Бонус №1: Маленький король

      Прошло всего несколько дней после родов, однако атмосфера внутри цирка изменилась настолько сильно, что временами девушке казалось, будто она проснулась в совершенно другом мире. Исчезло постоянное напряжение последних месяцев. Исчезли тревожные взгляды, которыми её сопровождали во время беременности. Исчезли бесконечные медицинские осмотры, ежедневные опасения и разговоры шёпотом за пределами палатки. Даже сам цирковой лагерь словно выдохнул после пережитого кошмара. Вечерами между шатрами снова слышался смех, «дураки» перестали ходить на цыпочках возле медицинской палатки, а над площадкой всё чаще звучала привычная музыка репетиций.       Самой девушке всё ещё приходилось соблюдать предписания Доктора, большую часть времени отдыхать и терпеть бесконечную заботу Пьеро, который теперь одновременно следил и за ней, и за ребёнком, превращаясь в настоящую катастрофу гиперопеки. Однако к собственному удивлению, девушка довольно быстро поняла, что самым надёжным помощником в уходе за ребёнком оказался вовсе не Пьеро, а Джестер.       Тот каким-то совершенно необъяснимым образом всегда знал, почему малыш плачет, чего именно хочет и как его успокоить. Пока остальные отцы начинали строить предположения, спорить между собой или паниковать по поводу каждого подозрительного звука, Джестер обычно уже держал ребёнка на руках и совершенно спокойно решал проблему раньше, чем остальные успевали её сформулировать.       Стоило Джестеру появиться рядом, как недовольное сопение малыша быстро сменялось любопытством, а плач неожиданно прекращался. Он без труда укачивал ребёнка, рассказывал ему какие-то бессмысленные истории, и умудрялся одновременно спорить с Арлекином, читать книгу и удерживать малыша на одной руке так уверенно, словно занимался этим всю жизнь.       Впрочем, никто в цирке этому особенно не удивлялся. Когда девушка в один из дней спросила, откуда у него столько опыта, Билетёр лишь невозмутимо заметил, что Джестера уже много лет неофициально называют «Мамочкой Джестером». Сам Джестер после этого минут десять возмущался, утверждая, что это чудовищная клевета, и совершенно «дурацкое прозвище», а затем немедленно прервал спор на середине фразы, потому что ребёнок начал икать и его срочно нужно было взять на руки.       Самое удивительное заключалось в том, что малыш, похоже, действительно доверял ему. Даже Пьеро, который после рождения сына превратился в воплощение родительской тревоги, постепенно начал успокаиваться, если видел, что ребёнок находится рядом с Джестером. И хотя каждый член семьи по-своему заботился о маленьком монстре, именно рядом с ними всеми вместе девушка впервые начала по-настоящему чувствовать, что её сын принадлежит не только ей или кому-то одному из своих отцов. Он словно стал ребёнком всего цирка сразу.       Именно поэтому новая проблема, неожиданно возникшая на общем семейном собрании, выглядела почти комично.       У ребёнка всё ещё не было имени.       В тот вечер под навесом возле кухни было необычайно спокойно. После последних недель тревоги, бессонных ночей и постоянного напряжения сама возможность собраться всем вместе казалась почти роскошью. В воздухе смешивались запахи свежего хлеба, пряностей и горячего чая, который Пьеро зачем-то продолжал подливать девушке каждые несколько минут, хотя её кружка ещё ни разу не успела опустеть даже наполовину. Она давно перестала спорить. После рождения ребёнка огромный монстр окончательно превратился в воплощение чрезмерной заботы и теперь следил одновременно за состоянием их общего сына, её самочувствием, температурой воздуха и, вероятно, за движением звёзд на небе.       Сам виновник собрания чувствовал себя прекрасно. Устроившись на руках Пьеро, малыш лениво перебирал коготками складки красной туники одного из своих отцов и с серьёзным видом изучал окружающих, словно именно ему предстояло принимать окончательное решение. Его хвост то и дело лениво покачивался из стороны в сторону, цепляясь за рукава, край стола и всё, до чего мог дотянуться.       Тем временем Билетёр, сидевший рядом с Пьеро и девушкой, во главе стола, сохранял настолько безупречно прямую осанку, будто председательствовал на заседании какого-нибудь чрезвычайно важного совета, а не участвовал в обсуждении имени четырехдневного младенца. — Это начинает выглядеть непрофессионально, — заявил он, сцепив пальцы в замок и окинув присутствующих строгим взглядом поверх края чашки с кофе.       Рядом тихо потрескивала подвешенная под навесом лампа. Вечерний ветерок лениво шевелил ткань шатров, а где-то неподалёку слышался приглушённый шорох «дураков», заканчивавших очередную разгрузку материалов. — Ему всего четыре дня, — заметил Джестер, развалившись на своём стуле настолько свободно, насколько это вообще позволяла его утончённая фигура, по левую сторону от Билетёра. И изредка поворачивал голову в сторону малыша. — Именно, — Билетёр слегка наклонил голову, подчёркивая свою правоту. — И? хочешь сказать, что большинство детей получают имя через несколько минут после рождения, а наш нет? — продолжил Джестер, приподняв бровь. — Вот именно, — Билетёр кивнул, довольный, что его мысль наконец‑то поняли. — Ты только что повторил то же самое, — Джестер несколько секунд смотрел на него, после чего медленно моргнул, изображая крайнее удивление. — Потому что ты наконец начал понимать проблему, — Билетёр медленно повернул к нему голову, его глаза синего и белого цвета сверкнули.       Арлекин, сидя напротив Джестера, громко фыркнул и закинул ноги прямо на стол для обсуждений, демонстративно показывая своё отношение к подобной бюрократии. Судя по выражению его маски на лице, происходящее доставляло ему огромное удовольствие ещё до начала обсуждения. Он явно собирался превратить выбор имени в полноценное цирковое представление. — Слушайте, а давайте назовём его Пульчинелла, потому что… — Арлекин хлопнул в ладоши, широко улыбаясь и уже предвкушая реакцию.       Наступила короткая пауза. Девушка даже не успела поднять голову от кружки, как уже чуть было не подавилась своим лечебным чаем. — Нет, — одновременно ответили Билетёр, Доктор и девушка. — Даже не дали договорить, — Арлекин всплеснул руками, и начал балансировать на двух ножках стула вопреки законам здравого смысла.       Доктор, сидя по правую сторону от Арлекина, на другом конце стола, перевернул страницу раскрытой книги, лежавшей у него на коленях, и только после этого спокойно поднял взгляд голубых линз маски. — Потому что это ужасное имя, — произнёс он ровным тоном. — Это прекрасное имя! — Арлекин выпрямился, чуть не потеряв равновесие. — Оно звучит музыкально! И в нём есть что‑то театральное! — Для взрослого итальянского комедианта семнадцатого века. — Какая разница? — Арлекин наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — Имена, это же просто звуки! — Огромная. — Почему?       Доктор ненадолго задумался, поправил маску и произнёс: — Потому что ребёнок не должен звучать как персонаж старинной пьесы, задолжавший деньги половине Европы, — он задумчиво постучал пальцем по обложке книги.       Даже Джестер невольно усмехнулся и прикрыл рот рукой, его плечи слегка подрагивали от сдерживаемого смеха. — Знаешь, впервые за долгое время я полностью согласен с Доктором, — Джестер откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Вы оба ничего не понимаете в искусстве, — Арлекин театрально схватился за сердце и откинулся на спинку стула так, словно только что пережил величайшее предательство в своей жизни. — К счастью, — сухо заметил Билетёр, делая пометку в своём блокноте. — Хорошо. Тогда Джестин, ведь… — черноволосый циркач щёлкнул пальцами. — Нет! — дружно ответили абсолютно все. — Я даже договорить не успеваю! — возмутился черноволосый циркач, широко раскрывая прорези своей маски. И с силой вцепился когтистыми перчатками в край стола. — Потому что результат всё равно будет одинаковым, от тебя другого и не стоит ожидать, — ответил Джестер, лениво покручивая между пальцами одну из своих длинных фиолетовых прядей. — Оно означает «шута»! — возмущённо выпалил Арлекин, скрестив руки на груди. — Именно поэтому, — совершенно не впечатлившись, ответил Джестер. — Чем тебе не нравятся шуты? — подозрительно прищурился Арлекин, смотря на как раз на шута их цирка.       Джестер выразительно приподнял бровь, затем картинно положил ладонь на грудь, словно долго репетировал этот жест на всякий случай. — Нам в цирке и так хватает одного шута, в лице меня, — подметил он с самодовольной улыбкой. — Самовлюблённый шут, — уточнил Арлекин, подмигивая. — Самый лучший вид шута, — парировал Джестер, подмигивая в ответ.       Пока Арлекин возмущённо пререкался с Джестером под холодным взглядом Билетёра, ребёнок совершенно неожиданно потянулся к Пьеро и обеими маленькими ладонями ухватился за длинную белую прядь волос, спадавшую через плечо, беловолосого циркача, поверх красной туники. Малыш тут же довольно заурчал, с интересом исследуя новую добычу и пытаясь немедленно засунуть её в ещё совсем беззубый рот.       Огромный монстр моментально перестал слушать спор. Совсем. Для него перестали существовать Арлекин, Джестер, Билетёр, Доктор и вообще весь окружающий мир. Он опустил взгляд на ребёнка так, словно только что стал свидетелем невероятного события. — Он держит мои волосы, — тихо произнёс Пьеро, его голос дрожал от переполнявших эмоций.       Девушка уже заранее знала, к чему всё идёт. — Да… — она медленно прикрыла глаза ладонью. — Он специально держит мои волосы, — самозабвенно говорит Пьеро, чуть ли не плача от умиления. — Он знает, что это мои волосы. — Пьеро, ему четыре дня… — девушка мягко покачала головой, пытаясь вернуть его к реальности.       Пьеро посмотрел на неё так, словно она только что сказала величайшую глупость на свете. — Именно. Он уже всё понимает.       Арлекин согнулся пополам от смеха, и расположил руки по краю стола. Джестер же прикрыл лицо рукой, его плечи подрагивали от сдерживаемого хохота. Даже Билетёр на мгновение прикрыл глаза, будто боролся с желанием прокомментировать происходящее.       Сама девушка лишь покачала головой. После рождения этого ребёнка и окончательной потери остатков здравого смысла, беловолосый циркач теперь воспринимал любое движение младенца как величайшее событие в истории мира. Пока малыш с упоением тянул белую прядь, Пьеро продолжал смотреть на него так, будто готов был вручить ребёнку все свои волосы, шатры, весь реквизит, весь цирк целиком и собственную душу. — Мне нравится Рори, — неожиданно произнёс он, не отрывая взгляда от малыша. Его голос прозвучал так искренне и нежно, что все невольно затихли.       За столом наступила новая пауза. Джестер медленно откинулся на спинку стула и обречённо вздохнул. — Конечно нравится, — протянул он, закатывая глаза.       Пьеро поднял голову, его брови, проявившись на белой маске, удивлённо приподнялись. — И? — спросил он с искренним недоумением. — Потому что это означает «Красный король», — Джестер указал на красную тунику Пьеро. Тот задумался, и его взгляд скользнул по собственной одежде. — И? — он всё ещё не понимал. — Ты носишь красное, — Джестер начал загибать пальцы. — Потому что меня заставляют, — недовольно фыркнул Пьеро. — Ты самый большой среди нас, — второй палец последовал за первым. — Это не аргумент. — Ты смотришь на ребёнка так, будто он только что подарил тебе весь мир, словно он король этой жизни, — к паре пальцев прибавился третий.       Пьеро посмотрел на малыша. Потом на Джестера. Потом снова на малыша. — Всё ещё не понимаю, что тебя смущает? Как по мне, Рори, это прекрасное имя.       На этот раз смех вырвался даже у Билетёра. Тихий, очень короткий, но настоящий. Даже Доктор тихо усмехнулся за страницами своей книги. Арлекин же расхохотался настолько громко, что ребёнок вздрогнул и возмущённо дёрнул хвостом, попадая тому по тыльной стороне ладони. — Хорошо, тогда мой следующий вариант — Тартилья! — громко предупредил Арлекин, но явно ошибившись и перепутав имя и название блюда. — Звучит как… не знаю даже, что… — немедленно заметил Джестер. — А твой вариант? — спросил Арлекин, тяжело вздохнув. — Шико, — спокойно ответил Джестер, махнув рукой в сторону. — Почему? — Потому что хотя бы звучит достойно. И имя имеет высокое значение в истории, — слегка улыбнулся Джестер. — Ты предлагаешь назвать ребёнка именем придворного шута. — А ты предлагаешь «тартилью».       Арлекин несколько секунд молча смотрел на него. — Справедливо.       Тем временем Доктор окончательно решил вмешаться в обсуждение. Закрыв книгу, он поправил её на коленях и посмотрел на присутствующих с таким видом, будто собирался читать академическую лекцию. — Если рассматривать историческую, культурную и астрономическую символику, то Регулус выглядит наиболее интересным вариантом. — Началось, — обречённо произнёс Билетёр, закатив глаза и машинально делая пометку в своём блокноте. Он слегка распрямил спину, будто готовясь высидеть долгую лекцию. Попутно с этим, поправил маленькое покрывало на малыше рядом, готовая и его к этой лекции. — Регулус является одной из самых ярких звёзд… — продолжал Доктор, словно не слышал колкого замечания Билетёра. — Началось, — повторил уже Джестер, тяжело вздохнув. Он поставил локти на край стола, запустил пальцы в волосы чёлки и слегка потянул, в жесте усталого смирения. — Опять эти астрономические экскурсы… — …и традиционно ассоциируется с царственностью… — продолжал свой монолог спокойный голос. — Началось! — взвыл Арлекин, запрокидывая голову назад в обречённой позе. Его маска исказилась гримасой преувеличенного страдания. — О, только не это! — …а также буквально переводится как «маленький король»… — невозмутимо подытожил Доктор, поправляя свою птичью маску на лице. Он даже не взглянул на всех возмущавшихся, полностью погружённый в свою мысль.       На этот раз Пьеро поднял голову настолько быстро, что ребёнок удивлённо пискнул от неожиданности и на мгновение выпустил прядь волос из крошечных коготков. Беловолосый циркач выпрямился во весь рост, его глаза засияли восторгом: — Маленький король? — тут же воодушевился он, и его голос зазвенел от радости. — Это же идеально! Смотрите, как он держится, прямо как настоящий монарх!       Пьеро осторожно приподнял малыша повыше, демонстрируя его всем, будто представляя будущего правителя. — Нет, — мгновенно ответил Джестер, резко выпрямившись и встав со своего места. — Почему нет? — удивлённо возмутился Пьеро, посмотрев на Джестера так, будто тот только что отверг величайший дар вселенной. — Потому что я вижу, как тебе понравилось, — Джестер указал на Пьеро пальцем с ироничной улыбкой. — Ты уже мысленно наряжаешь его в корону и даёшь скипетр. — Мне понравилось, — искренне подтвердил Пьеро, не скрывая радости. — Именно поэтому нет, — Джестер покачал головой, но в его фиолетовых огоньках глаз мелькнула теплота, и он присел обратно на стул. — Это хорошее имя, — настаивал Пьеро, прижимая малыша к груди. — Оно благородное, величественное… — Нет. — Почему? Джестер на мгновение задумался, затем наклонился вперёд, опершись на локти: — Потому что через десять лет ты убедишь его в том, что он действительно король. Будешь учить его принимать поклоны, раздавать указы и требовать, чтобы все называли его «Ваше Величество». Пьеро на мгновение замер, переваривая эту мысль. Его огромные глаза расширились ещё больше, а на лице появилось выражение искреннего озарения: — А он не король? — искренне задумался Пьеро, глядя то на малыша, то на Джестера. — Разве ребёнок, рождённый в цирке, не должен быть королём? Ведь цирк, это королевство чудес. — Пьеро! — хором воскликнули Джестер и Билетёр. — Что? — Пьеро искренне не понимал их реакции. — Не начинай и ты тоже… — Джестер провёл рукой по лицу, но уголки его губ дрогнули в улыбке. — Но… разве это плохо? — наконец произнёс Пьеро, и в его голосе прозвучала искренняя детская наивность. — Быть королём, это же прекрасно. Это значит защищать, заботиться, быть сильным… Разве не этому мы должны научить его?       В палатке повисла короткая пауза. Все посмотрели на Пьеро, и вдруг увидели не просто чудаковатого циркача, а того, кто говорил от чистого сердца. Даже Арлекин перестал кривляться и замер с открытым ртом.       Джестер издал короткий смешок, но тут же прикрыл рот рукой, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. — Пьеро, — мягко сказал он, — Ты забываешь одну важную деталь. Короли обычно не носят клоунские гримы и не жонглируют живыми ежами.       Пьеро задумчиво посмотрел на малыша, который в этот момент снова ухватился за его прядь волос и довольно заурчал. — Хорошо, — наконец сказал он, присаживаясь на место, кутая малыша в одеялко, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Пусть сам выбирает. Но я всё равно буду учить его быть сильным и благородным.       Арлекин, до этого момента молча наблюдавший за спором, не выдержал и расхохотался в голос. — Вот это я понимаю, мудрое решение! А теперь давайте всё-таки выберем нормальное имя, а не то, которое заставит нас через десять лет строить трон посреди манежа!       Билетёр, до этого момента сохранявший невозмутимость, слегка кашлянул, привлекая внимание. — Возможно, — произнёс он размеренно, — Нам стоит рассмотреть более нейтральные варианты. Без королевских ассоциаций и шутовских коннотаций.       На несколько секунд за столом наконец воцарилась редкая, серьёзная тишина. Даже Арлекин перестал придумывать новые способы испортить обсуждение, а Доктор закрыл книгу, словно признавая, что научные аргументы в данном случае уже не помогут. Только лампа над столом продолжала тихо потрескивать, разбрасывая по навесу мягкие золотистые отблески. — Если без шутов, королей и исторических персонажей, — задумчиво произнёс Джестер, лениво постукивая пальцами по деревянной столешнице, — тогда мне нравится Орион.       Арлекин уже открыл рот, собираясь возразить исключительно из принципа, однако неожиданно замолчал. — Орион? — переспросила девушка. — Красиво звучит, — пожал плечами Джестер. — И не вызывает ощущения, будто ребёнок должен немедленно основать собственное королевство или задолжать деньги половине Европы. — Созвездие охотника, — спокойно добавил Доктор, слегка наклонив голову. — Достаточно древний символ. И достаточно известный. И при этом без лишних ассоциаций.       Билетёр некоторое время молчал, словно проверяя имя по какому-то внутреннему списку критериев, после чего медленно кивнул. — Приемлемо, — для Билетёра это уже можно было считать восторженным одобрением.       Девушка посмотрела на малыша. Тот по-прежнему был полностью сосредоточен волосах и руках Пьеро и, судя по выражению маленькой мордочки, считал эту задачу гораздо важнее собственного будущего имени. — Орион… Орион… — тихо повторила девушка.       Имя неожиданно показалось правильным. Не потому, что его предложили на выбор. А потому, что оно каким-то странным образом принадлежало им всем.       Она посмотрела на ребёнка.       В чертах его маленького лица уже сейчас можно было уловить что-то знакомое:       Светлые волосы напоминали Пьеро. Изогнутые коготки достались явно от Билетёра. Некоторые движения удивительно походили на Арлекина. В выражении глаз временами мелькало что-то от Джестера. А спокойствие, с которым малыш сейчас наблюдал за происходящим хаосом, подозрительно напоминало Билетёра. Иногда ей казалось, что невозможно поверить, что все эти несовместимые существа действительно сумели создать одну новую жизнь. Но Орион лежал прямо перед ней. Живое доказательство того, что невозможное иногда всё же происходит. — Мне нравится, это имя… — сказала девушка с лёгкой улыбкой.       Все взгляды почти одновременно повернулись к Пьеро. Длинная прядь его волос всё ещё находилась в цепких ладошках ребёнка, а сам он несколько секунд задумчиво смотрел то на малыша, то куда-то за пределы навеса, где над шатрами уже начинали появляться первые звёзды. — Орион… — медленно повторил он. В его голосе не было привычного восторга, с которым он отстаивал Рори или Регулуса. Наоборот, имя прозвучало неожиданно спокойно и мягко. — Да, — наконец произнёс он и осторожно коснулся кончиком когтя маленькой ладони сына. — Мне нравится Орион. — Серьёзно? Ты так быстро согласился? — удивлённо моргнул Джестер. — А почему нет? — искренне удивился Пьеро. — Обычно ты сегодня спорил гораздо дольше.       Пьеро посмотрел на ребёнка, который именно в этот момент довольно заурчал и крепче вцепился в его волосы. — Потому что ему подходит.       Несколько секунд все молчали, прислушиваясь к этому странному ощущению, которое иногда возникает совершенно неожиданно, когда после долгих споров правильный ответ вдруг оказывается удивительно простым. — Значит, решено? — спросила девушка. — Решено, — одновременно ответили Доктор и Билетёр. — Решено, — подтвердил Джестер.       Арлекин театрально вздохнул. — Ну вот, опять Пьеро получил своё. Но должен признать, имя и правда неплохое. Хотя Пульчинелла звучало бы гораздо эффектнее… — Арлекин, — хором сказали все, и под навесом вновь раздался дружный смех.       Девушка смотрела на эту сцену, и её сердце наполнялось теплом. Совсем недавно эти существа чуть было не потеряли её и ребёнка. Совсем недавно они сутками не отходили от чёрно‑розовой палатки, оберегая её беременность, а после практически скорбели над операционным столом с её телом. А теперь спорили о том, можно ли назвать ребёнка Пульчинеллой, «тартильей» или Маленьким Королём.       Девушка заметила это совершенно случайно.       Пока остальные ещё обсуждали имя, спорили о созвездиях и шутили над Арлекином, её взгляд скользнул по лицам сидящих за столом.       Пьеро смотрел на ребёнка с привычным, почти болезненным обожанием. В этом уже не было ничего удивительного.       Удивительным было другое.       Доктор незаметно наблюдал за малышом поверх раскрытой книги всякий раз, когда думал, что на него никто не смотрит.       Билетёр, сохранявший свою безупречную осанку и невозмутимость, уже несколько раз машинально поправлял сползавшее покрывальце на крошечных ногах ребёнка.       Даже Арлекин, который последние два часа изображал из себя исключительно идиота, каждый раз автоматически подставлял руку, когда хвост малыша опасно приближался к краю стола.       А Джестер…       Джестер вообще делал вид, будто происходящее его совершенно не касается. Однако девушка успела заметить, что каждый раз, когда ребёнок издавал хоть какой-нибудь звук, фиолетоволосый шут первым поворачивал голову. Всегда. Без единого исключения.       Она посмотрела на малыша. Тот совершенно не интересовался происходящим спором. Пока взрослые обсуждали его судьбу, малыш уже сосредоточенно жевал и слюнявил собственный хвост, и выглядел при этом абсолютно довольным жизнью. — Знаете, — наконец произнесла девушка, вытирая выступившие от смеха слёзы, — Мне кажется, ему самому совершенно всё равно, как его назовут. Главное, чтобы его любили.       Словно услышав её слова, ребёнок поднял голову и неожиданно издал звонкий довольный звук, удивительно похожий на звон цирковых бубенцов. После чего немедленно попытался укусить палец Пьеро. — Видите? — победно заявил Арлекин, вскакивая со стула и указывая на младенца так, будто только что выиграл важнейший спор в своей жизни. — Это определённо Пульчинелла. — Нет! — вновь последовал хоровой ответ. — Хорошо, хорошо, — Арлекин поднял руки в знак капитуляции, хотя широкая ухмылка на его лице ясно говорила, что сдаваться он совершенно не собирается. Поднявшись со своего места, он подошёл к Пьеро и ловко подхватил ребёнка на руки, словно нашкодившего котёнка, который случайно оказался главным объектом семейного совета. — Но я всё равно считаю, что моё предложение было лучшим, — он подмигнул малышу. — Хотя Орион тоже ничего. Для начала. И всё же я всё ещё настаиваю, что второе имя должно быть Пульчинелла, — добавил Арлекин, усмехнувшись. — Ни в коем случае, — строго ответил Билетёр. — Тогда хотя бы в документах мелким шрифтом. — Арлекин. — Ладно-ладно. Но я не сдаюсь.       И судя по тому, что ребёнок именно в этот момент громко чихнул прямо в лицо Арлекина, маленький монстр придерживался совершенно противоположного мнения. Пьеро же, глядя на эту картину, расплылся в самой счастливой улыбке, какую только можно было представить, и тихо произнёс: — Добро пожаловать в цирк, Орион. Добро пожаловать домой.       На несколько секунд за столом стало удивительно тихо. Никто не спорил. Никто не шутил. Даже Арлекин промолчал.       Потому что впервые за долгое время каждому из них одновременно пришла в голову одна и та же мысль:       Ребёнок выжил. Девушка выжила. Всё закончилось. И теперь у их странной цирковой семьи появился сын. Их общий сын.       Но буквально через пару минут, Арлекин снова завёл шарманку про второе имя. И за столом снова раздался дружный смех.       Девушка оглядела сидящих вокруг стола существ. Арлекин продолжал спорить о Пульчинелле. Джестер смеялся над ним. Билетёр уже пытался выяснить, нужно ли официально заносить имя в цирковые документы. Доктор что-то записывал в свой журнал. Пьеро не сводил взгляда с сына. И впервые за всё время, проведённое в цирке, ей показалось, что это место действительно стало домом.