. Мог уничтожить целый город ради её безопасности. Но сейчас перед ним находилось нечто, против чего он был совершенно бессилен. И именно это бессилие разрывало его сильнее всего.       Он смотрел на её бледное лицо, на искусанные губы, на дрожащие пальцы, цеплявшиеся за его руку, и внутри всё болезненно сжималось от ужаса. Потому что впервые в жизни он позволил себе представить мир без неё. Всего на одно мгновение. Всего на один короткий, случайный миг сознание нарисовало ему пустую палатку без её смеха, без её шагов, без её голоса. Пустую кровать. Пустые вечера. Тишину там, где раньше была жизнь. И этого короткого видения оказалось достаточно, чтобы его охватил настоящий животный ужас.       Пьеро резко отвернулся, словно хотел сбежать от этих мыслей, однако они уже успели впиться в сознание. Он не хотел понимать эту боль. Не хотел даже допускать возможности подобного исхода. Всё его существо яростно сопротивлялось самой идее её потери. Это было невозможно. Неправильно. Несправедливо. Мир не имел права снова забирать у него того, кого он любил. Не после всего, что они пережили. Не после всех месяцев ожидания. Не после того, как она научила его снова чувствовать счастье.       И всё же страх продолжал расти.       Где-то глубоко внутри, за всеми попытками сохранить спокойствие, за всей его отчаянной верой, уже начинала зарождаться та самая боль, которую он не хотел узнавать. Боль ещё не случившейся потери. Боль ожидания катастрофы. Боль того, кто понимает, насколько сильно любит, только в тот момент, когда начинает бояться потерять.       Доктор осторожно надавил ладонью на живот девушки. Нахмурился под маской.       Снова проверил. И снова. Будто проверял одно и то же уже в третий раз. — Нет… — прозвучало очень тихо, практически шёпотом. Однако Джестер услышал.       Именно тогда он впервые почувствовал настоящий страх, но при этом сохранял привычную маску спокойствия гораздо успешнее остальных. Он слишком хорошо помнил ту «цену», которую им всем пришлось заплатить. Даже спустя годы эта рана так и не затянулась до конца. Именно поэтому Джестер давно перестал верить в людей. Перестал видеть в них что-либо, кроме жадности, жестокости и способности разрушать всё, к чему они прикасаются. Он презирал человечество слишком долго, чтобы однажды внезапно изменить своё мнение.       Поэтому появление девушки когда-то раздражало его сильнее остальных. Она была человеком. Ещё одним человеком, который решил нарушить покой цирка. Ещё одной потенциальной проблемой. Ещё одним существом, которое однажды обязательно разочарует их всех. По крайней мере, так ему казалось тогда.       Но время шло. И ничего из того, чего он ожидал, не произошло.       Она не пыталась использовать их доверие. Не боялась их уродства. Не смотрела на них так, как смотрели остальные люди. Постепенно, день за днём, сама того не замечая, она проникала всё глубже внутрь их странной семьи, пока однажды Джестер не обнаружил, что уже не воспринимает её как человека из внешнего мира. Она стала своей.       Возможно, даже слишком своей.       И теперь, глядя на её измученное лицо, на дрожащие руки, на слёзы, он ощущал внутри не привычное раздражение, не насмешливое любопытство и не холодный расчёт, а настоящий страх. Страх, который возвращал его в прошлое. Страх вновь увидеть, как кто-то дорогой ускользает из его рук, пока он не способен ничего изменить. Страх вновь почувствовать ту пустоту, что остаётся после потери. Он не мог допустить себе потерю, этого маленького лучика света в мире, который он давно считал безнадёжно испорченным.       Новая схватка заставила девушку очередной раз вскрикнуть в полный хрипоты голос. Когда боль немного отступила, Доктор осторожно осмотрел её и на несколько секунд застыл. — Доктор? — первым не выдержал Джестер.       Ответ последовал не сразу. — Организм работает на пределе, - его голос оставался ровным, но теперь в нём появилась жёсткость существа, которому не нравится то, что он видит. — Что это значит? — спросил Билетёр.       Доктор поднял взгляд. — Это значит, что она тратит слишком много сил и получает слишком мало результата.             Арлекин в этот момент стоял непривычно тихо, сцепив пальцы в замок так крепко, что побелели костяшки. Обычно именно он первым нарушал любую тяжёлую атмосферу очередной колкостью, шуткой или показным флиртом, словно серьёзность сама по себе была его личным врагом, которого следовало высмеивать при каждом удобном случае. Годами он прятался за образом обаятельного насмешника, за напускной самоуверенностью, за привычкой превращать всё происходящее вокруг в очередную игру, в которой никто никогда не должен был увидеть его настоящим.       Когда девушка только появилась перед ним, он и сам воспринимал её как очередное развлечение. Как забавный вызов. Как возможность в очередной раз подразнить Пьеро, вывести его из равновесия и доказать самому себе, что способен очаровать кого угодно. Тогда всё казалось простым и несерьёзным. Он заигрывал с ней, дразнил её, искал её внимания и наслаждался реакцией остальных, не задумываясь о последствиях. Ему казалось, что это всего лишь очередная игра, которая закончится так же, как заканчивались многие до неё.       Только однажды он неожиданно обнаружил, что больше не играет.       Это произошло не сразу. Не в какой-то особенный день. Просто постепенно её смех стал для него привычным и необходимым звуком. Её присутствие рядом перестало быть развлечением. Её улыбка начала значить слишком много. А мысли о ней всё чаще приходили в голову даже тогда, когда он этого не хотел. И теперь, он смотрел на её измученное лицо и чувствовал, как внутри поднимается знакомая боль, которую когда-то давно ему уже приходилось переживать. Боль от мысли, что человек, ставший частью твоего сердца, может исчезнуть. Раствориться. Оставить после себя лишь воспоминания и бесконечные вопросы о том, что можно было сделать иначе.       Осознание этого пришло слишком поздно и слишком болезненно.       Впервые за многие годы Арлекину было совершенно не до шуток. Он поймал себя на том, что мысленно готов отдать что угодно, лишь бы увидеть её живой после окончания этой ночи. Услышать её голос. Увидеть, как она снова закатывает глаза на его очередную глупость или показной флирт. Позволить ей в очередной раз назвать его невозможным идиотом. Любое из этих привычных мелочей сейчас казалось ему настоящим сокровищем.       И чем дольше длилась эта ночь, тем сильнее он понимал одну простую вещь. Если её не станет, вместе с ней исчезнет какая-то важная часть его самого, которую он только-только успел обрести. — Доктор, - Арлекин впервые за всю ночь говорил без шуток. — Она ведь справится?       В палатке стало тихо и Доктор не ответил сразу. Несколько секунд он просто смотрел на девушку, а потом произнёс: — Я сделаю всё возможное.       Именно отсутствие слова «да» напугало черноволосого циркача сильнее любого ответа.       А пережить подобную потерю ещё раз он не был готов.       Но самым тяжёлым этот момент оказался для Билетёра.       Внешне он выглядел всё таким же безупречно собранным, всё так же неподвижно стоял возле входа, наблюдая за происходящим через прорези своей двухцветной маски, однако внутри него уже давно шла борьба, о существовании которой никто даже не подозревал. Билетёр ненавидел привязанности. Ненавидел их именно потому, что слишком хорошо понимал цену любой привязанности. Всё, что становится дорогим, однажды можно потерять. Всё, что начинаешь любить, рано или поздно причиняет боль при потере. Он усвоил этот урок очень давно и потому годами строил вокруг себя стены из порядка, дисциплины и холодного расчёта, убеждая себя, что так безопаснее. Однако девушка разрушила эти стены постепенно, сама того не замечая. Незаметными разговорами. Улыбками. Своим постоянным присутствием рядом. И теперь, наблюдая за тем, как её силы тают буквально на глазах, он впервые за долгое время чувствовал настоящий страх.       Не страх хаоса. Не страх неизвестности. Страх потери. Тот самый страх, который когда-то заставил его отказаться от любых надежд.       Он поймал себя на мысли, что уже не представляет цирк без неё. Не представляет утро без её шагов между палатками, не представляет вечеров без её голоса, не представляет, как снова будет смотреть на пустующее место за общим столом. И именно это осознание причиняло боль сильнее всего.       Поэтому сейчас он стоял неподвижно не потому, что сохранял самообладание. Он стоял неподвижно потому, что боялся сделать хоть один шаг. Боялся признать самому себе, насколько сильно успел её полюбить.       Один из приборов издал резкий предупреждающий сигнал и Доктор мгновенно поднял голову. Проверил показатели, потом резко протянул руку. — Ещё раствор. Сейчас-же.       «Дурак» подал флакон, и Доктор набрав его в шприц, быстро ввёл препарат. Лишь после этого напряжение немного ослабло.        В этот момент Билетёр медленно накрыл свою маску руками, стараясь не поддаваться внутренней панике, прислушиваясь к сигналам аппаратуры.       Доктор сохранял спокойствие дольше всех. Не потому, что боялся меньше остальных и не потому, что был холоднее или безразличнее. Просто за долгие годы он научился прятать собственный страх настолько глубоко, что окружающие почти перестали замечать его существование. Работа врача в этом безумном цирке научила его простой и жестокой истине: паника никогда не спасает жизни. Спасают знания, опыт, способность сохранять ясность рассудка тогда, когда остальные уже теряют почву под ногами.       Но сейчас речь давно уже шла не о пациентке. На этом столе сейчас лежала девушка, ставшая частью его семьи. Человек, которого он привык видеть за общим столом после представлений, которому помогал справляться с простудами, бессонницей и случайными травмами, та кто без опаски заходила в его палатку поздними вечерами просто поговорить, пока он разбирал инструменты или записывал наблюдения за экспериментами в свои бесконечные журналы. Она настолько естественно вплелась в повседневную жизнь цирка, что теперь уже невозможно было представить это место без неё. И именно поэтому страх становился по-настоящему невыносимым.       Последние недели он почти не спал. Каждая свободная минута уходила на изучение старых записей, пожелтевших рукописей и редких свидетельств о беременностях между людьми и монстрами. Он перечитывал одни и те же страницы по несколько раз, выискивая детали, которые мог упустить раньше. Иногда ему казалось, что ответ совсем рядом, что ещё немного, и он найдёт решение, способное устранить все риски. Но затем очередная теория рушилась, оставляя после себя лишь новые вопросы. Его журналы заполнялись всё быстрее, однако вместе с объёмом знаний росло и неприятное ощущение собственной беспомощности. За свою жизнь он изучил сотни болезней, освоил десятки методов лечения, научился работать в условиях, которые большинство врачей сочли бы невозможными. Он собирал знания буквально по крупицам, выменивая книги, переписывая редкие трактаты и годами совершенствуя собственные навыки. Но сейчас весь этот опыт внезапно казался недостаточным…       И это пугало его сильнее всего.       Потому что врач способен принять смерть лишь тогда, когда знает, что сделал всё возможное. Но что, если возможного оказалось недостаточно? Что, если где-то существовала книга, которую он не успел прочитать? Статья, которую так и не нашёл? Методика, которую не успел изучить? Что, если однажды он допустил ошибку, которую сейчас уже невозможно исправить? Что, если жизнь девушки оборвётся лишь потому, что ему не хватило знаний? Эта мысль преследовала его последние месяцы почти непрерывно, просачиваясь даже в самые спокойные моменты.       И сейчас, наблюдая за тем, как девушка из последних сил пытается выдержать очередную волну боли и безуспешно тужится, как её лицо теряет последние краски, а дыхание становится всё тяжелее, он впервые по-настоящему ощутил старый страх, который, как ему казалось, давно остался в прошлом. За голубыми линзами маски его взгляд задержался на ней чуть дольше обычного, и внезапно перед внутренним взором всплыли совсем другие лица. Лица тех, кого он когда-то уже потерял. Тех, кого не смог спасти. Тех, кого любил всей душой. Время притупило воспоминания, сделало их менее острыми, однако не уничтожило полностью. Старые раны по-прежнему существовали где-то глубоко внутри. И теперь, когда он вновь видел перед собой дорогого человека, балансирующего на грани между жизнью и смертью, эти раны начали открываться снова.       На мгновение ему показалось, что он вновь стоит посреди прошлого, наблюдая, как рушится всё, что было ему дорого. Вновь чувствует ту беспомощность. Вновь ощущает приближение пустоты, которая остаётся после потери. Вновь понимает, что никакие знания не способны отменить боль расставания. И именно это осознание оказалось самым страшным. Не смерть сама по себе. Не операция. Не риск. А мысль о том, что он снова может остаться один среди тех вещей, которые когда-то принадлежали живому человеку. Снова услышать тишину там, где раньше звучал голос. Снова смотреть на пустующее место за столом.       Его пальцы едва заметно дрогнули. Настолько слабо, что никто этого не заметил. Никто, кроме него самого. И тогда Доктор окончательно признался себе в том, что боялся произнести даже мысленно. Он боялся. Не как врач. Не как учёный. Не как хранитель знаний цирковой семьи. Он боялся как друг. Как тот, кто слишком сильно привязался к тем, кого однажды назвал своей семьёй. Боялся потерять девушку. Боялся потерять ребёнка. Боялся вновь пережить ту опустошающую боль, которая когда-то уже лишила его слишком многого.       Именно поэтому спустя секунду он заставил себя отбросить страх. Запереть его там же, где хранил все остальные свои старые раны. Потому что сейчас он был нужен им не как испуганный друг. Сейчас он должен был стать врачом. Последней преградой между жизнью и смертью. Последней надеждой для девушки. Последней надеждой для ребёнка. Последней надеждой для всей своей семьи. И когда он наконец поднял взгляд на остальных, его голос вновь звучал ровно и спокойно, хотя внутри уже бушевала настоящая буря.       Доктор медленно закрыл журнал и на несколько секунд задержал ладонь на его потрёпанной обложке, словно мысленно перечитывал все записи, которые успел сделать за последние месяцы. Под его пальцами скрывались десятки страниц наблюдений, расчётов, предположений и выводов, сотни часов работы, бессонных ночей и бесконечных попыток предусмотреть каждую возможную опасность. За всё это время он исписал столько бумаги, что мог бы восстановить по памяти практически каждый день этой беременности, однако сейчас ни одна из записей не могла дать ему ответ, который он хотел увидеть. Внутри нарастало неприятное чувство, знакомое любому врачу, когда знания уже привели к выводу, а разум всё ещё отчаянно пытается найти хоть какую-нибудь ошибку в собственных расчётах.       Не произнеся ни слова, он снова подошёл к операционному столу. Девушка тяжело дышала, измученная бесконечными часами схваток. Её лицо побледнело настолько, что казалось почти прозрачным в свете ламп, а влажные пряди волос прилипли к вискам и щекам. Каждое движение давалось ей с огромным трудом, словно даже поднять веки теперь требовало усилий. Очередная волна боли заставила её едва заметно вздрогнуть даже сквозь действие препаратов, а пальцы судорожно сжали простыню.       Доктор осторожно положил ладонь на напряжённый живот, прислушиваясь не только к движениям ребёнка, но и к собственным ощущениям. Его пальцы медленно скользили по поверхности кожи, задерживаясь в отдельных местах чуть дольше обычного. Несколько секунд он стоял неподвижно, сосредоточенно анализируя то, что чувствовал, после чего нахмурился и повторил осмотр снова. Затем ещё раз. И ещё. Со стороны это выглядело почти навязчиво, будто он отказывался принимать очевидное и продолжал искать несуществующую ошибку. Время шло, а его движения становились всё более внимательными и осторожными.       Закончив осмотр, он шагнул к аппаратуре. Голубые отблески приборов отражались в линзах маски, пока его взгляд скользил по цифрам и показателям. Он проверил сердцебиение девушки, затем ребёнка, снова вернулся к предыдущим данным, сравнил значения, нахмурился и вновь посмотрел на живот. После этого ещё раз проверил положение плода, будто надеялся, что за последние минуты что-то изменилось само собой. Но ничего не менялось.       Ребёнок по-прежнему находился в неправильном положении, организм девушки по-прежнему был на грани истощения, а время продолжало уходить.       Пьеро наблюдал за происходящим неотрывно. Чем дольше длилась эта странная череда проверок, тем сильнее внутри него росло чувство тревоги. Он слишком хорошо знал Доктора, чтобы не понимать: тот никогда не делает ничего дважды без причины. Каждый новый осмотр выглядел как попытка отыскать спасительный выход, который постоянно ускользал из рук.       Наконец Доктор медленно выпрямился. Несколько секунд он просто стоял неподвижно возле стола, не произнося ни слова. Голубые линзы маски были направлены куда-то поверх операционного стола, однако взгляд казался отсутствующим, словно он просчитывал последствия решения, которое совершенно не хотел принимать. — Доктор? — тихо окликнул его Джестер.       Ответа не последовало. Лишь размеренное пищание аппаратуры продолжало нарушать напряжённую тишину палатки.       Джестер нахмурился и сделал шаг вперёд. — Что происходит?       На этот раз вопрос прозвучал значительно жёстче.       Доктор медленно повернул голову в его сторону. Его пальцы незаметно сжались на металлическом краю стола так сильно, что метал под его пальцами прогнулся с глухим скрипом. Для любого другого человека подобная реакция осталась бы незамеченной, однако члены цирковой семьи слишком хорошо знали своего врача. Это было редкое проявление эмоций для существа, которое обычно сохраняло безупречное самообладание даже в самых тяжёлых ситуациях.       Он перевёл взгляд на девушку, затем на её живот, и после этого ещё раз посмотрел на приборы. Лишь затем его голос нарушил тишину: — Я больше не могу ждать.       Слова прозвучали спокойно, без повышения тона и без признаков паники, однако в наступившей тишине они оказались тяжелее любого крика.       Пьеро резко поднял голову. Арлекин мгновенно перестал нервно постукивать пальцами по собственному локтю. Билетёр медленно повернулся к Доктору всем корпусом. Да, даже девушка сквозь усталость почувствовала, как внутри всё холодеет от нехорошего предчувствия.       Несколько секунд Доктор молчал, словно давая самому себе последнюю возможность передумать или найти другое решение. Но выбора уже не оставалось. Он обвёл взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом лишь на мгновение, после чего наконец произнёс то, что понимал уже давно: — Ребёнок не сможет появиться на свет обычным путём. — Что это значит? — первым спросил Джестер.       Доктор несколько секунд молчал. — Раскрытия недостаточно. А её силы уже на критически низкой точке. Это значит, что, если мы продолжим ждать, опасность будет расти для них двоих.       Слова прозвучали негромко, однако эффект оказался подобен удару. Девушка почувствовала, как внутри всё похолодело сильнее любого страха, который ей доводилось испытывать прежде. Она слишком устала, чтобы задавать множество вопросов, но одного взгляда на Доктора оказалось достаточно. Он не паниковал. Не колебался. Уже принял решение и теперь готовился действовать. Однако за этой уверенностью скрывалось понимание серьёзности ситуации. Взяв в руку шприц с опасно длинной и толстой иглой, Доктор набрал в неё странно светящуюся розовую жидкость. С помощью Пьеро перевернул девушку на бок, и произвёл быстрый, точный укол в область поясницы.       И всё же, после того как неизвестная жидкость попала внутрь, не убирая боль до конца, но немного сглаживая её, среди страха постепенно появлялось другое чувство. Странное, почти необъяснимое. Несмотря на боль, несмотря на неизвестность, несмотря на угрозу, нависшую над всеми ними, девушка ощущала присутствие ребёнка. Каждый раз, когда внутри ощущалось движение, ей становилось немного легче переносить происходящее. Будто сквозь весь этот ужас разрывающегося изнутри тела, от лопавшихся сосудов, до неё доносилось молчаливое напоминание о том, ради чего они продолжают бороться.       Когда приготовления были завершены, палатка погрузилась в напряжённую тишину. За её стенами уже во всю начинался день. Бледный свет медленно окрашивал ткань шатров и пустующую цирковую площадку. Сейчас же весь цирк словно замер в ожидании. Впервые за долгие годы ни один из его обитателей не думал о зрителях, выступлениях или дороге. Всё внимание маленькой странной семьи было сосредоточено на одной палатке, внутри которой решалась судьба сразу двух жизней.       И когда Доктор занял своё место возле операционного стола, а остальные замерли в тревожном ожидании, никто уже не сомневался: наступил момент, который навсегда изменит историю их цирка. Неважно, кто окажется отцом ребёнка. Неважно, насколько необычным он родится. Главное заключалось в другом. После месяцев тревог, догадок, страхов и надежд новая жизнь наконец собиралась впервые увидеть свет. И ради этого каждый из них был готов сделать всё возможное.       Девушка уже почти не воспринимала происходящее вокруг. Боль, которая ещё недавно приходила волнами, постепенно превратилась в непрерывное мучительное присутствие, растекающееся по всему телу. Она ощущала её не как отдельное чувство, а как новую реальность, внутри которой теперь существовала каждая мысль, каждый вдох и каждый удар сердца. Ей казалось, будто собственное тело стало тесной клеткой, стены которой медленно смыкаются со всех сторон, лишая возможности двигаться, думать и даже дышать свободно. Временами перед глазами вспыхивали цветные пятна, окружающие лица расплывались, превращаясь в неясные силуэты, а голоса доносились словно сквозь толщу воды. Только прикосновение Пьеро оставалось якорем, удерживающим её сознание на поверхности. Огромная ладонь монстра крепко сжимала её руку, и девушка чувствовала это прикосновение даже тогда, когда всё остальное растворялось в тумане усталости.       Доктор продолжал работать с привычной сосредоточенностью существа, который полностью погружён в свою задачу. Его длинный тёмный балахон был аккуратно подвязан, рукава закатаны, а голубые линзы маски отражали свет ламп холодными отблесками. Он не позволял себе ни одного лишнего движения. Каждый разрез скальпеля по плоти был точным, выверенным и спокойным, словно речь шла о самой обычной операции. Однако остальные слишком хорошо знали его, чтобы не замечать напряжения, скрытого за этой профессиональной невозмутимостью. Он почти не разговаривал, ограничиваясь короткими указаниями «дуракам», и редкими вопросами о состоянии девушки, а его журнал с записями лежал раскрытым рядом, исписанный многочисленными заметками о беременности, которой, по мнению большинства известных ему источников, вообще не должно было существовать.       Наступил момент, когда организм окончательно исчерпал свои силы. Очередной приступ боли оказался настолько сильным, что девушка выгнулась прямо под скальпелем и тот дёргано полоснул по внутренним мышцам. Она сжимала пальцы Пьеро до побелевших костяшек. Мир вокруг неё на мгновение вспыхнул ослепительным светом, после чего словно провалился в бездонную темноту. Последнее, что она услышала перед тем, как потерять сознание, был панический писк аппаратуры.       Для неё наступила пустота.       Для остальных же настоящий кошмар только начинался.       Пьеро первым понял, что девушка больше не реагирует. Огромный фигура резко поднялась со своего места, и в его движении впервые за долгое время не было ни контроля, ни расчёта.       Его плечи дрогнули. Затем ещё раз.       Поначалу никто даже не понял, что происходит. Огромное существо, способное внушить ужас одним своим видом, стояло неподвижно, склонив голову, а затем по белой маске медленно скатилась первая крупная слеза. За ней вторая. Третья. Он даже не пытался их скрыть. Потому что сейчас ему было всё равно.       Всё, что имело значение, лежало перед ним на столе без сознания.       Пьеро поднял руку девушки и осторожно, почти благоговейно, прижал её ладонь к своей груди. Его пальцы дрожали так сильно, что он не мог этого скрыть, а голос, когда он наконец заговорил, оказался непривычно тихим и хриплым. — Пожалуйста… — едва слышно прошептал он. — Não me deixe, minha Pierrette…       Он прижался лбом к её руке, словно надеялся удержать её одним этим прикосновением, словно вся его любовь могла стать якорем, который не позволит ей исчезнуть. Дрожь по его телу начинала усиливаться вместе с накатывающими эмоциями. Словно даже воздух вокруг него начинал закручиваться, а тени наполнялись густотой и оживали, образовывая уродливые образы. Он выглядел существом, которое готово разорвать мир на части ради одного единственного человека. Даже короткий взгляд Доктора не заставил его остановиться.       Арлекин побледнел настолько заметно, что это бросалось в глаза даже при тусклом освещении палатки. И не смотря на своё состояние, он подлетел к разъярённому Пьеро и обхватил его своими руками и щупальцами, чтобы удержать его на месте. — Стой! — голос дрожал, но он держался. — Так ты ей не поможешь!       Джестер так же в одно мгновение оказался рядом, вместе с черноволосым циркачом оттаскивая Пьеро подальше от операционного стола, а Билетёр медленно съезжал по плотной ткани стенки шатра, придерживая руку в области сердца, ему казалось, что оно сейчас остановится как и это мгновение.       Минуты растягивались в мучительную бесконечность. Никто не произносил лишних слов, лишь сдерживая яростное рычание и крики красного циркача обращённые к его любимой, и которого насильно скрутили по рукам и ногам. Всё внимание было приковано к Доктору, который продолжал свою работу с пугающей сосредоточенностью. Время утратило привычный смысл. Казалось, будто сама палатка замерла между двумя ударами сердца, ожидая решения судьбы. За её стенами уже окончательно наступил разгар дня, однако никто внутри не замечал этого. А затем… наступил момент, которого все ждали и одновременно боялись больше всего.       Доктор осторожно поднял окровавленное тело ребёнка. И мир замер, никто не двигался, никто не дышал.       Младенец не издал ни звука. Не заплакал. Не пошевелился.       Он лежал в руках Доктора неподвижно, и эти несколько секунд показались окружающим длиннее всей прошедшей ночи. В груди Пьеро словно образовалась ледяная пустота и сердце до этого бешено бившееся в приступе ярости, застыло пропуская удары. Арлекин отвёл опустевший взгляд вниз. Джестер впервые выглядел существом, не способным придумать ни единого слова, он замер, в неверии смотря на обездвиженное тело девушки и окровавленного младенца. Даже Билетёр потерял свою обычную невозмутимость, запрокидывая голову назад в приступе накатившего отчаяния и предобморочного состояния. Всё было зря?...       Тишина становилась невыносимой.       Именно поэтому момент, когда Доктор мягко похлопал маленькое тельце, и ребёнок внезапно открыл глаза, показался почти чудом.       Его взгляд оказался удивительно ясным и живым. Не младенчески рассеянным, а внимательным, словно маленькое существо уже пыталось изучить окружающий мир. Несколько секунд он просто смотрел по сторонам, а затем вместо ожидаемого плача издал странный звонкий звук, напоминающий одновременно детский смех и далёкое позвякивание цирковых бубенцов. Это было настолько неожиданно, что напряжение, державшее всех в плену долгие часы, разрушилось мгновенно.       Арлекин первым нервно рассмеялся сквозь выступившие слёзы, и прикрыл своё маску на лице руками. Джестер облегчённо выдохнул, проводя пальцами по вспотевшему лбу маски, убирая в сторону неприятно липнувшие пряди длинных волос. Билетёр впервые позволил себе открыто улыбнуться от всего сердца, что бушевало громким грохотом в груди. А Пьеро просто закрыл глаза и медленно опустился коленями на пол, словно из его плеч наконец исчезла тяжесть, которую он нёс на протяжении всей беременности, с глазных прорезей его маски ручьями полились горячие слёзы.       Ребёнок оказался поразительным. Маленькое тело покрывала мягкая светлая шерсть лишь в отдельных местах, на голове красовались уже сформированные два маленьких рожка белого цвета, на плечах проступали маленькие усики в размере пяти штук на каждом, а на спине вдоль хребта проступали четыре маленьких бугорка. Кончик тонкого хвоста лениво двигался из стороны в сторону, словно живя собственной жизнью. Светлые, короткие волосы напоминали Пьеро, хитрая полуулыбка удивительно походила на повседневное выражение лица Арлекина, внимательный взгляд временами приобретал озорной блеск Джестера, а внимательность, с которой младенец разглядывал окружающих, напоминала Билетёра. Казалось, будто сама природа решила собрать в одном существе частички каждого члена цирковой семьи. Только черт Доктора в нём не находилось вовсе, что и не удивительно, ведь он никогда не интересовался девушкой в плотском плане и не приглашал её в свою палатку для ночей страсти, но позже это обязательно станет причиной бесконечных шуток и подколок со стороны остальных членов семьи.       Однако Доктор не позволил себе ни секунды облегчения.       Лишь коротко убедившись, что ребёнок дышит самостоятельно и не нуждается в немедленной помощи, он передал младенца одному из «дураков», после чего сразу вернулся к операционному столу. Для остальных самым страшным испытанием этой ночи уже стало рождение ребёнка, однако для него работа ещё не закончилась. Даже близко.       Девушка по-прежнему оставалась без сознания. На белых простынях темнели следы крови. Аппаратура продолжала размеренно отсчитывать удары её сердца, а каждый новый сигнал приборов заставлял присутствующих невольно прислушиваться к их ритму.       Доктор быстро осмотрел операционное поле, оценивая состояние тканей и степень повреждений, после чего принялся завершать то, что не имел права оставить незавершённым. Его движения оставались спокойными и точными, хотя за внешней собранностью скрывалось напряжение последних часов. Игла вновь и вновь проходила через повреждённые ткани, аккуратно стягивая края раны ровными швами. Время от времени он проверял кровотечение, менял инструменты, отдавал помощникам короткие распоряжения и снова возвращался к работе, не позволяя себе отвлекаться ни на секунду.       Палатку вновь накрыла тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием инструментов, шорохом бинтов и размеренным писком аппаратуры.       Прошло довольно много времени, прежде чем Доктор наконец снял окровавленные перчатки и медленно выпрямился. Он ещё раз внимательно осмотрел наложенные швы, проверил повязки, убедился, что кровотечение полностью остановлено, после чего подошёл ближе к девушке и осторожно коснулся пальцами её шеи, нащупывая пульс.       Он был слабым, очень слабым, но ровным.       Пальцы Доктора задержались на коже немного дольше обычного, словно он хотел убедиться в этом ещё раз. Лишь после этого он позволил себе сделать шаг назад. — Операция завершена, — негромко произнёс он.       Никто не ответил.       Слишком много сил было потрачено за эту бесконечную ночь. Слишком много страха всё ещё оставалось внутри каждого из них.       Девушку осторожно переложили на подготовленную кровать возле дальней стены палатки. Аппаратуру перенесли следом и вновь подключили к ней, чтобы наблюдать за состоянием организма. Билетёр и пара «дураков» осторожно омыли её тело от остатков потемневшей крови, с мощью тёплой воды и тряпок. Поправили повязки, и над её головой размеренно мигали маленькие огоньки приборов, а их ровное попискивание постепенно становилось главным звуком внутри шатра.       Казалось, что после рождения ребёнка всё должно было закончиться. Но ожидание продолжалось. Теперь уже другое. Не менее мучительное.       Часы тянулись невероятно медленно. За стенами палатки окончательно наступила вторая половина дня. Солнце поднялось над цирковым лагерем, потом начало медленно подниматься всё выше, окрашивая тканевые стены тёплым светом, однако внутри время словно остановилось.       Ребёнок успел уснуть на руках Пьеро, потом проснуться и побывать на руках Джестера, ручкой играясь с его длинными фиолетовыми локонами, и после он вновь задремал в руках беловолосого циркача. А девушка всё не открывала глаз.       Каждый новый сигнал аппаратуры заставлял присутствующих поднимать головы. Каждый раз, когда её дыхание становилось чуть тише, сердце Пьеро болезненно сжималось. Он не отходил от неё ни на шаг. Даже тогда, когда остальные пытались убедить его хотя бы ненадолго присесть или отдохнуть, он лишь молча качал головой.       В какой-то момент Пьеро всё же не выдержал. Осторожно передав ребёнка Арлекину, монстр поднялся со своего места и подошёл к кровати. Несколько секунд он просто смотрел на её лицо. Слишком бледное. Слишком неподвижное. Слишком далёкое. Она лежал перед ним на этой кровати, заставляя чувствовать собственное бессилие. Пьеро медленно опустился рядом на колени и осторожно взял её ладонь в свои руки, словно боялся причинить ей боль даже сейчас. — Почему она не просыпается?.. — его голос прозвучал неожиданно тихо, почти надломлено.       Доктор, сидевший неподалёку за столом и просматривавший записи наблюдений, поднял взгляд поверх раскрытого журнала. Несколько секунд он молча наблюдал за показателями приборов, после чего спокойно ответил: — Потому что её организм пережил больше, чем должен был пережить.       Пьеро сглотнул. Ему не понравился этот ответ, совсем не понравился. Он поднял взгляд на Доктора. — Но она проснётся?       На этот раз пауза показалась мучительно долгой. Доктор посмотрел на приборы, на показания дыхания девушки, на ритмичную линию её пульса, на человека, ради которого сейчас переживал весь цирк. И лишь затем ответил: — Да.       Всего одно слово, короткое, такое простое, но именно оно впервые за весь день заставило остальных по-настоящему поверить, что кошмар действительно закончился.       Пьеро ничего не ответил, лишь крепче сжал её ладонь и осторожно прижал к своей груди, словно хотел почувствовать хоть какую-то связь между ними. После этого разговоров почти не было.       Усталость наконец начала брать своё.       Арлекин сидел на полу неподалёку от кровати девушки, с ребёнком на руках и время от времени украдкой поглядывал то на младенца, то на девушку. Джестер молча устроился возле одной из стоек шатра, непривычно тихий и задумчивый. Билетёр осторожно присел у входа, на принесённый «дураками» стул. Даже «дураки» передвигались по палатке необычно осторожно, будто боялись нарушить покой этого хрупкого момента.       А затем потянулись долгие часы ожидания. Тягучие, медленные, почти бесконечные.       И именно поэтому, когда ближе к вечеру ресницы девушки наконец едва заметно дрогнули, а её дыхание изменилось, словно сознание постепенно возвращалось из далёкой темноты обратно к свету, это оказалось для всех не меньшим чудом, чем рождение самого ребёнка. Именно тогда страх, который никто из них не осмеливался озвучить вслух, наконец начал отпускать их сердца.       Когда девушка наконец пришла в сознание, солнце уже стремилось к глубокому закату. Сквозь просветы палатки внутрь проникал мягкий золотисто-алый свет, превращая ночной кошмар в далёкое воспоминание. Её взгляд сначала растерянно скользнул по высокому своду шатра, словно пытаясь вспомнить, где она находится и почему всё вокруг кажется одновременно знакомым и чужим. Затем взгляд медленно опустился ниже, остановившись на стойке с подвешенным прозрачным пакетом раствора, от которого к её руке тянулась тонкая трубка. Где-то рядом негромко попискивала аппаратура. Только теперь она начала чувствовать собственное тело. Под простынёй всё было туго стянуто бинтами, повязками и медицинскими бандажами. Каждое движение отзывалось тупой тяжестью в мышцах. Воздух пах антисептиком, лекарствами и едва уловимыми нотами мыла, которым кто-то совсем недавно осторожно смывал с неё кровь и следы долгой ночи.       Некоторое время она просто лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и пытаясь собрать воедино обрывки памяти. Последним, что она помнила, была боль. Не просто боль, а нечто огромное и всепоглощающее, полностью подчинившее себе весь её мир. Она помнила бесконечные часы схваток, голоса, доносившиеся словно сквозь толщу воды, руки, удерживающие её на поверхности сознания, яркий свет ламп и ощущение собственного тела, постепенно теряющего последние силы. Затем воспоминания обрывались. За ними начиналась пустота. И теперь, оказавшись по другую сторону этой темноты, девушка вдруг почувствовала странное беспокойство, происхождение которого не могла понять сразу. Пустота.       За последние месяцы девушка настолько привыкла к постоянным движениям внутри себя, к толчкам, перекатываниям и внезапным прикосновениям маленьких ладоней изнутри, что теперь отсутствие этих ощущений показалось почти пугающим. Непривычная лёгкость собственного тела вызвала резкий холодок где-то глубоко внутри груди. Её сердце дрогнуло.       Ребёнок.       Её пальцы невольно сжали край простыни, а дыхание стало чуть чаще. Она медленно повернула голову в сторону и именно тогда увидела Пьеро.       Девушка медленно повернула голову. И первым увидела Пьеро. На одно короткое мгновение девушка даже не узнала его. Не потому, что изменились его черты. Изменилось что-то гораздо глубже. За одну единственную ночь его лицо словно стало старше на несколько лет. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Плечи, всегда казавшиеся способными выдержать любой груз, выглядели непривычно тяжёлыми и уставшими. Но больше всего её поразили глаза. В них по-прежнему жило что-то, не успевшее исчезнуть окончательно. Следы пережитого ужаса. Следы того страха, который оказался настолько велик, что оставил после себя отпечаток даже теперь, когда опасность уже осталась позади.       Пьеро заметил её взгляд почти мгновенно.       На его маске, что-то дрогнуло. Напряжение, державшее его последние сутки, наконец начало отпускать. Он медленно поднялся со своего места и сделал несколько шагов к кровати. Только теперь девушка заметила, что на его руках кто-то лежит. Маленькое свёрнутое одеяло. Крохотная фигура. И мир вокруг словно замер.       Пьеро осторожно опустился рядом и так бережно, словно держал самое драгоценное сокровище на свете, протянул ребёнка ей. В этот момент она уже почти не замечала никого вокруг. Ни Арлекина, прячущего улыбку за рукавом, но не скрывающего бегущих слёз. Ни Джестера, коротко и серьёзно кивающего головой. Ни Билетёра, сидевшего у входа в шатер и обессиленно опустившего плечи. Ни даже Доктора, стоящего чуть в стороне от её кровати, и наблюдающего за ней. Всё её внимание было приковано только к маленькому существу, которое столько месяцев росло внутри неё и ради которого они все прошли через этот кошмар.       Будто почувствовав её присутствие, ребёнок открыл глаза. Светлые ресницы дрогнули, а ясный внимательный взгляд сразу остановился на её лице. Не существовало слов, способных описать ту волну чувств, которая поднялась внутри неё в этот момент. Страх, сопровождавший её последние месяцы, растворился за одно мгновение. Напряжение бесконечной ночи исчезло. Осталось лишь осознание того, что он жив. Что они оба живы.       Слёзы выступили на глазах сами собой прежде, чем она успела это заметить. Девушка медленно подняла руку и осторожно коснулась кончиками пальцев мягкой детской щеки, покрытой лёгким светлым пушком. Ребёнок тут же повернул голову вслед за прикосновением, а затем неожиданно крепко ухватился своей маленькой, когтистой ладонью за её палец, словно боялся отпустить.       В палатке воцарилась удивительная тишина. Никто не спешил её нарушать. После бесконечной ночи, после месяцев тревоги, ожидания и страха больше не существовало слов, способных выразить то, что чувствовал каждый из них. Они были не нужны. Потому что впервые за очень долгое время все страхи действительно остались позади. И теперь, когда последние лучи заходящего солнца окрашивали стены шатра мягким золотым светом, маленькая странная семья наконец могла позволить себе просто быть рядом друг с другом.       Они выжили.       И этого было достаточно для всех.